Главная » 2022 » Март » 5 » Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 059 7. СЕРЕБРО И БРИЛЬЯНТЫ Г-ЖИ ДЕ БЕЛЬЕР. 8.  РАСПИСКА КАРДИНАЛА МАЗАРИНИ.9.Черновик Кольбера.
07:18
Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 059 7. СЕРЕБРО И БРИЛЬЯНТЫ Г-ЖИ ДЕ БЕЛЬЕР. 8.  РАСПИСКА КАРДИНАЛА МАЗАРИНИ.9.Черновик Кольбера.

***

===

 Глава 7.
 
СТОЛОВОЕ СЕРЕБРО И БРИЛЬЯНТЫ Г-ЖИ ДЕ БЕЛЬЕР

 Отпустив Ванеля, Фуке на минуту задумался.
 «Чего бы ни сделать для женщины, которую когда-то любил, – все не будет чрезмерным. Маргарита жаждет стать прокуроршей. Почему бы и не доставить ей этого удовольствия? А теперь, когда самая щепетильная совесть не могла бы меня ни в чем упрекнуть, отдадим свои помыслы той, которая любит меня. Госпожа де Бельер, наверное, уже на месте».
 И он взглянул в направлении потайной двери. Тщательно заперев кабинет, он открыл ее, спустился в подземный ход, который вел из его дома в Венсенский замок, и поспешно отправился по этому коридору к обычному месту их встреч.
 Он даже не предупредил свою подругу звонком, так как знал, что она никогда не опаздывает на свидания.
 Маркиза и в самом деле опередила его и ждала. Суперинтендант постучал, и она тотчас же подошла к двери, чтобы взять просунутую под нее записку.
  «Приезжайте, маркиза. Вас ожидают к ужину». 
 Оживленная и счастливая г-жа де Бельер села в карету на Венсенской аллее и через несколько мгновений протянула руку Гурвилю, который, чтобы доставить удовольствие своему начальнику и министру, ожидал ее во дворе на крыльце.
 Она не заметила, как во двор влетела разгоряченная, вся в белой пене вороная упряжка Фуке, доставившая в Сен-Манде Пелисона и того самого ювелира, которому она продала свою посуду и драгоценности. Пелисон ввел его в кабинет, где все еще находился Фуке.
 Суперинтендант поблагодарил ювелира за то, что он сохранил, как если бы дело шло о закладе, сокровища, которые имел право продать. Он бросил взгляд на общую сумму счета: она достигала миллиона трехсот тысяч ливров. Затем, устроившись возле бюро, он выписал чек на миллион четыреста тысяч, подлежащий оплате наличными из его кассы на следующий день до полудня.
 – Целых сто тысяч прибыли! – вскричал ювелир. – Ах, монсеньер, как вы щедры!
 – Нет, нет, сударь, – сказал Фуке, потрепав его по плечу, – бывает порой деликатность, которую оплатить невозможно. Прибыль приблизительно та же, какую вы могли бы извлечь, продав эти вещи; но за мною также проценты.
 С этими словами он снял со своего кружевного манжета усыпанную брильянтами запонку, которую этот же ювелир неоднократно оценивал в три тысячи пистолей, и обратился к нему:
 – Возьмите же это на память, и до свидания. Вы человек исключительной честности.
 – А вы, монсеньер, – воскликнул глубоко тронутый ювелир, – вы славный вельможа!
 Фуке выпустил достойного ювелира через потайную дверь и пошел навстречу г-же де Бельер, уже окруженной гостями.
 Маркиза, всегда очаровательная, в этот день была ослепительно хороша.
 – Не находите ли вы, господа, что маркиза нынешним вечером не имеет себе подобных? – спросил Фуке. – Знаете ли вы, почему?
 – Потому что госпожа де Бельер – красивейшая из женщин, – отвечал кто-то из гостей.
 – Нет, потому что она лучшая среди женщин. Однако… все драгоценности, надетые этим вечером на маркизе, – поддельные.
 Госпожа де Бельер покраснела.
 – О, это можно говорить без всякого опасения женщине, обладающей лучшими в Париже брильянтами, – раздались голоса окружающих.
 – Ну, что вы на это скажете? – тихо спросил Фуке Пелисона.
 – Наконец-то я понял. Вы очень хорошо поступили.
 – То-то же, – засмеялся Фуке.
 – Кушать подано, – торжественно возгласил Ватель.
 Волна приглашенных устремилась в столовую гораздо поспешнее, чем это принято на министерских приемах; здесь их ожидало великолепное зрелище.
 На буфетах, на поставцах, на столе среди цветов и свечей ослепительно блистала богатейшая золотая и серебряная посуда. Это были остатки старинных сокровищ, изваянных, отлитых и вычеканенных флорентийскими мастерами, привезенными Медичи в те времена, когда во Франции еще не перевелось золото. Эти чудеса из чудес искусства, запрятанные или зарытые в землю во время гражданских распрей, робко появлялись на свет, когда наступал перерыв в тех войнах, которые вели люди хорошего тона и которые звались Фрондой. Сеньоры, сражаясь между собой, убивали друг друга, но не позволяли себе грабежа. На всей посуде был герб г-жи де Бельер.
 – Как, – вскричал Лафонтен, – тут везде П. и Б.!
 Но наибольшее восхищение вызвал прибор маркизы, расставленный по указанию самого Фуке. Перед ним возвышалась пирамида брильянтов, сапфиров, изумрудов и античных камней; сердолики, резанные малоазийскими греками, в золотой мизииской оправе, изумительная древлеалександрийская мозаика в серебре, тяжелые египетские браслеты времен Клеопатры лежали в громадном блюде – творении Палисси, стоявшем на треножнике из золоченой бронзы работы Бенвенуто Челлини.
 Лишь только маркиза увидела пред собою все то, чего она не надеялась снова увидеть, лицо ее покрылось мертвенной бледностью. Глубокое молчание, предвестник сильных душевных потрясений, воцарилось в этой ошеломленной и встревоженной зале.
 Фуке даже не подал рукой знака, чтоб удалить лакеев в расшитых кафтанах, сновавших, как торопливые пчелы, вокруг громадных столов и буфетов.
 – Господа, – сказал он, – посуда, которую вы здесь видите, принадлежала госпоже де Бельер. Однажды, узнав, что один из ее друзей попал в стесненные обстоятельства, она отослала все это золото и серебро вместе с драгоценностями, лежащими грудой пред нею, к своему ювелиру. Столь великодушный поступок должен быть по достоинству оценен такими истинными друзьями, как вы. Счастлив тот, кто внушает такую любовь! Выпьем же за здоровье госпожи де Бельер!
 Громкие крики покрыли слова Фуке; онемевшая маркиза откинулась в кресле ни жива ни мертва; еще немного, и бедная женщина лишилась бы чувств, уподобившись птицам Древней Эллады, пролетавшим над ареною олимпийских ристалищ.
 – А теперь, – предложил Пелисон, которого всегда трогала добродетель и приводила в восторг красота, – а теперь выпьем за того человека, ради которого маркиза свершила столь прекрасный поступок, ибо тот, о ком идет речь, воистину достоин любви.
 Очередь дошла до маркизы. Она встала, бледная и улыбающаяся, протянула дрожащей рукою стакан, и ее пальцы коснулись пальцев Фуке, тогда как ее еще затуманенный взгляд жаждал ответной любви, сжигавшей благородное сердце ее великого друга.
 Ужин, начавшийся столь примечательным образом, скоро превратился в настоящее пиршество. Никто не старался быть остроумным, и все же никто не страдал отсутствием остроумия.
 Лафонтен забыл о своем любимом вине Горньи и позволил Вателю примирить себя с ронскими и испанскими винами.
 Аббат Фуке до того подобрел, что Гурвиль шепнул ему на ухо:
 – Вы стали столь нежным, сударь, что смотрите, как бы кто-нибудь не вздумал вас съесть.
 Часы текли неприметно и радостно, как бы осыпая пирующих розами. Вопреки своему давнему обыкновению, суперинтендант не встал из-за стола перед обильным десертом. Он улыбался своим друзьям, захмелевшим тем опьянением, которое обычно бывает у всех, чьи сердца захмелели раньше, чем головы. В первый раз за весь вечер он посмотрел на часы.
 Вдруг к крыльцу подкатила карета, и – поразительная вещь! – звук колес уловили в зале среди шума и песен. Фуке прислушался, потом обратил взгляд к прихожей. Ему показалось, что там раздаются шаги и что эти шаги не попирают землю, но гнетут его сердце.
 Инстинктивно он отодвинулся от г-жи де Бельер, ноги которой касался в течение двух часов.
 – Господин д'Эрбле, ваннский епископ, – доложил во весь голос привратник.
 И на пороге показался мрачный и задумчивый Арамис, голову которого вдруг украсили два конца гирлянды, которая только что распалась на части, так как пламя свечи пережгло скреплявшие ее нитки.

 Глава 8.
 
РАСПИСКА КАРДИНАЛА МАЗАРИНИ

 Фуке, несомненно, встретил бы шумным приветствием этого вновь прибывшего друга, если бы ледяной вид и рассеянный взгляд Арамиса не побудили суперинтенданта к соблюдению обычной для него сдержанности.
 – Не поможете ли вы нам в нашем единоборстве с десертом? – все же спросил Фуке. – Не ужасает ли вас наше бесшабашное пиршество.
 – Монсеньер, – почтительно сказал Арамис, – я начну с извинения, что нарушаю ваше искрящееся весельем собрание, но я попрошу, по завершении вашего пира, уделить мне несколько мгновений, чтобы переговорить о делах.
 Слово «дела» заставило насторожиться кое-кого между эпикурейцами. Фуке поднялся со своего места.
 – Неизменно дела, господин д'Эрбле, – сказал он. – Счастье еще, что дела появляются только под конец ужина.
 С этими словами он предложил руку г-же де Бельер, посмотревшей на него с некоторым беспокойством; проводив ее в гостиную, что была рядом, он поручил ее наиболее благоразумным из своих сотрапезников.
 Сам же, взяв под руку Арамиса, удалился с ним к себе в кабинет. Тут Арамис сразу же забыл о почтительности и этикете. Он сел и спросил:
 – Догадайтесь, кого мне пришлось повидать этим вечером.
 – Дорогой шевалье, всякий раз, как вы начинаете спою речь подобным вступлением, я ожидаю, что вы сообщите мне что-нибудь неприятное.
 – И на этот раз, дорогой друг, вы не ошиблись, – подтвердил Арамис.
 – Ну так не томите меня, – безразлично добавил Фуке.
 – Итак, я видел госпожу де Шеврез.
 – Старую герцогиню? Или, может быть, ее тень?
 – Старую волчицу во плоти и крови.
 – Без зубов?
 – Возможно; однако не без когтей.
 – Чего же она может хотеть от меня? Я не скуп по отношению к не слишком целомудренным женщинам. Это качество всегда ценится женщинами, и даже тогда, когда они больше не могут надеяться на любовь.
 – Госпожа де Шеврез отлично осведомлена о том, что вы не скупы, ибо она хочет выманить у вас деньги.
 – Вот как! Под каким же предлогом?
 – Ах, в предлогах у нее недостатка не будет. По-видимому, у нее есть кое-какие письма Мазарини.
 – Меня это нисколько не удивляет. Прелат был прославленным волокитой.
 – Да, но, вероятно, эти письма не имеют отношения к его любовным делам. В них идет речь, как говорят, о финансах.
 – Это менее интересно.
 – Вы решительно не догадываетесь, к чему я клоню?
 – Решительно.
 – Вы никогда не слыхали о том, что вас обвиняют в присвоении государственных сумм?
 – Сто раз! Тысячу раз! С тех пор как пребываю на службе, дорогой мой д'Эрбле, я только об этом и слышу. Совершенно так же, епископ, вы постоянно слышите упреки в безверии; или, будучи мушкетером, слышали обвинения в трусости. Министра финансов без конца обвиняют в том, что он разворовывает эти финансы.
 – Хорошо. Но давайте внесем в это дело полную ясность, ибо, судя по тому, что говорит герцогиня, Мазарини в своих письмах выражается весьма недвусмысленно.
 – В чем же эта недвусмысленность?
 – Он называет сумму приблизительно в тринадцать миллионов, отчитаться в которой вам было бы затруднительно.
 – Тринадцать миллионов, – повторил суперинтендант, растягиваясь в кресле, чтобы было удобнее поднять лицо к потолку. – Тринадцать миллионов!.. Ах ты господи, дайте припомнить, какие же это миллионы среди всех тех, в краже которых меня обвиняют!
 – Не смейтесь, дорогой друг, это очень серьезно. Несомненно, у герцогини имеются письма, и эти письма, надо полагать, подлинные, так как она хотела продать их за пятьсот тысяч ливров.
 – За такие деньги можно купить хорошую клевету, – отвечал Фуке. – Ах да, я знаю, о чем вы говорите. – И суперинтендант засмеялся от всего сердца.
 – Тем лучше! – сказал не очень-то успокоенный Арамис.
 – Я припоминаю эти тринадцать миллионов. Ну да, это и есть то самое!
 – Вы меня чрезвычайно обрадовали. В чем тут дело?
 – Представьте себе, друг мой, что однажды сеньор Мазарини, упокой господи его душу, получил тринадцать миллионов за уступку спорных земель в Вальтелине; он их вычеркнул из приходных книг, перевел на меня и заставил затем вручить ему эти деньги на военные нужды.
 – Отлично. Значит, в употреблении их вы можете отчитаться?
 – Нет, кардинал записал эти деньги на мое имя и послал мне расписку.
 – Но у вас сохраняется эта расписка?
 – Еще бы! – кивнул Фуке и спокойно направился к большому бюро черного дерева с инкрустациями из золота и перламутра.
 – Меня приводят в восторг, – восхитился Арамис, – во-первых, ваша безупречная память, затем хладнокровие и, наконец, порядок, царящий в ваших делах, тогда как по существу вы – поэт.
 – Да, – отвечал Фуке, – мой порядок – порождение лени; я завел его, чтобы не терять даром времени. Так, например, я знаю, что расписки Мазарини в третьем ящике под литерой М; я открываю ящик и сразу беру в руку нужную мне бумагу. Даже ночью без свечи я легко разыщу ее. – И уверенною рукой он ощупал связку бумаг, лежавших в открытом ящике. – Больше того, – продолжал Фуке, – я помню эту бумагу, как будто вижу ее перед собой.
 Она очень плотная, немного шероховатая, с золотым обрезом; на числе, которым она помечена, Мазарини посадил кляксу. Но вот в чем дело: бумага, она словно чувствует, что ее ищут, что она нужна до зарезу, и потому прячется и бунтует.
 И суперинтендант заглянул в ящик.
 Арамис встал.
 – Странно, – протянул Фуке.
 – Ваша память на этот раз изменяет вам, дорогой друг, поищите в какой-нибудь другой связке.
 Фуке взял связку, перебрал ее еще раз и побледнел.
 – Не упорствуйте и поищите где-нибудь в другом месте, – сказал Арамис.
 – Бесполезно, бесполезно, до этих пор я ни разу не ошибался; никто, кроме меня, не касается этих бумаг, никто не открывает этого ящика, к которому, как вы видите, я велел сделать секретный замок, и его шифр знаю лишь я один.
 – К какому же выводу вы приходите? – спросил встревоженный Арамис.
 – К тому, что квитанция Мазарини украдена. Госпожа де Шеврез права, шевалье: я присвоил казенные деньги; я взял тринадцать миллионов из сундуков государства, я – вор, господин д'Эрбле.
 – Не горячитесь, сударь, не волнуйтесь!
 – Как же не волноваться, дорогой шевалье? Причин для этого более чем достаточно. Заправский процесс, заправский приговор, и ваш друг суперинтендант последует в Монфокон за своим коллегой Ангераном де Мариньи, за своим предшественником Самблансе.
 – О, не так быстро, – улыбнулся Арамис.
 – Почему? Почему не так быстро! Что же, по-вашему, сделала герцогиня де Шеврез с этими письмами? Ведь вы отказались от них, не так ли?
 – О, я наотрез отказался. Я предполагаю, что она отправилась продавать их господину Кольберу.
 – Вот видите!
 – Я сказал, что предполагаю. Я мог бы сказать, что в этом уверен, так как поручил проследить за нею. Расставшись со мной, она вернулась к себе, затем вышла через черный ход своего дома и отправилась в дом интенданта на улицу Круа-де-Пти-Шан.
 – Значит, процесс, скандал и бесчестье, и все как гром с неба: слепо, жестоко, безжалостно.
 Арамис подошел к Фуке, который весь трепетал в своем кресле перед открытыми ящиками. Он положил ему на плечо руку и сказал ласковым тоном:
 – Никогда не забывайте, что положение господина Фуке не может идти в сравнение с положением Самблансе или Мариньи.
 – Почему же, господи боже?
 – Потому что против этих министров был возбужден процесс и приговор приведен в исполнение. А с вами этого случиться не может.
 – И опять-таки почему? Ведь казнокрад во все времена – преступник?
 – Преступник, имеющий возможность укрыться в убежище, никогда не бывает в опасности.
 – Спасаться? Бежать?
 – Я говорю не об этом; вы забываете, что такие процессы могут быть возбуждены только парламентом, что ведение их поручается генеральному прокурору и что вы сами являетесь таковым. Итак, если только вы не пожелаете осудить себя самого…
 – О! – вдруг воскликнул Фуке, стукнув кулаком по столу.
 – Ну что, что еще?
 – То, что я больше не прокурор.
 Теперь мертвенно побледнел Арамис, и он сжал руки с такою силою, что хрустнули пальцы. Он растерянно посмотрел на Фуке и, отчеканивая каждый слог, произнес:
 – Вы больше не прокурор?
 – Нет.
 – С какого времени?
 – Тому уже четыре иль пять часов.
 – Берегитесь, – холодно перебил Арамис, – мне кажется, что вы не в себе, дорогой мой. Очнитесь!
 – Я говорю, – продолжал Фуке, – что не так давно явился ко мне некто, посланный моими друзьями, и предложил миллион четыреста тысяч за мою должность. И я продал ее.
 Арамис замолк. На его лице мелькнуло выражение ужаса, и это подействовало на суперинтенданта сильнее, чем могли бы подействовать все крики и речи на свете.
 – Значит, вы очень нуждались в деньгах? – проговорил наконец Арамис.
 – Да, тут был замешан долг чести.
 И в немногих словах Фуке рассказал Арамису о великодушии г-жи де Бельер и о том способе, каким он посчитал нужным отплатить за это великодушие.
 – Очень красивый жест, – сказал Арамис. – Во сколько же он вам обошелся?
 – Ровно в миллион четыреста тысяч, вырученных за мою должность.
 – Которые вы, не раздумывая, тут же на месте и получили? О, мой неразумный друг!
 – Я еще не получил их, но получу завтра.
 – Значит, это дело еще не закончено?
 – Оно должно быть закончено, так как я выписал ювелиру чек, по которому он должен ровно в двенадцать получить эту сумму из моей кассы, куда она будет внесена между шестью и семью часами утра.
 – Слава богу! – вскричал Арамис и захлопал в ладоши. – Ничто, стало быть, не закончено, раз вам еще не уплачено.
 – А ювелир?
 – Без четверти двенадцать вы получите от меня миллион четыреста тысяч.
 – Погодите! Ведь в шесть утра я должен подписать договор.
 – Ручаюсь, что вы его не подпишете.
 – Шевалье, я дал слово.
 – Вы возьмете его назад, вот и все.
 – Что вы сказали! – воскликнул глубоко потрясенный Фуке. – Взять назад слово, которое дал Фуке?
 На почти негодующий взгляд министра Арамис ответил взглядом, исполненным гнева.
 – Сударь, – сказал он, – мне кажется, что я с достаточным основанием могу быть назван порядочным человеком, не так ли? Под солдатским плащом я пятьсот раз рисковал жизнью, в одежде священника я оказал еще более важные услуги богу, государству, а также друзьям. Честное слово стоит не больше того, чем человек, давший его. Когда он держит его – это чистое золото; оно же – разящая сталь, когда он не желает его держать. В этом случае он защищается этим словом, как оружием чести, ибо если порядочный человек не держит своего честного слова, значит, он в смертельной опасности, значит, он рискует гораздо большим, чем та выгода, которую может извлечь из этого его враг. В таком случае, сударь, обращаются к богу и своему праву.
 Фуке опустил голову:
 – Я бедный бретонец, простой и упрямый, и мой ум восхищается вашим и страшится его. Я не говорю, что держу свое слово из добродетели. Если хотите, я держу его по привычке. Но простые люди достаточно простодушны, чтоб восхищаться этой привычкой. Это единственная моя добродетель. Оставьте же мне воздаваемую за нее добрую славу.
 – Значит, не позже как завтра вы подпишете акт о продаже должности, которая защищает вас от всех ваших врагов?
 – Подпишу.
 Арамис глубоко вздохнул, осмотрелся вокруг, как тот, кто ищет, что бы ему разбить, и произнес:
 – Мы располагаем еще одним средством, и я надеюсь, что вы не откажетесь применить его.
 – Конечно, нет, если оно благопристойно… как все, что вы предлагаете, мой дорогой друг.
 – Нет ничего более благопристойного, чем побудить вашего покупателя отказаться от сделанной им покупки. Он из числа ваших друзей?
 – Разумеется… но…
 – Но если это дело вы предоставите мне, я не отчаиваюсь.
 – Предоставляю вам быть полным хозяином в нем.
 – С кем же вы вели ваши переговоры? Кто он?
 – Я не знаю, знаете ли вы членов парламента?
 – Большинство. Это какой-нибудь президент?
 – Нет, это простой советник.
 – Вот как!
 – И имя его – Ванель.
 Арамис побагровел.
 – Ванель! – вскричал он, вставая со своего кресла. – Ванель! Муж Маргариты Ванель?
 – Да.
 – Вашей бывшей любовницы?
 – Вот именно, дорогой друг. Ей захотелось стать генеральною прокуроршей. Я должен был предоставить хоть это бедняге Ванелю, и, кроме того, я выигрываю также на том, что доставляю удовольствие его милой жене.
 Арамис подошел вплотную к Фуке, взял его за руку и хладнокровно спросил:
 – Знаете ли вы имя нового возлюбленного Маргариты Ванель? Его зовут Жан-Батист Кольбер. Он интендант финансов. Он живет на улице Круа-де-Пти-Шан, куда сегодня вечером ездила госпожа де Шеврез с письмами Мазарини, которые она хочет продать.
 – Боже мой, боже мой! – прошептал Фуке, вытирая струившийся по лбу пот.
 – Теперь вы начинаете понимать?
 – Что я погиб, погиб безвозвратно? Да, я это понял!
 – Не находите ли вы, что тут придется, пожалуй, соблюдать свое слово несколько менее твердо, чем Регул?
 – Нет, – ответил Фуке.
 – Упрямые люди, – пробормотал Арамис, – всегда найдут способ заставить восхищаться собою.
 Фуке протянул ему руку.
 В этот момент на роскошных часах из инкрустированной золотом черепахи, стоявших на полке камина, пробило шесть. В передней скрипнула дверь, и Гурвиль, подойдя к кабинету, сказал:
 – Господин Ванель спрашивает, может ли принять его монсеньер?
 Фуке отвел глаза от глаз Арамиса и ответил:
 – Просите господина Ванеля войти.

 Глава 9.
 ЧЕРНОВИК КОЛЬБЕРА

 Разговор был в самом разгаре, когда Ванель вошел в комнату. Для Фуке и Арамиса его появление было не больше чем точкою, которой кончается фраза. Но для Ванеля присутствие Арамиса в кабинете Фуке означало нечто совершенно иное.
 Итак, покупатель, едва переступив порог комнаты, устремил удивленный взгляд, который вскоре стал испытующим, на тонкое и вместе с тем решительное лицо ваннского епископа.
 Что до Фуке, то он, как истый политик, то есть тот, кто полностью владеет собой, усилием волн стер со своего лица следы перенесенных волнений, вызванных известием Арамиса. Здесь больше не было человека, раздавленного несчастьем и мечущегося в поисках выхода. Он поднял голову и протянул руку, приглашая Ванеля войти. Он снова был первым министром, снова был любезным хозяином.
 Арамис знал суперинтенданта до тонкостей. Ни деликатность его души, ни широта ума уже не могли поразить Арамиса. Отказавшись на время от участия в разговоре, чтобы позднее активно вмешаться в него, он взял на себя трудную роль стороннего наблюдателя, который стремится узнать и понять.
 Ванель был заметно взволнован. Он вышел на середину кабинета, низко кланяясь всем и всему.
 – Я явился… – начал он, запинаясь.
 Фуке кивнул:
 – Вы точны, господин Ванель.
 – В делах, монсеньер, точность, по-моему, добродетель.
 – Разумеется, сударь.
 – Простите, – перебил Арамис, указывая на Ванеля пальцем и обращаясь к Фуке, – простите, это тот господин, который желает купить вашу должность, не так ли?
 – Да, это я, – ответил Ванель, пораженный высокомерным тоном, которым Арамис задал вопрос. – Но как же мне надлежит обращаться к тому, кто удостаивает меня…
 – Называйте меня монсеньер, – сухо сказал Арамис.
 Ванель поклонился.
 – Прекратим церемонии, господа, – вмешался Фуке. – Давайте перейдем к делу.
 – Монсеньер видит, – заговорил Ванель, – я ожидаю его приказаний.
 – Напротив, это я, как кажется, ожидаю.
 – Чего же ждет монсеньер?
 – Я подумал, что вы, быть может, хотите мне что-то сказать.
 – О, он изменил решение, я погиб! – прошептал про себя Ванель. Но, набравшись мужества, он продолжал:
 – Нет, монсеньер, мне нечего добавить к тому, что было сказано мною вчера и что я готов подтвердить сегодня.
 – Будьте искренни, господин Ванель, не слишком ли тяжелы для вас условия нашего договора? Что вы на это ответите?
 – Разумеется, монсеньер, миллион четыреста тысяч ливров – это немалая сумма.
 – Настолько немалая, что я подумал… – начал Фуке.
 – Вы подумали, монсеньер? – живо воскликнул Ванель.
 – Да, что, быть может, эта покупка вам не по средствам…
 – О, монсеньер!
 – Успокойтесь, господин Ванель, не тревожьтесь; я не стану осуждать вас за неисполнение вашего слова, так как вы, очевидно, не в силах его сдержать.
 – Нет, монсеньер, вы, без сомнения, осудили бы меня и были бы правы, – ответил Ванель, – ибо лишь человек безрассудный или безумец может брать на себя обязательство, которого не в состоянии выполнить. Что до меня, то уговор, на мой взгляд, то же самое, что завершенная сделка.
 Фуке покраснел. Арамис промычал нетерпеливое «гм».
 – Нельзя все же доходить в этом до крайностей, сударь, – сказал суперинтендант. – Ведь душа человеческая изменчива, ей свойственны маленькие, вполне простительные капризы, а порой – так даже вполне объяснимые. И нередко бывает, что еще накануне вы чего-нибудь страстно желали, а сегодня каетесь в этом.
 Ванель ощутил, как с его лба стекают на щеки капли холодного пота.
 – Монсеньер!.. – пролепетал он в крайнем смущении.
 Арамис, чрезвычайно довольный той четкостью, с которой Фуке повел разговор, прислонился к мраморному камину и стал играть золотым ножиком с малахитовой ручкой.
 Фуке помолчал с минуту, потом снова заговорил:
 – Послушайте, господин Ванель, позвольте объяснить вам положение дел.
 Ванель содрогнулся.
 – Вы порядочный человек, – продолжал Фуке, – и вы поймете меня как подобает.
 Ванель зашатался.
 – Вчера я желал продать свою должность.
 – Монсеньер, вы не только желали продать, вы сделали больше – вы ее продали.
 – Пусть так! Но сегодня я намерен попросить вас, как о большом одолжении, возвратить мне слово, данное мною вчера.
 – Вы дали мне это слово, – повторил Ванель, как неумолимое эхо.
 – Я знаю. Вот почему я умоляю вас, господин Ванель, – слышите, – умоляю вас возвратить мне данное мною слово…
 Фуке замолчал. Слова «я умоляю вас», которые, как он видел, не произвели желанного действия, застряли у него в горле.
 Арамис, по-прежнему играя ножиком, остановил на Ванеле взгляд, который, казалось, стремился проникнуть до самого дна этой темной души.
 Ванель поклонился и произнес:
 – Монсеньер, я взволнован честью, которую вы мне оказываете, советуясь со мной о совершившемся факте, но…
 – Не говорите «но», дорогой господин Ванель.
 – Увы, монсеньер, подумайте о том, что я принес с собой деньги; я хочу сказать – всю сумму полностью.
 И он раскрыл толстый бумажник.
 – Видите ли, монсеньер, здесь купчая на продажу земли, принадлежавшей моей жене и только что проданной мною. Чек в полном порядке, он снабжен необходимыми подписями, и деньги могут быть выплачены без промедления.
 Это все равно что наличные деньги. Короче говоря, дело сделано.
 – Дорогой господин Ванель, на этом свете всякое сделанное дело, сколь бы важным оно ни казалось, можно разделать, если позволительно таким образом выразиться, чтобы оказать одолжение…
 – Конечно… – неловко пробормотал Ванель.
 – Чтобы оказать одолжение человеку, который благодаря этому станет другом, – продолжал Фуке.
 – Конечно, монсеньер…
 – И он тем скорее станет другом, господин Ванель, чем больше оказанная услуга. Итак, сударь, каково ваше решение?
 Ванель молчал.
 К этому времени Арамис подвел итог своим наблюдениям. Узкое лицо Ванеля, его глубоко посаженные глаза, изогнутые дугою брови – все говорило ваннскому епископу, что перед ним типичный стяжатель и честолюбец. Побивать одну страсть, призывая на помощь другую, – таково было правило Арамиса. Он увидел разбитого и павшего духом Фуке и бросился в бой, вооруженный новым оружием.
 – Простите, монсеньер, – начал он, – вы забыли указать господину Ванелю, что понимаете, насколько отказ от покупки нарушил бы его интересы.
 Ванель с удивлением посмотрел на епископа: он не ждал отсюда поддержки. Фуке хотел что-то сказать, но промолчал, прислушиваясь к словам епископа.
 – Итак, – продолжал Арамис, – чтобы купить вашу должность, господин Ванель продал землю своей супруги, а это серьезное дело; ведь нельзя же переместить миллион четыреста тысяч ливров, а ему пришлось сделать именно это, без заметных потерь и больших затруднений.
 – Безусловно, – согласился Ванель, у которого Арамис своим пламенным взглядом вырвал правду из глубины сердца.
 – Затруднения, – говорил Арамис, – выражаются в тратах, а когда тратишь деньги, то эти траты занимают первое место среди забот.
 – Да, да, – подтвердил Фуке, начинавший понимать намерения Арамиса.
 Ванель промолчал – теперь понял и он. Арамис отметил про себя его холодность и нежелание отвечать.
 «Хорошо же, – подумал он, – ты молчишь, мерзкая рожа, пока тебе неведома сумма, но погоди, я засыплю тебя такой кучей золота, что ты вынужден будешь капитулировать!»
 – Надо предложить господину Ванелю сто тысяч экю, – сказал Фуке, поддаваясь природной щедрости.
 Куш был достаточный. Принц, и тот был бы обрадован таким барышом. Сто тысяч экю в те времена получала в приданое королевская дочь. Ванель даже не шевельнулся.
 «Это мошенник, – подумал епископ, – нужно округлить сумму до пятисот тысяч ливров». И он подал знак Фуке.
 – По-видимому, вы теряете больше, чем триста тысяч, дорогой господин Ванель, – сказал суперинтендант. – О, здесь даже не в деньгах дело! Ведь вы принесли жертву, продав эту землю. Ну, где же была моя голова? Я подпишу вам чек на пятьсот тысяч ливров. И еще буду признателен вам от всего сердца.
 Ванель не проявил ни малейшего проблеска радости или жадности. Его лицо было непроницаемо, и ни один мускул на нем не дрогнул.
 Арамис бросил на Фуке отчаянный взгляд. Затем, подойдя к Ванелю, он жестом человека, занимающего видное положение, ухватил его за отворот куртки и произнес:
 – Господин Ванель, вас не тревожат ни ваши стесненные обстоятельства, ни перемещение вашего капитала, ни продажа вашей земли. Вас занимают более высокие помыслы. Я вижу их. Заметьте же хорошенько мои слова.
 – Да, монсеньер.
 И несчастный затрепетал: огненные глаза прелата сжигали его.
 – Итак, от имени суперинтенданта я предлагаю вам не триста тысяч ливров, не пятьсот тысяч, а миллион. Миллион, понимаете? Миллион!
 И он нервно встряхнул Ванеля.
 – Миллион! – повторил Ванель, бледный как полотно.
 – Миллион! То есть, по нынешним временам, шестьдесят шесть тысяч ливров годового дохода.
 – Ну, сударь, – заговорил Фуке, – от таких вещей не отказываются. Отвечайте же – принимаете ли вы мое предложение?
 – Невозможно… – пробормотал Ванель.
 Арамис сжал губы, лицо его как бы затуманилось облаком. За этим облаком чувствовалась гроза. Он все так же держал Ванеля за отворот его платья.
 – Вы купили должность за миллион четыреста тысяч ливров, не так ли?
 Вам будет дано сверх того еще миллион пятьсот тысяч. Вы заработаете полтора миллиона только на том, что посетили господина Фуке и он протянул вам руку. Вот вам сразу и честь и выгода, господин Вaнель.
 – Не могу, – глухо ответил Ванель.
 – Хорошо! – произнес Арамис и неожиданно разжал пальцы; Ванель, руку которого он так крепко держал до этого, отлетел назад. – Хорошо, теперь достаточно ясно, зачем вы сюда явились!
 – Да, это ясно, – подтвердил Фуке.
 – Но… – начал Ванель, пытаюсь осмелеть перед слабостью этих благородных людей.
 – Мошенник, кажется, хочет возвысить голос! – произнес Арамис тоном властелина, повелевающего всем миром.
 – Мошенник? – повторил Ванель.
 – Я хотел сказать – негодяй, – добавил Арамис, к которому вернулось его хладнокровие. – Ну, что ж, вытаскивайте ваш договор. Он у вас должен быть где-нибудь под рукой, в каком-нибудь из карманов, как под рукой у убийцы его пистолет или кинжал, спрятанный под плащом.
 Ванель пробормотал нечто невнятное.
 – Довольно! – крикнул Фуке. – Подавайте сюда договор!
 Ванель дрожащей рукой начал рыться в кармане; он вытащил из него бумажник, и в тот момент, когда он подавал Фуке договор, из бумажника выпала какая-то другая бумага. Арамис поспешно поднял ее, так как узнал почерк, которым эта бумага была написана.
 – Простите, это черновик договора, – пробормотал Ванель.
 – Вижу, – сказал Арамис с улыбкой, разящей сильнее удара бичом, – вижу и в восхищении от того, что этот черновик написан рукой господина Кольбера. Взгляните-ка, монсеньер.
 И он передал черновик Фуке, который убедился в правоте Арамиса. Этот вдоль и поперек исчерканный договор со множеством добавлений, с полями, совершенно черными от поправок, был живым доказательством интриги Кольбера и окончательно открыл глаза его жертве.
 – Ну? – прошептал Фуке.
 Ошеломленный Ванель, казалось, готов был провалиться сквозь землю.
 – Ну, – начал Арамис, – если бы вы не носили имя Фуке, если бы ваш враг не назывался Кольбером, если бы против нас был один этот презренный вор, я бы сказал вам – отказывайтесь… подобная гнусность освобождает вас от вашего слова; но эти люди подумают, что вы испугались, – они станут меньше бояться вас; итак, монсеньер, подписывайте!
 И он подал ему перо.
 Фуке пожал Арамису руку, но вместо копии, которую ему подавали, взял черновик.
 – Простите, не эту бумагу, – остановил его Арамис. – Она слишком ценная, и вам следовало бы оставить ее у себя.
 – О нет, – отвечал Фуке, – я поставлю подпись на акте, собственноручно написанном господином Кольбером. Итак, я пишу: «Подтверждаю руку». И, подписав, он добавил:
 – Берите, господин Ванель.
 Ванель схватил бумагу, подал деньги и заторопился к выходу.
 – Погодите, – сказал Арамис. – Уверены ли вы, что тут все деньги сполна? Деньги необходимо считать, господин Ванель, особенно когда господин Кольбер дарит их женщинам. Ведь он не отличается безграничною щедростью господина Фуке, ваш достойнейший господин Кольбер.
 И Арамис, скандируя каждое слово чека, излил весь свой гнев, все скопившееся в нем презрение, каплю за каплей, на негодяя, который в течение четверти часа выносил эту пытку. Потом он приказал ему удалиться, и не при помощи слов, а жестом, как отмахиваются от какого-нибудь наглого деревенщины или отсылают лакея.
 По уходе Ванеля прелат и министр, пристально глядя друг другу в глаза, несколько мгновений хранили молчание.
 Арамис первый нарушил его:
 – Так вот, с кем сравните вы человека, который, перед тем как сражаться с разъяренным, одетым в доспехи и хорошо вооруженным врагом, обнажает грудь, бросает наземь оружие и посылает противнику воздушные поцелуи? Прямота, господин Фуке, есть оружие, нередко применяемое мерзавцами против честных людей, и это приносит им порою успех. Вот почему и честным людям следовало бы пускаться на плутовство и обман, если имеешь дело с мошенниками. Вы могли бы убедиться тогда, насколько сильнее стали бы эти честные люди, не утратив при этом порядочности.
 – Но их действия назвали бы действиями мошенников.
 – Нисколько; их назвали бы, может быть, своевольными, но вполне честными действиями. Но раз вы с этим Ванелем покончили, раз вы лишили себя удовольствия уничтожить его, отказавшись от вашего слова, раз вы сами вручили ему единственное оружие, которое может вас погубить…
 – О друг мой, – произнес с грустью Фуке, – вы напоминаете мне того учителя философии, о котором на днях рассказывал Лафонтен… Он видит тонущего ребенка и произносит пред ним целую речь по всем правилам риторического искусства.
 Арамис улыбнулся.
 – Философ – согласен; учитель – согласен; тонущий ребенок – тоже согласен; но ребенок, который будет спасен, вы еще увидите это! Однако прежде поговорим о делах.
 Фуке посмотрел на него недоумевающим взглядом.
 – Вы рассказывали мне как-то о празднестве в Во, которое предполагали устроить?
 – О, – сказал Фуке, – то было в доброе старое время!
 – И на это празднество король, кажется, сам себя пригласил?
 – Нет, мой милый прелат, – это Кольбер посоветовал королю пригласить себя самого на празднество в Во.
 – Да, потому что это празднество обошлось бы так дорого, что вы должны были бы разориться окончательно?
 – Вот именно. В доброе старое время, как я сказал, я гордился возможностью показать моим недругам неисчерпаемость моих средств; я почитал для себя честью повергать их в смятение, бросая пред ними миллионы, тогда как они ожидали моего разорения; но теперь мне необходимо рассчитаться с казной, с королем, с собою самим; теперь мне необходимо стать скаредом; я сумею доказать всем, что, располагая грошами, я поступаю так же, как если бы располагал мешками пистолей, и начиная с завтрашнего дня, когда будут проданы мои экипажи, заложены принадлежащие мне дома и урезаны мои траты…
 – Начиная с завтрашнего дня, – спокойно перебил Арамис, – вы будете, друг мой, без устали заниматься приготовлениями к прекрасному празднеству в Во, о котором когда-нибудь станут упоминать как об одном из героических великолепии вашего доброго старого времени.
 – Вы не в своем уме, шевалье!
 – Я? Вы же сами не верите этому.
 – Да знаете ли вы, сколько может стоить самое что ни на есть скромное празднество в Во? Четыре или пять миллионов.
 – Я не говорю о самом что ни на есть скромном празднестве, дорогой суперинтендант.
 – Но поскольку празднество дается в честь короля, – отвечал Фуке, не поняв Арамиса, – оно не может быть скромным.
 – Конечно, оно должно быть самым что ни на есть роскошным.
 – Тогда мне придется истратить от десяти до двенадцати миллионов.
 – Если понадобится, вы истратите и все двадцать, – сказал Арамис совершенно бесстрастным тоном.
 – Где же мне взять их? – спросил Фуке.
 – А это моя забота, господин суперинтендант. Вам незачем беспокоиться на этот счет. Деньги будут в вашем распоряжении раньше, чем вы наметите план вашего празднества.
 – Шевалье, шевалье! – воскликнул Фуке, у которого голова пошла кругом. – Куда вы меня увлекаете?
 – В сторону от той пропасти, – ответил ваннский епископ, – в которую вы едва не свалились. Ухватитесь за мою мантию и не бойтесь.
 – Почему же вы прежде не говорили об этом? Был день, когда вы могли бы спасти меня, предоставив мне всего миллион.
 – Тогда как сегодня… тогда как сегодня я предоставлю вам двадцать миллионов, – сказал прелат. – Да будет так! Причина этого крайне проста, друг мой: в тот день, о котором вы говорите, у меня не было в распоряжении этого миллиона, тогда как сегодня я легко смогу получить двадцать миллионов, если они понадобятся.
 – Да услышит вас бог и спасет меня?
 Арамис улыбнулся своей загадочной улыбкой.
 – Меня-то бог слышит всегда, – молвил он, – и это происходит, может быть, оттого, что я очень громко обращаюсь к нему с молитвою.
 – Я полностью отдаю себя в вашу власть, – прошептал Фуке.
 – О нет, я смотрю на это совсем иначе; напротив, это я в вашей власти. Итак, именно вы, как самый тонкий, самый умный, самый изысканный и изобретательный человек, именно вы и распорядитесь всем вплоть до мельчайших подробностей. Только…
 – Только? – переспросил Фуке, как человек, понимающий значительность этого слова.
 – Только, предоставляя вам придумывать различные подробности празднества, я оставляю за собой наблюдение за осуществлением их.
 – Как это следует понимать?
 – Я хочу сказать, что на этот день вы превратите меня в своего дворецкого, в главного распорядителя, в свою, так сказать, правую руку; во мне будут совмещаться и начальник охраны, и мажордом; мне будут подчинены все ваши люди, и у меня будут ключи от дверей; вы, правда, единолично будете отдавать приказания, но вы будете отдавать их через меня; они должны быть повторены моими устами, чтобы их выполняли, вы меня поняли?
 – Нет, не понял.
 – Но вы принимаете эти условия?
 – Еще бы! Конечно, друг мой!
 – Мне больше ничего и не нужно. Благодарю вас. Составляйте список гостей.
 – Кого же мне приглашать?
 – Всех!

   Читать   дальше   ...  

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Читать - Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 001 - с начала...

------ Слушать аудиокнигу  Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя :    https://akniga.xyz/22782-vikont-de-brazhelon-ili-desjat-let-spustja-djuma-aleksandr.html       ===

***


---

Источник :  https://librebook.me/the_vicomte_of_bragelonne__ten_years_later  ===

***

 Три мушкетёра

---

Двадцать лет спустя

---

---

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика 

---

***

***

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

013 Турклуб "ВЕРТИКАЛЬ"

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

019 На лодке, с вёслами

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

---

 

Жил-был Король,
На шахматной доске.
Познал потери боль,
В ударах по судьбе…

Жил-был Король

Иван Серенький

***   

---

О книге -

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Из НОВОСТЕЙ

Новости

Из свежих новостей - АРХИВ...

11 мая 2010

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 82 | Добавил: iwanserencky | Теги: Виконт де Бражелон, Виконт де Бражелон. Александр Дюма, Александр Дюма, проза, общество, из интернета, человек, слово, Роман, трилогия, история, классика, текст, франция, люди, писатель Александр Дюма, 17 век, Европа | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: