Главная » 2022 » Март » 5 » Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 058. 4.  ПОДРУГИ. 5.  КАК ЖАН ДЕ ЛАФОНТЕН НАПИСАЛ СВОЮ ПЕРВУЮ СКАЗКУ.6.ЛАФОНТЕН ВЕДЕТ ПЕРЕГОВОРЫ.
05:00
Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 058. 4.  ПОДРУГИ. 5.  КАК ЖАН ДЕ ЛАФОНТЕН НАПИСАЛ СВОЮ ПЕРВУЮ СКАЗКУ.6.ЛАФОНТЕН ВЕДЕТ ПЕРЕГОВОРЫ.

***

 Королева приоткрыла рот, собираясь ответить; под ледяною рукой, которой она коснулась лица, лились горячие капли пота.
 – Было восемь часов, – продолжала бегинка. – Король с легким сердцем сидел за ужином; вокруг него были песни, веселые крики, полные до краев стаканы; под балконами горланил народ; швейцарцы, мушкетеры, гвардейцы бродили по городу, и хмельные студенты, встречаясь с ними, принимались качать их. Этот шум народного ликования испугал новорожденного дофина, и он тихонько плакал на руках у своей нянюшки, госпожи Гозак. И если б он открыл глаза, то его взору предстали бы две короны в глубине колыбели.
 Вдруг ваше величество пронзительно вскрикнули, и к вашему изголовью подошла Перон. Врачи обедали в отдаленной зале. Дворец стал пустынею, поскольку его заполнило слишком много народа; в нем не было ни заведенного порядка, ни часовых. Повивальная бабка, осмотрев ваше величество, закричала от удивления и, обняв вас, измученную и обезумевшую от боли, послала Ла Порта сказать королю, что королева желает видеть его величество.
 Ла Порт, как вам известно, был человек толковый и хладнокровный. Он не подошел к королю с видом испуганного слуги, чувствующего значительность приносимой им вести и жаждущего напугать ею; его новость, впрочем, не могла бы показаться королю страшной. И вот улыбающийся Ла Порт остановился у королевского кресла и произнес: «Ваше величество, королева исполнена счастья и была бы еще счастливее, если б могла увидеть ваше величество у себя».
 В этот день Людовик Тринадцатый за доброе пожелание отдал бы корону любому нищему. Веселый, оживленный, он поднялся из-за стола и сказал таким тоном, каким мог бы сказать Генрих Четвертый: «Господа, я иду к жене».
 Он вошел к вам, и Перон поднесла к нему второго наследника, который был такой же здоровенький и такой же красавчик, как первый. При этом она сказала: «Государь, господь не желает, чтобы во французском царствующем доме прекратилась мужская линия». Король, движимый горячим порывом, подбежал к этому второму ребенку, воскликнув: «Благодарю тебя, боже!»
Тут бегинка замолкла, заметив, что королева сильно страдает. Анна Австрийская, откинувшись в кресле, с опущенной головой, с остановившимся взглядом, слушала ее, очевидно не понимая того, что ей говорят: губы ее судорожно подергивались, как бы произнося молитвы, обращенные к богу, или призывая проклятия на голову этой безжалостней женщины.
 – Ах, не думайте, – горячо продолжала бегинка, – не думайте, что если во Франции оказался один дофин и если королева оставила второго ребенка прозябать вдалеке от королевского трона, не думайте, что она была дурной матерью! О нет, нет!.. Существуют люди, которым хорошо ведомо, сколько слез она пролила, которые могут сосчитать пылкие поцелуи, которыми она осыпала это бедное существо, утешая его за жалкую и скрытую во тьме жизнь, в силу государственной необходимости доставшуюся в удел близнецу Людовика Четырнадцатого.
 – Боже мой! Боже мой! – едва слышно прошептала королева.
 – Известно, – оживилась бегинка, – что король, увидев себя отцом двоих сыновей, сверстников, обладавших одинаковыми правами, проникся тревогой за судьбы Франции, за мир и спокойствие в своем королевстве. Известно, что вызванный во дворец Ришелье больше часа предавался раздумьям в кабинете его величества и в конце концов произнес следующий приговор:
 «Во Франции может быть лишь один дофин, родившийся, чтобы унаследовать трон после его величества. Господь бог послал нам еще одного, чтобы он мог наследовать первому. Но в настоящее время мы нуждаемся только в том, кто первый появился на свет; скроем же второго от Франции, как господь скрыл его поначалу от его державных родителей. Один наследник престола это мир и спокойствие государства; два претендента – это гражданская война и анархия».
 Королева, бледная, с сжатыми кулаками, резким движением поднялась с кресла.
 – Вы знаете слишком много, – произнесла она глухим голосом, – вы причастны к государственным тайнам. А друзья, которые вам их поведали, лжедрузья и предатели. Вы их сообщница в преступлении, которое здесь совершается. А теперь маску долой, или я прикажу дежурному офицеру взять вас под арест. О, я не боюсь этой тайны! Вы узнали ее и за это заплатите! Она застынет в вашей груди. И эта тайна, и ваша жизнь отныне принадлежат не вам!
 И Анна Австрийская с угрожающим жестом сделала несколько шагов в сторону бегинки.
 – Оцените же верность, честь, скромность покинутых вами друзей, сказала бегинка и сбросила маску.
 – Герцогиня де Шеврез! – воскликнула королева.
 – Единственная, кто разделяет с вами эту тайну.
 – Ах, – прошептала Анна Австрийская, – обнимите меня, герцогиня! Ведь недолго и убить старого друга, играя его роковыми печалями.
 И королева, склонив голову на плечо давней своей приятельницы, пролила поток горьких слез.
 – Как же вы еще молоды, – вполголоса произнесла г-жа де Шеврез, счастливая, вы можете плакать! 

 Глава 4.
 ПОДРУГИ

 Королева надменно посмотрела на герцогиню де Шеврез и сказала:
 – Вы произнесли, кажется, слово «счастливая», говоря обо мне. А между тем, герцогиня, я всегда думала, что на всем белом свете нет ни одного существа, которое было бы столь же обойдено счастьем, как французская королева.
 – Государыня, вы воистину мать всех скорбей. Но наряду с теми возвышенными терзаниями, о которых мы с вами, старинные приятельницы, разлученные людской злобой, только что говорили, наряду с этими бедствиями, связанными с тем, что вы – королева, у вас есть и кое-какие радости, правда, мало ощутимые вами, но порождающие в этом мире жгучую зависть.
 – Какие же? – спросила горестно Анна Австрийская. – Как можно произносить слово «радость», если вы сами только что утверждали, что и тело мое и дух нуждаются в целебных лекарствах?
 Госпожа де Шеврез задумалась на минуту, потом прошептала:
 – Какая, однако, пропасть отделяет королей от всех остальных!
 – Что вы хотите этим сказать?
 – Я хочу сказать, что они настолько далеки от грубой действительности, что забывают о нуждах, с которыми должны бороться другие. Они подобны тем обитателям африканских нагорий, которые на своих зеленых высотах, оживленных ручьями, со студеной, как лед, водою, не понимают, как это можно умирать от жажды и голода среди сожженной солнцем пустыни.
 Королева слегка покраснела; только теперь она поняла, о чем идет речь.
 – Как дурно с моей стороны, что я покинула вас! – воскликнула она.
 – Ах, государыня, говорят, что король унаследовал ненависть, которую питал ко мне его покойный отец. Король прогнал бы меня, если бы ему стало известно, что я во дворце.
 – Не скажу, герцогиня, чтобы король питал к вам особое расположение, – сказала в ответ королева. – Но я могла бы… как-нибудь скрытно…
 На лице герцогини промелькнула презрительная усмешка, встревожившая ее собеседницу.
 И королева поторопилась добавить:
 – Впрочем, вы очень хорошо сделали, что явились ко мне.
 – Благодарю вас, ваше величество.
 – Хотя бы для того, чтобы доставить мне радость наглядным опровержением слухов о вашей смерти.
 – Неужели говорили о том, что я умерла?
 – Со всех сторон.
 – Но мои сыновья не носили траура.
 – Вы ведь знаете, герцогиня, что двор без конца путешествует; мы не часто видим у себя господ д'Альбер де Люинь, ваших детей, и, кроме того, столько вещей ускользает от нас в сутолоке забот, среди которых мы постоянно живем.
 – Ваше величество не должны были верить слуху о моей смерти.
 – Почему бы и нет? Увы, все мы смертны: ведь вы видите, что и я, ваша меньшая сестра, как говорили мы когда-то, уже склоняюсь к могиле.
 – Если вы поверили в мою смерть, ваше величество, то вас, по всей вероятности, удивило, что, умирая, я не подала о себе весточки.
 – Но ведь смерть, герцогиня, порой приходит нежданно-негаданно.
 – О, ваше величество! Души, отягощенные тайнами, вроде той, о которой мы только что говорили, всегда испытывают потребность в освобождении от лежащего на них бремени, и эту потребность следует удовлетворить заранее. Среди дел, которые надлежит выполнить, готовясь к путешествию в вечность, указывают также и на необходимость привести в порядок бумаги.
 Королева вздрогнула.
 – Ваше величество, – сказала герцогиня, – в точности узнаете день моей смерти, и притом достовернейшим способом.
 – Как же это произойдет?
 – Не позже чем на следующий день после моей кончины вашему величеству будет доставлен четырехслойный конверт, и в нем вы обнаружите все, что осталось от нашей некогда столь таинственной переписки.
 – Вы не сожгли моих писем? – воскликнула с ужасом Анна.
 – О моя королева, лишь предатели жгут королевские письма.
 – Предатели?
 – Да, предатели. Или, вернее, они делают вид, что сжигают их, но в действительности хранят их у себя или продают за большие деньги…
 – Господи боже!
 – Тот, однако, кто хранит верность, прячет такие сокровища как можно дальше; затем в один прекрасный день он является к своей королеве и говорит: «Ваше величество, я старею, я тяжело болен, моя жизнь в опасности, и в опасности тайна, доверенная мне вашим величеством; возьмите же эту таящую опасность бумагу и сами, своими руками сожгите ее».
 – Бумага, в которой таится опасность? Какая же это бумага?
 – У меня только одна такая бумага, но действительно очень опасная!
 – О герцогиня, скажите, скажите же, что это такое?
 – Это записка… от второго августа тысяча шестьсот сорок четвертого года, в которой вы посылаете меня в Нуази-ле-Сек, чтоб повидать вашего милого и несчастного мальчика. Вашей рукою так и написано: «милого и несчастного мальчика».
 Воцарилась полная тишина. Королева мысленно измеряла глубину пропасти, г-жа де Шеврез расставляла свою западню.
 – Да, несчастный, очень, очень несчастный! – прошептала Анна Австрийская. – Какую печальную жизнь прожил этот бедный ребенок и как ужасно эта жизнь завершилась!
 – Разве он умер? – воскликнула герцогиня, и королева, несколько успокаиваясь, подумала, что ее удивление искренне.
 – Умер в чахотке, умер всеми забытый, увял, как цветок, поднесенный влюбленным и засунутый предметом его любви в глубину шкафа, чтобы укрыть его от нескромных глаз окружающих.
 – Значит, он умер! – повторила герцогиня опечаленным тоном, который, несомненно, мог бы обрадовать королеву, если бы в нем не слышалось нотки сомнения. – Умер в Нуази-ле-Сек?
 – Да, на руках у своего гувернера, несчастного, преданного слуги, который ненамного пережил его.
 – Само собою понятно: нелегко снести такую печаль и жить с такой тайной в груди.
 Королева не удостоила заметить иронию этих слов. Г-жа де Шеврез продолжала:
 – Несколько лет назад, государыня, я справлялась в самом Нуази-ле-Сек о судьбе этого столь несчастного мальчика. Там его не считали умершим, вот почему я не сразу прониклась скорбью вместе с вашим величеством. О, разумеется, если б я поверила этому слуху, никогда ни один намек на это горестное событие не пробудил бы законнейшую печаль в вашем сердце, ваше величество.
 – Вы говорите, что в Нуази-ле-Сек ребенка не считали умершим?
 – Нет, ваше величество.
 – Что же там говорили?
 – Говорили… Но, разумеется, это плод заблуждения.
 – Все же скажите, что вы там слышали.
 – Говорили, что как-то вечером – это было в начале тысяча шестьсот сорок пятого года – величественная и красивая женщина (что было замечено, несмотря на маску и плащ, которые скрывали ее), несомненно, знатная дама, даже очень знатная дама, приехала в карете на перекресток дорог, тот самый, на котором, как вам известно, я дожидалась вестей о молодом принце, когда ваше величество благоволили меня туда посылать.
 – И?
 – И гувернер привел мальчика к этой даме.
 – Дальше!
 – На следующий день гувернер с мальчиком уехали из местечка.
 – Видите ли, этот рассказ правдив; но бедный ребенок умер внезапно, что часто случается с детьми в возрасте до семи лет. По словам врачей, жизнь их в эти годы держится на волоске.
 – То, что говорит ваше величество, – истина; никто не знает этого лучше, чем вы, никто не верит этому столь же безгранично, как я. Но заметьте, тут есть одна странность…
 «Что еще?» – подумала королева.
 – Лицо, сообщившее мне эти подробности, лицо, ездившее справляться о здоровье ребенка…
 – Вы кому-нибудь доверили подобное – поручение?
 О, герцогиня!
 – Некто немой, как ваше величество, немой, как я; предположим, что этим некто была я сама. Это лицо, проезжая через некоторое время в Турень…
 – В Турень?
 – Узнало и гувернера и мальчика… простите, этому лицу, разумеется, лишь так показалось, что оно узнало обоих. Оба были живы, веселы и здоровы, оба цвели, один в дни своей бодрой, полной сил старости, другой в нежные дни первой юности. Судите же после этого, можно ли доверять слухам? Можно ли в нашем подлунном мире верить чему бы то ни было? Но я утомляю ваше величество. О, я совсем не хотела этого, и я сейчас же откланяюсь, принеся еще раз уверения в моей почтительнейшей преданности, ваше величество.
 – Останьтесь! Поговорим немного о вас.
 – Обо мне? О государыня, не опускайте столь низко свой взор.
 – Почему же? Разве вы не стариннейшая моя приятельница… Разве вы сердитесь на меня, герцогиня?
 – Я? Господи боже! У меня нет к этому оснований.
 Неужели я явилась бы к вам, будь у меня причина сердиться на вас?
 – Годы одолевают нас, герцогиня; мы должны теснее сплотиться в борьбе против грозящей нам смерти.
 – Ваше величество, вы осыпаете меня милостями, произнося такие ласковые слова.
 – Никто не любил меня так, никто мне так не служил, как вы, герцогиня.
 – Ваше величество помнит об этом?
 – Всегда… Герцогиня, я хочу от вас доказательства дружбы.
 – Всем своим существом я ваша, ваше величество!
 – Но где же доказательство дружбы?
 – Какое?
 – Обратитесь ко мне с какой-нибудь просьбой.
 – С просьбой?
 – О, я знаю, у вас самая бескорыстная, самая возвышенная, самая царственная душа.
 – Но хвалите меня чрезмерно, ваше величество, – сказала взволнованно герцогиня.
 – Я не в состоянии воздать вам хвалу, которая была бы равна вашим заслугам.
 – С возрастом под влиянием несчастий очень меняешься, ваше величество.
 – Да услышит вас бог, герцогиня!
 – Что это значит, ваше величество?
 – Это значит вот что: прежняя герцогиня, прекрасная, обожаемая Шеврез, ответила бы мне черной неблагодарностью. Она бы сказала: «Мне ничего не нужно от вас». Да будут в таком случае благословенны несчастья, если они изменили вас и вы теперь, быть может, ответите мне: «Принимаю».
 Взгляд и улыбка герцогини смягчились. Она была очарована королевой и не пыталась скрыть свои чувства.
 – Говорите же, моя дорогая, – продолжала королева, – чего вы желаете?
 – Итак, я должна высказаться?
 – Поскорей, не раздумывая.
 – Ваше величество можете принести мне несказанную радость, несравненную радость.
 – Ну, говорите же, – промолвила королева, слегка охладев вследствие проснувшегося в ней беспокойства. – Только не забывайте, моя дорогая Шеврез, что теперь надо мной стоит сын, как некогда стоял муж.
 – Я буду скромна, моя королева.
 – Называйте меня Анной, как прежде, это будет сладким напоминанием о несравненных днях юности.
 – Хорошо. Итак, моя обожаемая госпожа, моя милая Анна…
 – Ты еще помнишь испанский?
 – Конечно.
 – Тогда сообщи мне по-испански, чего ты хочешь.
 – Я хочу следующего: окажи мне честь и приезжай ко мне на несколько дней в Дампьер.
 – И это все? – воскликнула пораженная королева.
 – Да.
 – Только и всего?
 – Боже мой, разве вы не видите, что я прошу вас о неслыханном благодеянии? Если вы не видите этого, значит, вовсе меня не знаете. Принимаете ли вы мое приглашение?
 – Конечно, и от всего сердца.
 – О, как я признательна вам!
 – И я буду счастлива, – продолжала, все еще не вполне уверовав в искренность герцогини, Анна Австрийская, – если мое присутствие сможет оказаться полезным для вас.
 – Полезным! – воскликнула, смеясь, герцогиня. – О нет! Приятным, сладостным, радостным, да, тысячу раз да! Значит, вы обещаете?
 – Даю вам слово.
 Герцогиня схватила прекрасную руку королевы и покрыла ее поцелуями.
 «Она, в сущности, добрая женщина, – подумала королева, – и… ей свойственно душевное благородство».
 – Ваше величество, – задала вопрос герцогиня, – даете ли вы мне две недели?
 – Конечно. Но для чего?
 – Зная, что я в немилости, никто не хотел дать мне взаймы сто тысяч экю, которые мне нужны, чтобы привести в порядок Дампьер. Но теперь, лишь только станет известно, что эти деньги пойдут на то, чтобы принять ваше величество, парижские капиталы рекой потекут ко мне.
 – Так вот оно что, – сказала королева, ласково кивнув головой, – сто тысяч экю! Нужно сто тысяч экю, чтобы привести в порядок Дампьер?
 – Около этого.
 – И никто не хочет ссудить их вам?
 – Никто.
 – Если хотите, я их ссужу, герцогиня.
 – О, я не посмею.
 – Напрасно.
 – Правда?
 – Честное слово королевы. Сто тысяч экю – это, в сущности, не так уж много.
 – Разве?
 – Да, немного. Я знаю, что вы никогда не продавали ваше молчание за цену, которую оно стоит. Подвиньте мне этот стол, герцогиня, и я напишу вам чек для господина Кольбера; нет, лучше для господина Фуке, который гораздо любезнее и приятнее.
 – А платит ли он?
 – Если он не заплатит, заплачу я. Но это был бы первый случай, когда бы он мне отказал.
 Королева написала записку, вручила ее герцогине и простилась с ней, расцеловав ее напоследок.

 Глава 5.
 КАК ЖАН ДЕ ЛАФОНТЕН НАПИСАЛ СВОЮ ПЕРВУЮ СКАЗКУ

 Рассказ обо всех этих интригах нами исчерпан, и в трех последующих главах нашего повествования развернется непринужденная игра человеческого ума, столь многообразного в своих проявлениях.
 Быть может, и впредь мы не сможем обойтись в той картине, которую собираемся показать, без политики и интриг, но их пружины будут скрыты так глубоко, что читатель увидит лишь цветы и роскошную живопись, ибо дело будет обстоять здесь точно так же, как в балагане на ярмарке, где великана, шагающего по подмосткам, приводят в движение слабые ножки и хрупкие ручки запрятанного в его платье ребенка.
 Итак, мы возвращаемся в Сен-Манде, где суперинтендант по своему обыкновению принимает избранное общество эпикурейцев.
 С некоторых пор для хозяина наступили тяжелые дни. Всякий, войдя к нему, не может не почувствовать затруднений, испытываемых министром.
 Здесь не бывает больше многолюдных и шумных сборищ. Предлог, который приводит Фуке, – финансы, но, как остроумно заметил Гурвиль, не бывало еще предлога более лживого: тут нет и тени финансов. Правда, пока Ватель еще умудряется поддерживать репутацию дома.
 Между тем садовники и огородники, снабжающие своими припасами кухню, жалуются, что их разоряют, задерживая расчеты. Комиссионеры, поставляющие испанские вина, шлют письмо за письмом, тщетно прося об оплате счетов. Рыбаки, нанятые суперинтендантом на побережье Нормандии, прикидывают в уме, что, если бы с ними был произведен полный расчет, они смогли бы бросить рыбную ловлю и осесть на земле. Свежая рыба, которая позднее станет причиною смерти Вателя, больше не появляется.
 И все же в приемный день друзья г-на Фуке собрались у него в большем количестве, чем обычно. Гурвиль и аббат Фуке беседуют о финансах, иначе говоря, аббат берет у Гурвиля несколько пистолей взаймы. Пелисон, положив ногу на ногу, дописывает заключение речи, которой Фуке должен открыть парламент. И эта речь – настоящий шедевр, ибо Пелисон сочиняет ее для друга, то есть вкладывает в нее все то, над чем он не стал бы, разумеется, биться, если бы писал ее для себя. Вскоре из  глубины сада выходят Лафонтен и Лоре, спорящие о шутливых стихах.
 Художники и музыканты собираются возле столовой. Когда пробьет восемь часов, сядут ужинать. Суперинтендант никогда не заставляет дожидаться себя. Сейчас половина восьмого. Аппетит уже сильно разыгрался.
 После того как все гости наконец собрались, Гурвиль направляется к Пелисону, отрывает его от раздумий и, выведя на середину гостиной, двери которой тщательно закрыты, спрашивает у него:
 – Ну, что нового?
 Пелисон смотрит на него.
 – Я занял у своей тетушки двадцать пять тысяч ливров – вот чеки на эту сумму.
 – Хорошо, – отвечает Гурвиль, – теперь не хватает лишь ста девяноста пяти тысяч ливров для первого взноса.
 – Это какого же взноса? – спрашивает Лафонтен таким тоном, как если бы он задал свой обычный вопрос: «А читали ли вы Баруха?»
 – Ох уж этот мне рассеянный человек! – восклицает Гурвиль. – Ведь вы сами сообщили мне о небольшом поместье в Корбейле, которое собирается продать один из кредиторов господина Фуке; ведь это вы предложили всем друзьям Эпикура устроить складчину, чтобы помешать этому; вы говорили также, что продадите часть вашего дома в Шато-Тьери, чтоб внести свою долю, а теперь вы вдруг спрашиваете: «Это какого же взноса?»
 Эти слова Гурвиля были встречены общим смехом, заставившим покраснеть Лафонтена.
 – Простите, простите меня, – сказал он, – это верно; нет, я не забыл.
 Только…
 – Только ты больше не помнил об этом, – заметил Лоре.
 – Сущая истина. Он совершенно прав. Забыть и не помнить – это большая разница.
 – А вы принесли вашу лепту, – спросил Пелисон, – деньги за проданный вами участок земли?
 – Проданный? Нет, не принес.
 – Вы что же, так его и не продали? – удивился Гурвиль, знавший бескорыстие и щедрость поэта.
 – Моя жена не допустила этого, – отвечал Лафонтен.
 Раздался новый взрыв смеха.
 – Но ведь в Шато-Тьери вы ездили именно с этой целью?
 – Да, и даже верхом.
 – Бедный Жан!
 – Я восемь раз сменил лошадей. Я изнемог.
 – Вот это друг!.. Но там-то вы, надеюсь, отдохнули?
 – Отдохнул? Вот так отдых! Там у меня было довольно хлопот.
 – Как так?
 – Моя жена принялась кокетничать с тем, кому я собирался продать свой участок; этот человек отказался от покупки, и я вызвал его на дуэль.
 – Превосходно! И вы дрались?
 – Очевидно, нет.
 – Вы, стало быть, и этого толком не знаете?
 – Нет, нет; вмешалась моя жена со своею родней. В течение четверти часа я стоял со шпагой в руке, но между тем не был ранен.
 – А ваш противник?
 – Противник тоже. Он не явился на место дуэли.
 – Замечательно! – закричали со всех сторон. – Вы, должно быть, метали громы и молнии?
 – Разумеется! Там я схватил простуду, а когда вернулся домой, жена накинулась на меня с бранью.
 – Всерьез?
 – Всерьез! Она бросила в меня хлебом, понимаете, большим хлебом и попала мне в голову.
 – А вы?
 – А я? Я принялся швырять в нее и ее гостей всем, что нашел на столе; потом вскочил на коня, и вот я здесь.
 Нельзя было оставаться серьезным, слушая эту комическую героику. Когда ураган смеха несколько стих, Лафонтена спросили:
 – И это все, что вы привезли?
 – О нет. Мне пришла в голову превосходная мысль.
 – Выскажите ее.
 – Приметили ли вы, что у нас во Франции сочиняется множество игривых стишков?
 – Еще бы, – ответили хором присутствующие.
 – И что их мало печатают?
 – Совершенно верно; законы на этот счет очень суровы.
 – И я подумал, что редкий товар – ценный товар. Вот почему я принялся сочинять небольшую поэмку, в высшей степени вольную.
 – О, о, милый поэт!
 – В высшей степени непристойную.
 – О, о!
 – В высшей степени циничную.
 – Черт подери!
 – Я вставил в нее все словечки из обихода любви, которые только знаю, – говорил Лафонтен.
 Все хохотали до упаду, слушая, как славный поэт расхваливает свой товар.
 – И я постарался превзойти все написанное прежде меня Боккаччо, Аретино и другими мастерами этого жанра.
 – Боже мой! – вскричал Пелисон. – Да он заработает себе отлучение.
 – Вы и в самом деле так думаете? – наивно спросил Лафонтен. – Клянусь вам, я сделал это не для себя, а для господина Фуке.
 Столь великолепный довод окончательно развеселил присутствующих.
 – И, кроме того, – продолжал Лафонтен, потирая руки, – я продал первое издание этой поэмы за целые восемьсот ливров. Между тем за книги благочестивого содержания издатели платят вдвое дешевле.
 – Уж лучше бы вы состряпали, – заметил со смехом Гурвиль, – пару благочестивых книг.
 – Это хлопотно и недостаточно развлекательно, – спокойно сказал Лафонтен, – вот здесь, в этом мешочке, восемьсот ливров.
 С этими словами он вручил свой дар казначею эпикурейцев, Вслед за ним отдал свои пятьдесят ливров Лоре. Остальные также внесли кто сколько мог. Когда подсчитали, оказалось, что собрано сорок тысяч ливров.
 Еще не замолк звон монет, как суперинтендант вошел или, вернее, проскользнул в залу. Он был незримым свидетелем этой сцены. И он, который ворочал миллиардами, богач, познавший все удовольствия и все почести, какие только существуют на свете, этот человек с необъятным сердцем и творческим мозгом, переплавивший в себе, словно тигель, материальную и духовную сущность первого королевства в мире, знаменитый Фуке стоял, окруженный гостями, с глазами полными слез, и, погрузив в мешок с золотом и серебром свои тонкие белые пальцы, сказал мягким и растроганным голосом:
 – О жалкая милостыня, ты затеряешься в самой крошечной складке моего опустевшего кошелька, но ты наполнила до краев мое сердце, а его никто и ничто не в состоянии исчерпать. Спасибо, друзья, спасибо! – И так как он не мог расцеловать всех находившихся в комнате, у которых также навернулись на глаза слезы, он обнял Лафонтена со словами:
 – Бедненький мой! Из-за меня вас вздула жена, и из-за меня духовник наложит на вас отлучение.
 – Все это сущие пустяки: обожди ваши кредиторы годика два, я написал бы добрую сотню сказок; каждая из них была бы выпущена двумя изданиями, и ваш долг был бы оплачен!

 Глава 6.
 
ЛАФОНТЕН ВЕДЕТ ПЕРЕГОВОРЫ

 Фуке, сердечно пожав руку Лафонтену, сказал:
 – Мой милый поэт, сочините, прошу вас, еще сотню сказок и не только ради восьмидесяти пистолей за каждую, но и для того, чтобы обогатить нашу словесность сотней шедевров.
 – Но не думайте, – важничая, заявил Лафонтен, – что я принес господину суперинтенданту лишь эту идею и эти восемьдесят пистолей.
 – Лафонтен, никак, сегодня богач! – вскричали со всех сторон.
 – Да будет благословенна мысль, способная подарить меня миллионом или двумя, – весело произнес Фуке.
 – Вот именно, – согласился Лафонтен.
 – Скорее, скорее! – раздались крики присутствующих.
 – Берегитесь! – шепнул Пелисон Лафонтену. – До сих пор вы имели большой успех, но нельзя же перегибать палку.
 – Ни-ни, господин Пелисон, вы человек отменного вкуса, и вы сами выразите мне свое одобрение.
 – Речь идет о миллионах? – спросил Гурвиль.
 Лафонтен ударил себя в грудь и сказал:
 – У меня вот тут полтора миллиона.
 – К черту этого гасконца из Шато-Тьери! – воскликнул Лоре.
 – Вам подобало бы коснуться не кармана, а головы, – заметил Фуке.
 – Господин суперинтендант, – продолжал Лафонтен, – вы не генеральный прокурор, вы поэт.
 – Неужели? – вскричали Лоре, Конрар и прочие литераторы.
 – Я утверждаю, что вы поэт, живописец, ваятель, друг наук и искусств, но признайтесь, признайтесь сами, вы никоим образом не судейский!
 – Охотно, – ответил, улыбаясь, Фуке.
 – Если б вас захотели избрать в Академию, скажите, вы бы отказались от этого?
 – Полагаю, что так, да не обидятся на меня академики.
 – Но почему же, не желая входить в состав Академии, вы позволяете числить себя в составе парламента?
 – Вот как! – удивился Пелисон. – Мы говорим о политике.
 – Я спрашиваю, – продолжал Лафонтен, – идет или не идет господину Фуке прокурорская мантия?
 – Дело не в мантии, – возразил Пелисон, раздраженный всеобщим смехом.
 – Напротив, именно в мантии, – заметил Лоре.
 – Отнимите мантию у генерального прокурора, – сказал Конрар, – и у нас останется господин Фуке, на что мы отнюдь не жалуемся. Но так как не бывает генерального прокурора без мантии, то мы объявляем вслед за господином де Лафонтеном, что мантия действительно пугало.
 – Fugiunt risus leporesque, – вставил Лоре.
 – Бегут смех и забавы, – перевел один из ученых господ.
 – А я, – с важным видом продолжал Пелисон, – совсем иначе перевожу слово «lepores».
 – Как же вы его переводите? – спросил Лафонтен.
 – Я перевожу следующим образом: «Зайцы спасаются бегством, узрев господина Фуке».
 Взрыв хохота; суперинтендант смеется вместе со всеми.
 – При чем тут зайцы? – вмешивается уязвленный Конрар.
 – Кто не радуется душою, видя господина Фуке во всем блеске его парламентской власти, тот заяц.
 – О, о! – пробормотали поэты.
 – Quo non ascendam 32 , – заявляет Конрар, – представляется мне невозможным рядом с прокурорскою мантией.
 – А мне представляется, что этот девиз невозможен без этой мантии, говорит упорно стоящий на своем Пелисон. – Что вы думаете об этом, Гурвиль?
 – Я думаю, – ответил Гурвиль, – что прокурорская мантия вещь неплохая, но полтора миллиона все же дороже ее.
 – Присоединяюсь к Гурвилю! – воскликнул Фуке, обрывая тем самым спор, ибо его мнение не могло, разумеется, не перевесить все остальные.
 – Полтора миллиона! – проворчал Пелисон. – Черт подери! Я знаю одну индийскую басню…
 – Расскажите-ка, расскажите, – попросил Лафонтен, – мне также следует познакомиться с нею.
 – Приступайте, мы слушаем!
 – У черепахи был панцирь, – начал Пелисон. – Она скрывалась в нем, когда ей угрожали враги. Но вот кто-то сказал черепахе: «Летом вам, наверное, очень жарко в этом домике, и, кроме того, мы не видим вас во всей вашей прелести, а между тем я знаю ужа, который выложит за него полтора миллиона». 33 .
 – Превосходно! – воскликнул со смехом Фуке.
 – Ну а дальше? – поторопил Лафонтен, заинтересовавшийся больше баснею, чем вытекающей из нее моралью.
 – Черепаха продала панцирь и осталась нагой. Голодный орел увидел ее, ударом клюва убил и сожрал.
 – А мораль? – спросил Конрар.
 – Мораль состоит в том, что господину Фуке не следует расставаться со своей прокурорской мантией.
 Лафонтен принял эту мораль всерьез и возразил своему собеседнику:
 – Но вы забыли Эсхила.
 – Что вы хотите сказать?
 – Эсхила Плешивого, как его называли.
 – Что же из этого следует?
 – Эсхила, череп которого показался орлу, парящему в высоте, – кто знает, быть может, это был тот самый орел, о котором вы говорили, большому любителю черепах, самым обыкновенным камнем, и он бросил на него черепаху, укрывшуюся под своим панцирем.
 – Господи боже! Конечно, Лафонтен прав, – сказал в раздумье Фуке. Всякий орел, если он захочет съесть черепаху, легко сумеет разбить ее панцирь, и, воистину, счастливы те черепахи, за покрышку которых какой-нибудь уж готов заплатить полтора миллиона. Пусть мне дадут такого ужа, столь же щедрого, как в басне, рассказанной Пелисоном, и я отдам ему панцирь.
 – Rara avis in terris 34 , – вздохнул Конрар.
 – Птица, подобная черному лебедю, разве не так? – ухмыльнулся Лафонтен. – Совершенно черная и очень редкая птица. Ну что же, я обнаружил ее.
 – Вы нашли покупателя на должность генерального прокурора? – воскликнул Фуке.
 – Да, сударь, нашел.
 – Но господин суперинтендант ни разу не говорил, что намерен продать ее, – возразил Пелисон.
 – Простите, но вы сами говорили об этом, – сказал Конрар.
 – И я свидетель, – добавил Гурвиль.
 – Хорошие разговоры, однако, он ведет обо мне! Но кто же ваш покупатель, отвечайте-ка, Лафонтен? – спросил Фуке.
 – Совсем черная птица, советник парламента, славный малый… Ванель.
 – Ванель! – воскликнул Фуке. – Ванель! Муж…
 – Вот именно, сударь… ее собственный муж.
 – Бедняга, – сказал Фуке, заинтересованный сообщением Лафонтена, значит, он мечтает о должности генерального прокурора?
 – Он мечтает быть всем, чем являетесь вы, и делать то же, что делали вы, – вставил Гурвиль.
 – Это очень забавно, расскажите-ка подробнее, Лафонтен.
 – Дело обстоит очень просто. Время от времени мы видимся с ним. Вот и сегодня я встретил его на площади у Бастилии; он прогуливался там в то самое время, когда я собирался нанять экипаж, чтобы ехать сюда.
 – Он, конечно, подстерегал жену, – прервал Лафонтена Лоре.
 – О нет, что вы! – без стеснения возразил Фуке. – Он не ревнив.
 – И вот он подходит ко мне, обнимает меня, ведет в кабачок Имаж-сен-Фиакр и начинает рассказывать про свои горести.
 – У него, стало быть, горести?
 – Да, его супруга прививает ему честолюбие. Ему говорили о какой-то парламентской должности, о том, что было произнесено имя господина Фуке, и вот с этого самого часа госпожа Ванель только и делает, что мечтает стать генеральною прокуроршей, и всякую ночь, когда она не видит себя во сне таковою, она прямо умирает от тоски.
 – Черт возьми!
 – Бедная женщина, – произнес Фуке.
 – Подождите. Конрар утверждает, что я не умею вести дела, но вы сами увидите, как я вел себя в этом случае. «Знаете ли вы, – говорю я Ванелю, – что это очень дорого стоит, такая должность, как у господина Фуке?» «Ну а сколько же, например?» – спрашивает Ванель. «Господин Фуке не продал ее за миллион семьсот тысяч ливров, которые ему предлагали». – «Моя жена, – отвечает Ванель, – оценивала ее приблизительно в миллион четыреста тысяч». – «Наличными?» – «Да, наличными: она только что продала поместье в Гиени и получила за него деньги».
 – Это недурной куш, если захватить его сразу, – поучительно заметил аббат Фуке, который до этих пор не проронил ни одного слова.
 – Бедная госпожа Ванель, – прошептал Фуке.
 Пелисон пожал плечами и сказал Фуке на ухо:
 – Демон?
 – Вот именно… И было бы очень забавно деньгами этого демона исправить зло, которое причинил себе ангел ради меня.
 Пелисон удивленно посмотрел на Фуке, мысли которого направились теперь совсем по другому руслу.
 – Так что же, – спросил Лафонтен, – как обстоит дело с моими переговорами?
 – Замечательно, мой милый поэт.
 – Все это так, но нередко человек хвастает, будто готов купить лошадь, а на поверку у него не оказывается денег, чтобы заплатить за уздечку, – заметил Гурвиль.
 – Ванель, пожалуй, откажется, если мы поймаем его на слове, – вставил аббат Фуке.
 – Вам приходят в голову подобные мысли лишь потому, что вы не знаете развязки моей истории, – снова начал Лафонтен.
 – А, есть и развязка? Что же вы тянете? – воскликнул Гурвиль.
 – Semper ad adventum 35 «(Гораций. Наука поэзии, 148), что означает: всегда торопится к развязке. Ad adventum значит: к приходу.||~~, не так ли? – сказал Фуке тоном вельможи, который позволяет себе искажать цитаты.
 Латинисты зааплодировали.
 – А развязка моя, – вскричал Лафонтен, – заключается в том, что этот упрямец Ванель, узнав, что мой путь лежит в Сен-Манде, умолил меня прихватить его вместе с собой.
 – О, о!
 – И устроить ему, если возможно, свидание с монсеньером. Он сейчас дожидается на лужайке Бель-Эр.
 – Словно жук.
 – Вы говорите это, Гурвиль, имея в виду его усики. Ах вы, злостный насмешник!
 – Господин Фуке, ваше слово!
 – Мое слово? По-моему, не подобает, чтобы муж госпожи Ванель простудился у меня на пороге; пошлите за ним, Лафонтен, раз вы знаете, где он находится.
 – Я сам отправлюсь за ним.
 – И я с вами, – заявил аббат Фуке, – и понесу мешки с золотом.
 – Прошу без шуток, – строго сказал Фуке. – Дело серьезное, если тут и впрямь есть настоящее дело. Но прежде всего давайте будем гостеприимны.
 Попросите от моего имени извинения у этого милого человека и передайте ему, что я весьма огорчен, заставив его дожидаться, но ведь я не знал о его приезде.
 Лафонтен побежал за Ванелем. За ним поспешил Гурвиль, и это оказалось весьма кстати, так как поэт, отдавшись своим вычислениям, сбился с пути и направился было к Сен-Мару.
 Через четверть часа Ванель уже входил в кабинет суперинтенданта, тот самый кабинет, который вместе со всеми смежными помещениями мы описали в начале нашего повествования.
 Увидев Ванеля, Фуке подозвал Пелисона и в течение нескольких минут что-то шептал ему на ухо.
 – Запомните хорошенько, – сказал он ему, – проследите за тем, чтобы в карету было уложено все серебро, посуда и все драгоценности. Возьмите вороных лошадей, пусть ювелир отправится вместе с вами. Задержите ужин до приезда госпожи де Бельер.
 – Надо бы предупредить госпожу де Бельер, – предложил Пелисон.
 – Не к чему. Я сам позабочусь об этом.
 – Отлично.
 – Идите, друг мой.
 Пелисон ушел, не очень-то хорошо понимая, в чем дело, но, как это бывает с преданными друзьями, исполненный доверия к воле того, кому он привык подчиняться во всем. В этом сила избранных душ. Недоверие свойство низких натур.
 Ванель склонился перед суперинтендантом. Он собрался было начать длинную речь.
 – Садитесь, сударь, – обратился к нему Фуке. – Кажется, вы хотите купить мою должность?
 – Монсеньер…
 – Сколько вы можете заплатить за нее?
 – Это вам, монсеньер, надлежит назвать сумму. Я знаю, что вам уже делали известные предложения.
 – Мне говорили, что госпожа Ванель оценивает мою должность в миллион четыреста тысяч?
 – Это все, чем мы с нею располагаем.
 – Вы можете расплатиться наличными?
 – У меня нет с собой денег, – отвечал наивно Ванель, приготовившийся к борьбе, хитростям, к шахматным комбинациям и озадаченный такой простотой и величием.
 – Когда же они будут у вас?
 – Как только прикажете, монсеньер.
 Он трепетал при мысли, что Фуке, быть может, издевается над ним.
 – Если б вам не нужно было возвращаться ради денег в Париж, я бы сказал – немедленно…
 – О монсеньер!..
 – Но, – перебил суперинтендант, – отложим расчеты и подписание договора на завтра.
 – Пусть будет по-вашему, – согласился оглушенный и похолодевший Ванель.
 – Итак, на шесть часов утра, – добавил Фуке.
 – На шесть часов, – повторил Ванель.
 – Прощайте, господин Ванель. Передайте вашей супруге, что я целую ей ручки.
 И Фуке встал.
 Тогда Ванель, с налившимися кровью глазами и потеряв голову, произнес:
 – Монсеньер, итак, вы даете честное слово?
 Фуке повернул к нему голову и спросил:
 – Черт подери, а вы?
 Ванель смешался, вздрогнул и кончил тем, что робко протянул руку. Фуке благородным жестом протянул навстречу свою. И честная рука на секунду коснулась влажной руки лицемера. Ванель сжал пальцы Фуке, чтобы убедить себя в том, что это не сон. Суперинтендант едва приметным движением освободил свою руку.
 – Прощайте, – сказал он Ванелю.
 Ванель попятился к двери, торопливо прошел через приемные комнаты и исчез за порогом дома. 

    Читать   дальше   ...   

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Читать - Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 001 - с начала...

------ Слушать аудиокнигу  Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя :    https://akniga.xyz/22782-vikont-de-brazhelon-ili-desjat-let-spustja-djuma-aleksandr.html       ===

***


---

Источник :  https://librebook.me/the_vicomte_of_bragelonne__ten_years_later  ===

***

 Три мушкетёра

---

Двадцать лет спустя

---

---

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика 

---

***

***

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

013 Турклуб "ВЕРТИКАЛЬ"

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

019 На лодке, с вёслами

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

---

 

Жил-был Король,
На шахматной доске.
Познал потери боль,
В ударах по судьбе…

Жил-был Король

Иван Серенький

***   

---

О книге -

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Из НОВОСТЕЙ

Новости

Из свежих новостей - АРХИВ...

11 мая 2010

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 88 | Добавил: iwanserencky | Теги: из интернета, франция, проза, Роман, Александр Дюма, человек, текст, писатель Александр Дюма, Виконт де Бражелон. Александр Дюма, 17 век, трилогия, классика, Европа, история, общество, слово, Виконт де Бражелон, люди | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: