Главная » 2019 » Май » 18 » М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 020
16:51
М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 020

***    

***   Михаил Салтыков-Щедрин в молодости..             


  

  
XIV. ЖИТЬЕ В МОСКВЕ

  
  
  
   Москва того времени была центром, к которому тяготело все неслужащее поместное русское дворянство. Игроки находили там клубы, кутилы дневали и ночевали в трактирах и у цыган, богомольные люди радовались обилию церквей; наконец, дворянские дочери сыскивали себе женихов. Натурально, что матушка, у которой любимая дочь была на выданье, должна была убедиться, что как-никак, а поездки в Москву на зимние месяцы не миновать.
   Семья наша выезжала из деревни по первопутке. Климатические условия в то время, сколько помнится, были постояннее, нежели нынче, и обыкновенно в половине ноября зима устанавливалась окончательно. Снимались мы целым домом, с большим количеством прислуги, с запасом мороженой провизии и даже с собственными дровами. Для всего этого требовалась целая вереница подвод, которые отправлялись заранее. Уезжая, в господском доме приказывали заколотить оба крыльца, закрыть ставни, а остающуюся прислугу, с ключницей во главе, размещали как попало по флигелям.
   В Москве у матушки был свой крепостной фактотум, крестьянин Силантий Стрелков, который заведовал всеми ее делами: наблюдал за крестьянами и дворовыми, ходившими по оброку, взыскивал с них дани, ходил по присутственным местам за справками, вносил деньги в Опекунский совет, покупал для деревни провизию и проч. Это был честный и довольно зажиточный человек, ремеслом шорник, и даже имел собственную шорную мастерскую. Но жизнь его была, как говорится, чисто сибирная, потому что матушка не давала ему ни отдыху, ни сроку. С утра до вечера слонялся он по городу, разыскивая недоимщиков и выполняя разнообразнейшие комиссии. Когда матушка на короткое время приезжала в Москву, то останавливалась на постоялом дворе у Сухаревой, и тогда Стрелков только и делал, что приходил к ней или уходил от нее. Даже обед приносили ей от него и, разумеется, безвозмездно. Когда же мы стали ездить а Москву по зимам, то для него настал уже сущий ад.
   Матушка была нетерпелива и ежеминутно хотела знать положение дел, так что Стрелков являлся каждый вечер и докладывал. За все эти послуги ему никакого определенного жалованья не полагалось, разве изредка матушка подарит синенькую или ситцу на платье его жене. Разумеется, эти скудные подачки не окупали даже расхода на извозчиков. Поэтому Стрелков, постоянно отрываемый от собственного дела, никогда настоящим образом опериться не мог и впоследствии кончил тем, что должен был объявить себя несостоятельным.
   Перед нами, детьми, он не стеснялся и часто горько жаловался на матушку.
   Стрелков заранее нанимал для нас меблированную квартиру, непременно в одном из арбатских переулков поближе к дедушке. В то время больших домов, с несколькими квартирами, в Москве почти не было, а переулки были сплошь застроены небольшими деревянными домами, принадлежавшими дворянам средней руки (об них только и идет речь в настоящем рассказе, потому что так называемая грибоедовская Москва, в которой преимущественно фигурировал высший московский круг, мне совершенно неизвестна, хотя, несомненно, что в нравственном и умственном смысле она очень мало разнилась от Москвы, описываемой мною). Некоторые из владельцев почему-нибудь оставались на зиму в деревнях и отдавали свои дома желающим, со всей обстановкой. Это были особнячки, из которых редкий заключал в себе более семи-восьми комнат. В числе последних только две-три "чистых" комнаты были довольно просторны; остальные можно было, в полном смысле слова, назвать клетушками. Парадное крыльцо выходило в тесный и загроможденный службами двор, в который въезжали с улицы через деревянные ворота. Об роскошной и даже просто удобной обстановке нечего было и думать, да и мы - тоже дворяне средней руки не претендовали на удобства. Мебель большею частью была сборная, старая, покрытая засиженной кожей или рваной волосяной материей.
   В этом крохотном помещении, в спертой, насыщенной миазмами атмосфере (о вентиляции не было и помина, и воздух освежался только во время топки печей), ютилась дворянская семья, часто довольно многочисленная. Спали везде - и на диванах, и вповалку на полу, потому что кроватей при доме сдавалось мало, а какие были, те назначались для старших. Прислуга и дневала и ночевала на ларях, в таких миниатюрных конурках, что можно было только дивиться, каким образом такая масса народа там размещается. "Зиму как-нибудь потеснимся; в Москве и бог простит", - утешали себя наезжие, забывая, что и в деревне, на полном просторе, большинство не умело устроиться.
   Прибавьте к этому целые вороха тряпья, которое привозили из деревни и в течение зимы накупали в Москве и которое, за неимением шкафов, висело на гвоздиках по стенам и валялось разбросанное по столам и постелям, и вы получите приблизительно верное понятие о среднедворянском домашнем очаге того времени.
   - Хорошо еще, что у нас малых детей нет, а то бы спасенья от них не было! - говорила матушка. - Намеднись я у Забровских была, там их штук шесть мал мала меньше собралось - мученье! так между ног и шныряют! кто в трубу трубит, кто в дуду дудит, кто на пищалке пищит!
   Понятно, что в таком столпотворении разобраться было нелегко и недели две после приезда все ходили, как потерянные. Искали и не находили; находили и опять теряли. Для взрослых помещичьих дочерей - и в том числе для сестры Надежды - это было чистое мученье. Они рвались выезжать, мечтали порхать на балах, в театрах, а их держали взаперти, в вонючих каморках, и кормили мороженою домашнею провизией.
   - Да когда же наконец? - слышались с утра до вечера сестрицыны жалобы. - Хоть бы в театр съездили.
   - Нельзя в театр, надо сперва визиты сделать; коли дома скучно, ступай к дедушке.
   - Вот еще! что я там забыла!
   - Ну, жди.
   Единственные выезды, которые допускались до визитов, - это в модные магазины. В магазине Майкова, в гостином дворе, закупались материи, в магазине Сихлер заказывались платья, уборы, шляпки. Ввиду матримониальных целей, ради которых делался переезд в Москву, денег на наряды для сестры не жалели.
   Наконец все кое-как улаживается. К подъезду подают возок, четвернею навынос, в который садится матушка с сестрой - и очень редко отец (все знакомые сразу угадывали, что он "никакой роли" в доме не играет).
   Начинаются визиты. В начале первой зимы у семьи нашей знакомств было мало, так что если б не три-четыре семейства из своих же соседей по именью, тоже переезжавших на зиму в Москву "повеселиться", то, пожалуй, и ездить было бы некуда; но впоследствии, с помощью дяди, круг знакомств значительно разросся, и визитация приняла обширные размеры.
   Когда все визиты были сделаны, несколько дней сидели по утрам дома и ждали отдачи. Случалось, что визитов не отдавали, и это служило темой для продолжительных и горьких комментариев. Но случалось и так, что кто-нибудь приезжал первый - тогда на всех лицах появлялось удовольствие.
   Из новых знакомств преимущественно делались такие, где бывали приглашенные вечера, разумеется, с танцами, и верхом благополучия считалось, когда можно было сказать:
   - У нас все вечера разобраны, даже в театр съездить некогда.
   Или:
   - Ах, эта Балкина! пристает, приезжай, к ней по середам. Помилуйте, говорю, Марья Сергевна! мы и без того по середам в два дома приглашены! - так нет же! пристала: приезжай да приезжай! Пренеотвязчивая.
   Словом сказать, машина была пущена в ход, и "веселье" вступало в свои права на целую зиму.
   Утро в нашем семействе начинал отец. Он ежедневно ходил к ранней обедне, которую предпочитал поздней, а по праздникам ходил и к заутрене.
   Еще накануне с вечера он выпрашивал у матушки два медных пятака на свечку и на просвиру, причем матушка нередко говаривала:
   - И на что тебе каждый день свечку брать! Раз-другой в неделю взял - и будет!
   Замечание это, разумеется, полагало начало бурной домашней сцене, что, впрочем, не мешало ему повторяться и впредь в той же силе.
   Возвращается отец около осьми часов, и в это же время начинает просыпаться весь дом. Со всех сторон слышатся вопли:
   - Сашка! Анютка! где вы запропастились? куда вас черт унес! - кричит матушка.
   - Ариша! где моя кофта? - взывает сестра своей фрейлине.
   - Марфа! долго ли же мне не мыться? - жалуется Коля.
   - Ах, хамки проклятые! да убирайте же в зале! наслякощено, нахламощено. Где Конон? Чего смотрит? Степан где? Мы за чай, а они пыль столбом поднимать!
   Поднимается беготня. Девушки снуют взад и вперед, обремененные кофтами, юбками, умывальниками и проч. По временам раздается грохот разбиваемой посуды.
   - Бейте шибче! - слышится голос отца из кабинета, - что разбили?
   - Ничего, сударь!
   - Как ничего! сказывайте, кто разбил? Что? - допрашивает матушка.
   И так далее.
   Наконец, кой-как шум угомоняется. Семейство сбирается в зале около самовара. Сестра, еще не умытая, выходит к чаю в кофте нараспашку и в юбке.
   К чаю подают деревенские замороженные сливки, которые каким-то способом умеют оттаивать.
   - Вот белый хлеб в Москве так хорош! - хвалит матушка, разрезая пятикопеечный калач на кусочки, - только и кусается же! Что, каково нынче на дворе? - обращается она к прислуживающему лакею.
   - Сегодня, кажется, еще лютее вчерашнего мороз.
   - Ах, прах побери! всех кучеров переморозили. Что Алемпий? как?
   - Гусиным жиром и уши, и нос, и щеки мазали. Очень уж шибко захватило.
   - А он бы больше дрыхнул на козлах. Сидит да носом клюет. Нет чтобы снегом потереть лицо. Как мы сегодня к Урсиловым поедем, и не придумаю!
   - Ах, маменька, непременно надо ехать! Я уж мазурку обещала! - настаивает сестра.
   - Знаю, что надо... Этот там будет... предмет-то твой...
   - Какой же это предмет... старик!
   - Ну, что за старик! Кабы он... да я бы, кажется, обеими руками перекрестилась! А какая это Соловкина - халда: так вчера и вьется около него, так и юлит. Из кожи для своей горбуши Верки лезет! Всех захапать готова.
   - Мне, маменька, какое платье сегодня готовить?
   - А барежевое диконькое... нечего очень-то рядиться! Не бог знает какое "паре" (pare), простой вечерок... Признаться сказать, скучненько-таки у Урсиловых. Ужинать-то дадут ли? Вон вчера у Соловкиных даже закуски не подали. Приехали домой голодные.
   - По-моему, уж совсем лучше ужинать не подавать, чем намеднись у Голубовицких сосиски с кислой капустой!
   - Что ж, сосиски, ежели они...
   - Ну, нет! я и не притронулась. Да, чтоб не забыть; меня, маменька, вчера Обрящин спрашивал, можно ли ему к нам приехать? Я... позволила...
   - Пускай ездит. Признаться сказать, не нравится мне твой Обрящин. Так, фордыбака. Ни наследственного, ни приобретенного, ничего у него нет. Ну, да для счета и он сойдет.
   Начинают судачить вплотную. Перебирают по очереди всех знакомых и не обретают ни одного достойного. Наконец, отдавши долг темпераменту, расходятся по углам до часа.
   В час или выезжают, или ожидают визитов. В последнем случае сестра выходит в гостиную, держа в одной руке французскую книжку, а в другой - ломоть черного хлеба (завтрака в нашем доме не полагается), и садится, поджавши ноги, на диван. Она слегка нащипывает себе щеки, чтобы они казались румяными.
   Чу, кто-то приехал.
   Входит Конон и возглашает:
   - Петр Павлыч Обрящин!
   Сестра поспешно прячет хлеб в ящик стола и оправляется.
   - А! мсьё Обрящин! садитесь! Maman сейчас придет.
   Обрящин - молодой человек, ничем особенно не выдающийся. Он тоже принадлежит к среднему дворянству, а состояние имеет очень умеренное. Но так как он служит в канцелярии московского главнокомандующего (так назывался нынешний генерал-губернатор), то это открывает ему доступ в семейные дома. Как на завидную партию никто на него не смотрит, но для счета, как говорит матушка, и он пользуется званием "жениха". Многие даже заискивают в нем, потому что он, в качестве чиновника канцелярии, имеет доступ на балы у главнокомандующего; а балы эти, в глазах дворян средней руки, представляются чем-то недосягаемым. Одет чистенько, танцует все танцы и крошечку болтает по-французски.
   - Мсьё Обрящин! - восклицает, в свою очередь, матушка, появляясь в дверях, - вот обрадовали!
   Начинается светский разговор.
   - Не правда ли, как вчера у Соловкиных было приятно! - говорит матушка, - и какая эта Прасковья Михайловна милая! Как умеет занять гостей, оживить!
   - Помилуйте! дает вечера, а в квартире повернуться негде! - отвечает Обрящин.
   - Мы, приезжие, и все так живем. И рады бы попросторнее квартирку найти, да нет их. Но Верочка Соловкина - это очарование!
   - Горбатое!
   - Ах, какой вы критикан, сейчас заметите! Правда, что у нее как будто горбик, но зато личико, коса... ах, какая коса!
   - От цирульника Остроумова с Горохового-Поля. Волосы покупает у цирульника, а наряды шьет в Хамовниках у мадам Курышкиной.
   - Однако попасться к вам на язычок... А я так слышала, что Верочка и вы...
   Матушка грозит Обрящину пальчиком и шаловливо приговаривает:
   - Мовёшка!
   - Увольте, ради Христа! - отрекается молодой человек, - что называется, ни кожи...
   - Ах, оставьте! с вами просто опасно! Скажите лучше, давно вы были у нашего доброго главнокомандующего?
   - Не далее как на прошлой неделе, он вечерок давал. Были только свои... Потанцевали, потом сервировали ужин... Кстати: объясните, отчего Соловкина только через раз дает ужинать?
   - А вы и это заметили... Злой вы! Ну, зато в следующий раз покушаете. А на балах у главнокомандующего вы тоже бываете? Я слышала, это волшебство!
   - Особенной роскоши нет, напротив, все очень просто... Но эта простота!.. В том-то весь и секрет настоящих вельмож, что с первого взгляда видно, что люди каждый день такой "простотой" пользуются!
   - И нам князь Колюшпанский обещал приглашение достать...
   - Но отчего же вы не обратились ко мне? я бы давно с величайшей готовностью... Помилуйте! я сам сколько раз слышал, как князь [Подразумевается князь Дмитрий Владимирович Голицын, тогдашний московский главнокомандующий. (Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина.)] говорил: всякий дворянин может войти в мой дом, как в свой собственный...
   - Ну, всякий не всякий...
   - Конечно, не всякий - это только faГon de parler... [слова] Но вы... разве тут может быть какое-нибудь сомнение!
   - Благодарю вас. Так вы постараетесь?
   - Непременно-с.
   Поболтавши еще минут пять, Обрящин откланивается. На смену является Прасковья Михайловна Соловкина с дочерью, те самые, которых косточки так тщательно сейчас вымыли.
   - Ах, Прасковья Михайловна! Вера Владимировна! вот обрадовали!
   - Верочка! quelle charmante surprise! [Какой прекрасный сюрприз!].
   - Не говорите! И то хотела до завтра отложить... не могу! Так я вас полюбила, Анна Павловна, так полюбила! Давно ли, кажется, мы знакомы, а так к вам и тянет!
   - И нас взаимно. Знаете ли, есть что-то такое... сродство, что ли, называется... Иногда и не слыхивали люди друг о дружке - и вдруг...
   - Вот именно это самое.                                                        
   Дамы целуются; девицы удаляются в зал, обнявшись ходят взад и вперед и шушукаются. Соловкина - разбитная дама, слегка смахивающая на торговку; Верочка, действительно, с горбиком, но лицо у нее приятное. Семейство это принадлежит к числу тех, которые, как говорится, последнюю копейку готовы ребром поставить, лишь бы себя показать и на людей посмотреть.
   - А у нас сейчас мсьё Обрящин был, - возвещает матушка, - ах, какой милый!
   - Не знаю... не люблю я его! - отвечает Соловкина, предчувствуя, что шла речь о ее вчерашнем вечере.
   - Что так?
   - Да наглый. Втерся к нам уж и сама не знаю как... ест, пьет...
   - А он об вас с таким участием... Между нами: Верочка, кажется, очень ему нравится...
   - Далеко кулику до Петрова дня!
   - Но почему ж бы?..
   - Да так.
   - Он нам обещал приглашение на первый бал к главнокомандующему достать.
   - Будете ждать, долго не дождетесь. Он в прошлом году целую зиму нас так-то водил.
   - Да ведь он туда вхож?
   - В лакейской дежурит.
   - Ах, что вы! будто уж и в лакейской! А впрочем, не он, так другой достанет. А какое на Верочке платье вчера прелестное было! где вы заказываете?
   - Там же, где и все. Бальные - у Сихлерши, попроще - у Делавос...
   - А я слышала, в Хамовниках, портниха Курышкина есть...
   Соловкина слегка зеленеет, но старается казаться равнодушною.
   - Не знаю, не слыхала такой, - говорит она сквозь зубы.
   - Не говорите, Прасковья Михайловна! и между русскими бывают... преловкие! Конечно, против француженки...
   - Я у русских не заказываю.
   - В Петербурге Соловьева - даже гремит.
   - Не знаю, не знаю, не знаю.
   Соловкина окончательно зеленеет и сокращает визит.
   - Итак, до свидания, - говорит она, поднимаясь. - До пятницы.
   - Ваши гости. Да что ж вы так скоро? посидели бы!
   - И рада бы, да не могу... Аншантё! До пятницы. Дочку привозите. Мсьё Обрящин будет! - в заключение язвит гостья на прощанье.                                                                               
   За Соловкиными следуют Голубовицкие, за Голубовицкими - Мирзохановы и т. д. Все остаются по нескольку минут, и со всеми ведется светский разговор одинакового пошиба. Около трех часов, если визиты перемежились, матушка кричит в переднюю:
   - Не принимать никого! обедать!
   Но иногда случается, что, вследствие этой поспешности, приходится отказать интересному кавалеру; тогда происходят сцены раскаянья, что слишком рано поспешили закрыть утро.
   - Это все ты! - укоряет матушка отца, - обедать да обедать! Кто нынче в три часа обедает!
   И затем, обращаясь заочно к интересующему гостю, продолжает:
   - И лукавый его в эту пору принес! Кто в четвертом часу с визитами ездит! Лови его теперь! Рыскает по Москве, Христа славит.
   Обед представлял собой подобие малиновецкого и почти сплошь готовился из деревенской провизии. Даже капусту кислую привозили из деревни и щи варили, в большинстве случаев, с мерзлой бараниной или с домашней птицей.
   Говядину покупали редко и тоже мерзлую. Дурной был обед, тяжелый, малопитательный. Впрочем, так как сестра, и без того наклонная к тучности, постоянно жаловалась, что у ней после такого обеда не стягивается корсет, то для нее готовили одно или два блюда полегче. За обедом повторялись те же сцены и велся тот же разговор, что и в Малиновце, а отобедавши все ложились спать, в том числе и сестра, которая была убеждена, что послеобеденный сон на весь вечер дает ей хороший цвет лица.
   Этого "хорошего цвета лица" она добивалась страстно и жертвовала ради него даже удобствами жизни. Обкладывала лицо творогом, привязывала к щекам сырое говяжье мясо и, обвязанная тряпками, еле дыша, ходила по целым часам.     
 

                Читать   дальше   ...    

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

«Пешехонская сторона Салтыкова-Щедрина».

***

 

***

***   М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 001

***    М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 002 

***  М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 003

***    М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 004

***   М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 005    

***   М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА.006

***  М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 007  

***    М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 008 

***    М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 009

***      М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 010  

***    М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 011

***   М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 012 

***    М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 013

***       М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 014     

***   М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 015

***     М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 016  

***    М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 017 

***     М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 018 

***    М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 019 

***    М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 020

***   М.Е. Салтыков-Щедрин. ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКОГО ДВОРЯНИНА. 021 

***   Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. ... Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил

***

***

***

***

***

***

***

*** ПОДЕЛИТЬСЯ

 

***

***

*** 

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

 

 

Страницы книги. На страже Родины.(Из истории РККА) 1980 год издания.

 

***

*** Страницы КНИГИ " На страже Родины" здесь

 

***

*** 

***    ... Читать дальше »

***

***   

***   

***     Библиография. Кондратьев Вячеслав Леонидович

***           ТЫ ПРОШЕЛ СТОВЕРСТЫЙ ПУТЬ… Вячеслав Кондратьев

***   ОВСЯННИКОВСКИЙ ОВРАГ, Рассказ, Вячеслав Кондратьев 01 

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 110 | Добавил: iwanserencky | Теги: книга, ЖИТИЕ НИКАНОРА ЗАТРАПЕЗНОГО, ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА, Салтыков-Щедрин, двух генералов прокормил, Повесть о том, ПОШЕХОНСКИЙ ДВОРЯНИН, проза, как один мужик, Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, литература, М.Е. Салтыков-Щедрин | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: