Главная » 2022 » Март » 1 » Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 037. 26. ЕЕ ВЫСОЧЕСТВО УБЕЖДАЕТСЯ... 27.  КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ АРАМИСА. 28.  РАСПОРЯДИТЕЛЬНЫЙ ПРИКАЗЧИК.
23:03
Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 037. 26. ЕЕ ВЫСОЧЕСТВО УБЕЖДАЕТСЯ... 27.  КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ АРАМИСА. 28.  РАСПОРЯДИТЕЛЬНЫЙ ПРИКАЗЧИК.

---

 Глава 26.
 
ЕЕ ВЫСОЧЕСТВО УБЕЖДАЕТСЯ, ЧТО ПРИ ЖЕЛАНИИ МОЖНО УСЛЫШАТЬ ВСЕ, ЧТО ГОВОРИТСЯ

 На минуту воцарилось молчание, словно все таинственные ночные шорохи затихли, прислушиваясь вместе с принцессой к этому пылкому любовному признанию.
 Говорил Рауль. Он прислонился к стволу большого дуба и отвечал приятелю своим нежным мелодичным голосом.
 – Увы, дорогой де Гиш, это большое несчастие!
 – О да, – согласился тот, – ужасное!
 – Вы не расслышали меня, де Гиш, или, вернее, не поняли. Я называю большим несчастьем не вашу любовь, но то, что вы не умеете скрывать ее.
 – Что вы хотите сказать? – воскликнул де Гиш.
 – Да, вы не замечаете, что теперь вы делаете признание в своей любви не вашему испытанному другу, который скорее погибнет, чем выдаст вас, а первому встречному.
 – Первому встречному? – спросил де Гиш. – В уме ли вы, Бражелон, что говорите мне подобные вещи?
 – Я говорю то, что есть на самом деле.
 – Не может быть! Как и при каких обстоятельствах мог я допустить подобное безрассудство?
 – Я хочу сказать, мой друг, что ваши глаза, ваши жесты, ваши вздохи выдают вас, что всякая пылкая страсть приводит человека к безрассудным поступкам. Он перестает владеть собой, он во власти какого-то безумия, заставляющего его изливать свое страдание деревьям, лошадям, воздуху, если рядом с ним нет разумного существа. Но, мой бедный друг, запомните вот что: очень редко случается, чтобы в подобную минуту не явился кто-нибудь и не подслушал как раз то, что не должно быть услышано.
 Де Гиш глубоко вздохнул.
 – Знаете ли, – продолжал Бражелон, – в эту минуту мне жаль вас; по возвращении сюда вы уже сотню раз и на сотню ладов рассказывали про вашу любовь к ней; а между тем, если бы вы даже не сказали никому ни слова, самое ваше возвращение выдает вас с головой. Отсюда вытекает, что если вы не будете следить за собой лучше, чем вы это делали до сих пор, то рано или поздно разразится скандал. Кто вас спасет тогда? Отвечайте мне.
 Кто спасет ее? Потому что, хотя она и не виновата в вашей любви, эта любовь в руках ее врагов будет обвинением против нее.
 – Боже мой, – пробормотал де Гиш.
 И снова из груди его вырвался глубокий вздох.
 – Это не ответ, де Гиш.
 – Я знаю.
 – Так что же вы ответите?
 – Отвечу, что в тот день я буду страдать больше, чем в настоящую минуту.
 – Не понимаю.
 – Да, вся эта внутренняя борьба истрепала мне нервы. Сейчас я не в состоянии ни думать, ни действовать; сейчас я не стою самого заурядного человека; сейчас, видишь ли, последние силы покинули меня, самые твердые мои решения разлетелись в прах, я больше не способен к борьбе. Помнишь, в лагерной жизни нам не раз случалось отправляться на разведку в одиночестве и подчас сталкиваться с отрядом в пять или шесть фуражиров; ничего не значит, начинаешь сражаться; случается, что к ним подоспеет еще человек шесть, тогда совсем озвереешь, но продолжаешь драться; но если налетит еще шесть, восемь, десять человек со всех сторон, тогда остается только пришпорить коня, если он есть, или же пасть под пулями, если не хочешь бежать. Так вот, я точно в таком положении: сначала я боролся с самим собою, потом с Бекингэмом. Теперь появился король; я не стану вступать в борьбу с королем, ни даже, спешу прибавить, если бы король оставил ее, с одним лишь характером этой женщины. О, я нисколько не обольщаю себя: попав в сети этой любви, я погибну.
 – Упреки следует делать не ей, а тебе, – отвечал Рауль.
 – Почему?
 – Да как же! Ты ведь знаешь, что принцесса немного легкомысленна, очень падка на все новое, чувствительна к похвалам, хотя бы эти похвалы исходили от слепого или ребенка, и ты воспылал такой страстью, что готов сгубить себя. Ну, любуйся ею, обожай ее; ибо, увидя ее, никто не может не влюбиться, если только сердце его не занято другою. Но, любя ее, уважай в ней прежде всего сан ее мужа, потом его самого и, наконец, не забывай ее собственной безопасности.
 – Спасибо, Рауль.
 – За что?
 – За то, что, видя, как я страдаю из-за этой женщины, ты утешаешь меня. За то, что ты говоришь мне о ней все хорошее, что ты о ней думаешь, а может быть, даже такое, чего и не думаешь.
 – О, – заметил Рауль, – ты ошибаешься, де Гиш, я не всегда высказываю то, что думаю, и в таких случаях я молчу; но когда я говорю, то не умею притворяться и обманывать, и тот, к кому я обращаюсь, может вполне доверять мне.
 Все это время принцесса, вытянув шею, жадно прислушивалась к малейшему шороху в кустах и внимательно всматривалась в темноту.
 – Ну, в таком случае я ее знаю лучше, чем ты, – воскликнул де Гиш. Она вовсе не легкомысленна, она суетна; она вовсе не падка на новое, она не помнит старого и ничему не верит; она не чувствительная к похвалам женщина, а отъявленная и жестокая кокетка. Дьявольская кокетка! О! Это правда. Поверь, Бражелон, я испытываю все муки ада; я, храбрый, страстно любящий опасность человек, натыкаюсь на опасность, превосходящую мои силы и мою храбрость. Но знаешь ли, Рауль, я приберегаю для себя победу, которая будет стоить ей много горьких слез.
 Рауль взглянул на своего приятеля, который, задыхаясь от волнения, прислонился головой к стволу дуба.
 – Победу? – спросил он. – Какую победу?
 – Какую?
 – Да.
 – В один прекрасный день я подойду к ней; в один прекрасный день я ей скажу: «Я был молод, я с ума сходил от любви; однако, пресмыкаясь у ваших ног, я, из уважения к вам, не смел взглянуть на вас, ожидая, чтобы ваш взгляд ободрил меня. Мне показалось, что я поймал этот взгляд, я поднялся, и тогда без всякого повода с моей стороны, кроме того, что я полюбил вас еще сильнее, если только это возможно, – тогда вы вдруг оттолкнули меня из каприза, чтобы доставить себе удовольствие, бессердечная женщина, ни во что не верующая, не знающая, что такое любовь. Несмотря на то что в жилах ваших течет королевская кровь, вы недостойны любви честного человека; я казню себя за то, что слишком любил вас, и, умирая, проклинаю вас».
 – Боже мой, – воскликнул Рауль, ужаснувшись глубокой искренности, звучавшей в словах молодого человека, – я же сказал тебе, де Гиш, что ты сумасшедший!
 – Да, да, – продолжал де Гиш, захваченный своей мыслью, – так как нам здесь не с кем воевать, я отправлюсь куда-нибудь на север, поступлю на службу к императору, и сострадательная пуля какого-нибудь венгерца, хорвата или турка положит конец моему существованию.
 Не успел де Гиш кончить эту фразу, как послышался какой-то шум; Рауль вскочил и насторожился.
 Что касается де Гиша, то он по-прежнему был поглощен своими мыслями и сидел на скамейке, сжимая голову руками.
 Кусты раздвинулись, и перед молодыми людьми появилась женщина, бледная и взволнованная. Одной рукой она отстраняла ветви, касавшиеся ее лица, а другой откинула капюшон плаща, которым были окутаны ее плечи. По влажным, блестящим глазам, по царственной осанке, по ее величественному жесту, а еще больше по биению своего сердца де Гиш узнал принцессу и, вскрикнув, закрыл глаза.
 А Рауль в смущении вертел шляпу в дрожащих пальцах, несвязно бормоча почтительное приветствие.
 – Господин де Бражелон, – обратилась к нему принцесса, – будьте добры, посмотрите, нет ли здесь где-нибудь в аллеях или между деревьями моих фрейлин. А вы, граф, останьтесь, я устала, дайте мне вашу руку.
 Если бы гром внезапно грянул над головой юноши, он не был бы так испуган, как при звуках этого голоса.
 Однако де Гиш был действительно человек отважный и в глубине сердца уже принял окончательное решение; поэтому он встал и, видя замешательство Бражелона, бросил на него взгляд, полный глубокой признательности.
 Вместо того чтобы тотчас же ответить принцессе, он подошел к виконту и пожал руку своего благородного друга; из груди его вырвался вздох, в котором он отдавал, казалось, дружбе всю жизнь, трепетавшую еще в его сердце.
 А гордая принцесса, не привыкшая с кем-либо считаться, покорно ждала окончания этого немого разговора. Рука ее, ее царственная рука, осталась простертой в воздухе и, когда Рауль ушел, опустилась без гнева, но не без волнения, на руку де Гиша.
 Они остались одни среди темного и безмолвного леса, в тишине которого слышны были только шаги Рауля, поспешно удалявшегося по невидимым дорожкам.
 Над их головами раскинулся шатер из душистой густой листвы, в просветах которой сверкали звезды.
 Принцесса тихонько отвела де Гиша шагов на сто от нескромного дерева, которое в эту ночь слышало и позволило слышать другим столько пылких речей, и, выйдя с ним на соседнюю лужайку, откуда было видно далеко кругом, сказала:
 – Я привела вас сюда, потому что там, где мы были, слышно каждое слово.
 – Вы говорите: слышно каждое слово, принцесса? – машинально повторил молодой человек.
 – Да.
 – Что же это значит? – спросил де Гиш.
 – Это значит, что я слышала весь ваш разговор.
 – Ах, боже мой, боже мой, только этого недоставало! – пролепетал де Гиш.
 И он опустил голову, как усталый пловец, не имеющий сил бороться с волной.
 – Итак, – начала она, – значит, вы обо мне такого мнения, как только что говорили?
 Де Гиш побледнел, отвернулся, но ничего не ответил; казалось, что он сейчас упадет в обморок.
 – Что ж, это хорошо, – продолжала принцесса кротким голосом, – я предпочитаю обидную для меня откровенность лживой лести. Пусть будет так! Значит, по вашему мнению, господин де Гиш, я низкая кокетка?
 – Низкая! – вскричал молодой человек. – О, я не говорил этого. Я никак не мог бы назвать низкою ту, которая для меня дороже всего на свете; нет, нет, я этого не говорил!
 – По-моему, женщина, которая видит человека, пожираемого пламенем, зажженным ею же самой, и не старается потушить это пламя, – низкая женщина.
 – Ах, какое значение имеет для вас то, что я сказал? – продолжал граф. – Что я такое, боже мой, по сравнению с вами, и стоит ли вам беспокоиться, существую ли я на свете?
 – Господин де Гиш, вы мужчина, а я женщина, и, зная вас так, как я вас знаю, я вовсе не хочу, чтобы вы умирали из-за меня; я решила изменить свое поведение с вами и свой характер. Я буду не то что откровенной – я всегда откровенна, – но правдивой. Итак, я умоляю вас, граф, не любите меня больше и забудьте, что я говорила с вами или смотрела на вас.
 Де Гиш обернулся и обжег принцессу страстным взглядом.
 – Принцесса, – вскричал он, – вы просите прощения, вы меня умоляете, вы!
 – Да, да, я; раз я причинила зло, я должна и загладить его. Итак, граф, решено. Вы прощаете мне мое легкомыслие и мое кокетство. Не перебивайте меня! А я прощаю вам то, что вы назвали меня легкомысленной и кокеткой, а может быть, и похуже; откажитесь от вашей мысли о смерти и, таким образом, сохраните вашей семье, королю и дамам рыцаря, которого все уважают и многие любят.
 Последнее слово было произнесено принцессою с такой искренностью и даже нежностью, что сердце де Гиша чуть не выскочило из груди.
 – О, принцесса!.. – пролепетал он.
 – Слушайте дальше, – продолжала она, – когда вы откажетесь от меня, сначала по необходимости, а затем чтобы исполнить мою просьбу, то будете лучше судить обо мне и, я уверена, замените эту любовь, – простите, это безумие, – искренней дружбой, которую вы предложите мне и которая, клянусь вам, будет с радостью принята.
 Пот выступил на лбу у де Гиша, сердце замерло, холод пробежал по жилам, он кусал себе губы, топал ногой, словом, всячески старался сдержать свои мучения.
 – Принцесса, – проговорил он наконец, – то, что вы предлагаете мне, невозможно, я не могу принять ваших условий.
 – Как! – сказала принцесса. – Вы отказываетесь от моей дружбы?
 – Нет, нет, не надо дружбы, принцесса, я предпочитаю умереть от любви, чем жить дружбой.
 – Послушайте, граф!
 – Ах, принцесса, – вскричал де Гиш, – я дошел до той точки, когда не может быть иного уважения и иной рассудительности, чем рассудительность и уважение честного человека к обожаемой женщине. Прогоните меня, прокляните, отрекитесь от меня, вы будете правы; я жаловался на вас, но я так горько жаловался только потому, что я вас люблю; я сказал вам, что умру, и умру; живого вы меня забудете, мертвого же никогда, я в этом уверен.
 Теперь принцесса, в свою очередь, отвернулась от него и стояла, погруженная в мечты, волнуясь не меньше, чем он.
 После некоторого молчания она спросила его:
 – Так вы очень любите меня?
 – О, безумно! Готов умереть от любви, даже если вы меня прогоните и не станете больше слушать.
 – В таком случае ваша болезнь безнадежна, – сказала она с веселым видом, – болезнь, которую нужно лечить мягким обращением. Дайте мне вашу руку… Она холодна как лед.
 Де Гиш преклонил колени и припал губами к горячим рукам принцессы.
 – Так любите меня, – проговорила принцесса, – раз вы не можете не любить.
 И, слегка пожав его пальцы, она притянула его к себе жестом королевы и любовницы. Де Гиш вздрогнул всем телом. Принцесса почувствовала эту дрожь и поняла, что граф действительно любит ее.
 – Вашу руку, граф, – попросила она, – и пойдемте домой.
 – Ах, принцесса! – проговорил граф, взволнованный, с пылающими глазами. – Ах, вы нашли третье средство погубить меня!
 – К счастью, такое, которое действует дольше других, не правда ли? - ответила принцесса.
 И она увлекла его к деревьям.

 Глава 27.
 КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ АРАМИСА

 В то время как дела де Гиша внезапно приняли только что описанный нами неожиданный оборот, Рауль, поняв, что принцесса удалила его, чтобы не мешать объяснению, результаты которого он никак не мог предвидеть, ушел и присоединился к фрейлинам, гулявшим по цветнику.
 А шевалье де Лоррен, поднявшись в свою комнату, с удивлением читал письмо от де Варда, написанное рукою камердинера, в котором ему подробно рассказывалось об ударе шпагой, полученном в Кале, и предлагалось сообщить об этом де Гишу и принцу, что было бы, вероятно, весьма приятно и тому и другому. Особенно красочно де Вард расписывал Лоррену любовь Бекингэма к принцессе и заканчивал письмо предположением, что эта страсть взаимна.
 Прочитав эти фразы, шевалье пожал плечами; и точно – сведения де Варда не отличались свежестью. Де Вард еще ничего не знал о дальнейшем ходе событий.
 Шевалье швырнул письмо через плечо на соседний стол и проговорил презрительным тоном:
 – И впрямь невероятно! Бедняга де Вард неглупый малый, но, видимо, в провинции люди скоро тупеют. Черт бы побрал этого олуха! Ему велено было сообщать мне важные новости, а он несет такую чепуху. Вместо того чтобы читать это пустейшее письмо, я, наверное, обнаружил бы в парке интрижку, которая бы скомпрометировала какую-нибудь женщину и подставила бы под шпагу мужчину; это развлекло бы принца дня на три.
 Он взглянул на часы.
 – Теперь слишком поздно. Второй час; должно быть, все вернулись к королю и кончают пир. Да, сегодня я никого не выследил, – разве только какая-нибудь случайность…
 И с этими словами, как бы призывая свою добрую звезду, шевалье с досадой подошел к окну, откуда видна была довольно уединенная часть сада.
 Тотчас, словно какой-то злой гений был к его услугам, он заметил, что в замок возвращался неизвестный мужчина. Его сопровождал кто-то, закутанный в темный шелковый плащ. В этой фигуре можно было узнать ту женщину, которая привлекла его внимание полчаса тому назад.
 – Черт возьми, – подумал он, хлопая в ладоши. – Будь я проклят, как говорит наш приятель Бекингэм, это и есть моя тайна.
 И он стремглав спустился по лестнице в надежде застать еще во дворе женщину в плаще и ее спутника. Но, подбежав к воротам малого двора, он почти столкнулся с принцессой, сияющее лицо которой выглядывало из-под капюшона.
 К несчастью, принцесса была одна.
 Шевалье сообразил, что так как пять минут тому назад он видел ее с мужчиной, то этот последний не мог уйти далеко. И потому, наскоро поклонившись принцессе, он пропустил ее; затем, когда она сделала несколько шагов с поспешностью женщины, боящейся быть узнанной, шевалье увидел, что она слишком занята собой, чтобы уделять внимание ему; он бросился в сад, озираясь по сторонам.
 Он успел вовремя: мужчина, сопровождавший принцессу, был еще виден; но он быстро приближался к одному из флигелей замка, за которым должен был скрыться.
 Нельзя было терять ни минуты; шевалье бегом пустился вдогонку, с тем чтобы замедлить шаг, только приблизившись к незнакомцу; но как он ни торопился, незнакомец скрылся за углом раньше, чем шевалье догнал его.
 Однако так как человек, которого преследовал шевалье, шел теперь медленно, задумавшись, то было очевидно, что шевалье успеет еще догнать его, если только тот не войдет в какую-нибудь дверь. Так бы оно и случилось, если бы, огибая угол, шевалье не наткнулся на двух мужчин, шедших в противоположном направлении.
 Шевалье готов был уже выругаться, но, подняв голову, узнал в одном из них суперинтенданта. Спутника Фуке шевалье видел в первый раз. То был его преосвященство епископ ваннский.
 Встретившись с высокопоставленной особой и принужденный, как того требовал этикет, извиниться, хоть он и сам ожидал извинения, шевалье отступил назад. Так как г-н Фуке пользовался если не дружбой, то всеобщим уважением; так как сам король, хотя и ненавидел его в душе, все же обращался с ним как с лицом значительным, шевалье сделал то, что сделал бы и сам Корбель: он поклонился г-ну Фуке, который, в свою очередь, благожелательно его приветствовал, видя, что этот дворянин толкнул его нечаянно и без всякого дурного намерения.
 А затем, узнав шевалье де Лоррена, он сказал ему несколько любезных слов, на которые шевалье пришлось отвечать.
 Как ни краток был этот диалог, шевалье де Лоррен с крайним огорчением увидел, что преследуемый им незнакомец успел скрыться.
 Приходилось отказаться от преследования, и он решил поговорить с г-ном Фуке.
 – Ах, сударь, – сказал он, – как вы поздно. Все были очень удивлены вашим отсутствием, особенно принц, недоумевавший, почему вы не явились на приглашение короля.
 – Нельзя было, сударь. Я только сию минуту освободился.
 – В Париже спокойно?
 – Совершенно спокойно, Париж не роптал на последний налог.
 – Понимаю: вы хотели сперва удостовериться, как будет принят налог, и только потом явиться на наш праздник.
 – Все же я немного запоздал. Поэтому я обращаюсь к вам, сударь, с просьбой ответить мне, в замке ли король и могу ли я увидеть его сегодня же или должен буду подождать до завтра.
 – Мы потеряли из виду короля с полчаса назад, – отвечал шевалье.
 – Может быть, он у принцессы? – спросил Фуке.
 – Не думаю, потому что я встретился с принцессой, возвращавшейся домой по малой лестнице; если только этот дворянин, с которым вы столкнулись не был сам король…
 И шевалье сделал паузу, ожидая, что услышит сейчас имя человека, которого он преследовал.
 Но Фуке ответил:
 – Нет, сударь, это был не король.
 Разочарованный шевалье поклонился, но при этом еще раз осмотрелся кругом и, заметя г-на Кольбера в группе каких-то людей, сказал суперинтенданту:
 – Вот там, под деревьями, стоит человек, который даст вам более точные сведения, чем я.
 – Кто он такой? – спросил Фуке, слабые глаза которого плохо видели в темноте.
 – Господин Кольбер, – отвечал шевалье.
 – Вот как! Тот человек, который разговаривает с факельщиками, и есть господин Кольбер?
 – Он самый. Он отдает распоряжения по поводу завтрашней иллюминации.
 – Благодарю вас, сударь.
 И Фуке сделал движение, показывавшее, что он узнал все, что ему было нужно.
 После этого шевалье, который, напротив, ничего не узнал, удалился с низким поклоном. Когда он отошел, Фуке, нахмурившись, о чем-то задумался. Арамис посмотрел на него с сожалением и грустью.
 – Неужели, – сказал он, – вас волнует даже имя этого человека? Несколько минут тому назад вы были веселы и довольны и вдруг помрачнели от одного вида этого ничтожества. Неужели, сударь, вы перестали верить в свою звезду?
 – Перестал, – печально вздохнул Фуке.
 – Да почему же?
 – Потому, что я слишком счастлив в данную минуту, – отвечал Фуке дрожащим голосом. – Ах, дорогой мой д'Эрбле, вы такой ученый, вы, наверное, знаете историю некоего самосского тирана. Что мне бросить в море, чтобы предотвратить надвигающееся несчастье? Ах, повторяю вам, друг мой, я слишком счастлив, так счастлив, что не желаю ничего больше того, что у меня есть… Я поднялся так высоко… Вы знаете мой девиз: Quo non ascendam 18 . Я поднялся так высоко, что мне остается только спускаться. Следовательно, мне совершенно невозможно верить в улучшение моей судьбы, ибо я достиг всего, что может желать человек.
 Арамис улыбнулся, устремив на Фуке свой ласкающий и острый взгляд.
 – Если бы я знал, в чем состоит ваше счастье, – сказал он, – то, может быть, опасался бы вашей опалы, но вы относитесь ко мне как к истинному другу, то есть находите, что я гожусь и в несчастье. Я этим очень дорожу. Но мне кажется, я заслужил также и то, что время от времени вы будете делиться со мной вашими удачами, чтобы и я мог порадоваться им, так как вы знаете, что они мне дороже моих собственных.
 – Дорогой прелат, – засмеялся Фуке, – секреты мои слишком нечестивы, чтобы я мог доверить их епископу, каким бы светским человеком он ни был.
 – Вот глупости! А если как на исповеди?
 – Ах, мне пришлось бы слишком много краснеть, если бы вы были моим духовником.
 И Фуке снова вздохнул.
 Арамис еще раз взглянул на него с той же улыбкой.
 – Скрытность, – сказал он, – большая добродетель.
 – Тише, – перебил его Фуке. – Вон та ядовитая тварь узнала меня и идет к нам.
 – Кольбер?
 – Да, отойдите в сторонку, дорогой д'Эрбле; я не хочу, чтобы этот пролаза видел нас вместе, а то он возненавидит и вас.
 Арамис пожал ему руку.
 – На кой мне дьявол его дружба? – удивился он. – Разве у меня нет вас?
 – Да, но, может быть, когда-нибудь меня не станет, – грустно ответил Фуке.
 – Ну, если такое время наступит, – спокойно заметил Арамис, – мы попробуем обойтись без дружбы господина Кольбера или же не станем обращать внимания на его ненависть. Но скажите мне, дорогой Фуке, почему вы, вместо того чтобы разговаривать с этим подхалимом, как вы его назвали, от беседы с которым я не вижу никакой пользы, – почему вы не отправитесь прямо к королю или, по крайней мере, к принцессе?
 – К принцессе? – рассеянно проговорил суперинтендант, погрузившись в воспоминания. – Да, разумеется, к принцессе.
 – Вспомните, – продолжал Арамис, – переданную нам новость о больших милостях, которыми стала пользоваться принцесса в последние два-три дня.
 Мне кажется, что в ваших планах и в наших общих интересах вам следует поухаживать за приятельницами его величества. Это единственное средство поколебать укрепляющийся авторитет господина Кольбера. Ступайте же как можно скорее к принцессе и заручитесь ее поддержкой.
 – Но вполне ли вы уверены, – возразил Фуке, – что в настоящее время король увлечен именно ею?
 – Если стрелка повернулась, то разве только с сегодняшнего утра! Ведь вы знаете, у меня своя полиция.
 – Прекрасно. Я иду сейчас же и на всякий случай прибегну к моему испытанному средству: вот к этой паре великолепных старинных камей в оправе из брильянтов.
 – Я видел их: прекрасная редкостная вещь!
 Тут беседа их была прервана лакеем, который вел за собой курьера.
 – Для господина суперинтенданта, – громко объявил курьер, подавая Фуке письмо.
 – Для его преосвященства епископа ваннского, – чуть слышно сказал лакей, вручая письмо Арамису.
 Так как у лакея был факел, то он стал между суперинтендантом и епископом, чтобы оба могли читать одновременно.
 При виде мелкого убористого почерка на конверте Фуке радостно вздрогнул; только те, кто любит или любил, поймут его беспокойство, сменившееся радостью. Он быстро распечатал письмо, в котором заключались такие слова:
 «Всего час, как я рассталась с тобой, и уже целую вечность я не говорила тебе: люблю тебя»
 Это было все.
 Действительно, г-жа де Бельер рассталась с Фуке только час тому назад, проведя с ним два дня; и, опасаясь, как бы воспоминания о ней не изгладились из сердца, которым она дорожила, она послала к нему курьера с этим важным сообщением. Фуке поцеловал письмо и дал посланному пригоршню золота.
 Что касается Арамиса, то и он был занят чтением, но с большей холодностью и сдержанностью. В записке содержалось следующее:
  «Сегодня вечером король был ошеломлен полученной им новостью: он любим одной женщиной. Он узнал об этом случайно, подслушав разговор этой молодой девушки с подругами. И теперь король весь во власти этой новой прихоти. Девицу зовут мадемуазель де Лавальер, и она далеко не так красива, чтобы эта прихоть перешла в бурную страсть. Берегитесь мадемуазель де Лавальер». 
 Ни слова о принцессе.
 Арамис медленно сложил письмо и спрятал его в карман. Что же касается Фуке, то он все время прижимал к губам письмо г-жи Бельер.
 – Послушайте, – сказал Арамис, прикасаясь к руке Фуке.
 – А, что? – отозвался Фуке.
 – Мне пришла в голову одна мысль. Знаете ли вы девицу по имени Лавальер?
 – Нет, не знаю.
 – Вспомните хорошенько!
 – Ах да, одна из фрейлин принцессы.
 – Должно быть, она.
 – Так что же?
 – Да то, что вам следует сегодня же вечером сделать визит этой особе.
 – Вот как! Почему же?
 – Больше того. Именно ей вы должны отнести ваши камеи.
 – Подите вы!
 – Вы знаете, что я всегда даю хорошие советы.
 – Но так неожиданно…
 – Уж это мое дело. Начните ухаживать за Лавальер, господин суперинтендант. А я поручусь перед госпожой де Бельер, что это ухаживание чисто дипломатическое.
 – Что вы говорите, мои друг, – воскликнул Фуке, – какое имя вы произнесли?
 – Имя, которое должно убедить вас, господин суперинтендант, в том, что раз я так хорошо осведомлен о ваших делах, то точно так же осведомлен и о делах других лиц. Говорю вам, ухаживайте за девицей Лавальер.
 – За кем вам будет угодно, – отвечал Фуке, не помня себя от счастья.
 – Ну, ну, спускайтесь скорее на землю с вашего седьмого неба, – сказал Арамис, – вот господин Кольбер. А то, пока мы читали, он собрал вокруг себя целую толпу; около него так и увиваются и хвалят его, льстят ему; положительно, он становится силою!
 Действительно, Кольбера окружили все остававшиеся в саду придворные и наперерыв говорили ему комплименты по поводу удачно устроенного праздника, что очень льстило его самолюбию.
 – Если бы Лафонтен был здесь, – сказал, улыбаясь, Фуке, – какой был бы прекрасный случай продекламировать басню: «Лягушка, желающая уподобиться волу».
 Кольбер вышел на ярко освещенное место; Фуке ожидал его с бесстрастной и слегка насмешливой улыбкой. Кольбер тоже улыбался ему; он заметил своего врага с Четверть часа тому назад и приближался к нему зигзагами.
 Улыбка Кольбера предвещала что-то недоброе.
 – Держитесь, – шепнул Арамис суперинтенданту, – этот плут собирается попросить у вас еще несколько миллионов на свои фейерверки и цветные стекла.
 Кольбер поклонился первый, стараясь принять как можно более почтительный вид.
 Фуке едва кивнул головой.
 – Ну как, ваше превосходительство, – спросил Кольбер, – вам понравился праздник? Хороший ли у нас вкус?
 – Отменный, – отвечал Фуке так, что невозможно было уловить в его словах ни малейшей насмешки.
 – Благодарю вас, – злобно процедил Кольбер, – вы очень снисходительны… мы, слуги короля, люди бедные, и Фонтенбло нельзя сравнить с Во.
 – Это правда, – флегматично кивнул Фуке, который наиболее мастерски играл роль в этой сцене.
 – Чего же вы хотите, ваше превосходительство, – хихикнул Кольбер, средства у нас скромные.
 Фуке сделал жест, выражавший согласие.
 – Однако, – продолжал Кольбер, – вы могли бы с присущим вам размахом устроить его величеству праздник в ваших чудесных садах… В тех садах, которые обошлись вам в шестьдесят миллионов.
 – В семьдесят два, – поправил Фуке.
 – Тем более, – ухмыльнулся Кольбер, – это было бы поистине великолепно.
 – Но разве вы думаете, сударь, что его величество соблаговолит принять мое приглашение?
 – О, я не сомневаюсь, – с живостью воскликнул Кольбер, – я даже готов поручиться в этом.
 – Большая любезность с вашей стороны, – ответил Фуке… – Значит, я могу рассчитывать на вас?
 – Да, да, ваше превосходительство, вполне.
 – Тогда я подумаю над этим, – сказал Фуке.
 – Соглашайтесь, соглашайтесь, – быстро прошептал Арамис.
 – Вы подумаете? – переспросил Кольбер.
 – Да, – усмехнулся Фуке. – Чтобы выбрать день, когда я смогу обратиться с приглашением к королю.
 – Да хоть сегодня же вечером, ваше превосходительство.
 – Согласен, – отвечал суперинтендант. – Господа, я хотел бы пригласить и вас всех; но вы знаете, куда бы ни поехал король, он везде у себя дома; следовательно, вам придется получить приглашение от его величества.
 Толпа радостно зашумела.
 Фуке поклонился и ушел.
 – Проклятый гордец, – прошипел Кольбер, – соглашается, а прекрасно знает, что это обойдется в десять миллионов.
 – Вы разорили меня, – шепнул Фуке Арамису.
 – Я вас спас, – возразил тот, в то время как Фуке поднимался по лестнице и просил доложить королю, может ли он его принять.

 Глава 28.
 РАСПОРЯДИТЕЛЬНЫЙ ПРИКАЗЧИК

 Спеша остаться один, чтобы получше разобраться в своих чувствах, король удалился в свои комнаты, и к нему вскоре после разговора с принцессой явился г-н де Сент-Эньян.
 Мы уже привели этот разговор.
 Фаворит, гордый тем, что им дорожили обе стороны, и сознавая, что два часа тому назад он стал хранителем тайны короля, уже начинал, несмотря на всю свою почтительность, относиться свысока к придворным делам, и с высоты, куда он вознесся или, вернее, куда вознес его случай, он видел кругом только любовь да гирлянды.
 Любовь короля к принцессе, принцессы к королю, де Гиша к принцессе, де Лавальер к королю, Маликорна к Монтале, мадемуазель де Тонне-Шарант к нему, Сент-Эньяну, – разве от такого обилия не могла закружиться голова придворного? А Сент-Эньян был образцом придворных, бывших, настоящих и будущих.
 К тому же Сент-Эньян зарекомендовал себя как прекрасный рассказчик и тонкий ценитель, так что король слушал его с большим интересом, особенно когда он рассказывал, с каким жгучим любопытством принцесса выпытывала у него все, что касалось мадемуазель де Лавальер.
 Хотя король охладел уже к принцессе Генриетте, все же страстность, с какой она пыталась выведать о нем все, приятно льстила его самолюбию.
 Ему это доставляло удовлетворение, но и только; сердце его ни на мгновение не было встревожено тем, что могла подумать принцесса обо всем этом приключении.
 Когда Сент-Эньян кончил, король спросил:
 – Теперь, Сент-Эньян, ты знаешь, что такое мадемуазель де Лавальер, не правда ли?
 – Я знаю не только то, что она представляет собой теперь, но и чем она будет в скором будущем.
 – Что ты хочешь сказать?
 – Я хочу сказать, что она представляет собой сейчас то, чем желала бы быть всякая женщина, то есть предмет любви вашего величества; я хочу сказать, что она будет тем, что ваше величество пожелает сделать из нее.
 – Я спрашиваю совсем не о том… Мне не нужно знать, что такое она сегодня и чем будет завтра; как ты уже заметил, это зависит от меня, но я хотел бы знать, чем она была вчера. Передай мне все, что известно о ней.
 – Говорят, что она скромна.
 – О, – улыбнулся король, – вероятно, это пустые слухи!
 – Довольно редкие при дворе, государь, так что им можно, пожалуй, верить.
 – Может быть, вы и правы, мой дорогой… А ее происхождение?
 – Самое знатное: дочь маркиза де Лавальер, падчерица господина де Сен-Реми.
 – Ах да, мажордома моей тетки… Помню, помню: я видел ее мельком в Блуа. Она была представлена королеве. Теперь я упрекаю себя за то, что не уделил ей тогда столько внимания, как она заслуживает.
 – Я уверен, государь, что вы всегда успеете наверстать упущенное.
 – Итак, вы говорите, что, по слухам, у мадемуазель де Лавальер нет любовника?
 – Во всяком случае, не думаю, чтобы вашему величеству было страшно соперничество.
 – Постой, – вскричал вдруг король, как будто сообразив что-то.
 – Что вам угодно, государь?
 – Я вспомнил.
 – Да?
 – Если у нее нет любовника, то есть жених.
 – Жених?
 – Как, ты не знаешь этого, граф?
 – Нет.
 – Ведь ты же в курсе всех новостей!
 – Простите, ваше величество. А король знает этого жениха?
 – Еще бы! Его отец приходил ко мне с просьбою подписать брачный договор: это…
 Король, несомненно, собирался назвать виконта до Бражелона, но вдруг оборвал фразу, нахмурив брови.
 – Это?.. – переспросил Сент-Эньян.
 – Не помню, – ответил Людовик XIV, пытаясь подавить охватившее его волнение.
 – Разрешите, ваше величество, помочь вам вспомнить, – предложил граф де Сент-Эньян.
 – Нет, по правде сказать, я сам не знаю, о ком я собирался говорить; смутно припоминаю только, что одна из фрейлин собиралась выйти замуж… но за кого, не могу припомнить.
 – Может быть, мадемуазель де Тонне-Шарант? – спросил Сент-Эньян.
 – Может быть, – ответил король.
 – Тогда фамилия жениха де Монтеспан; но мадемуазель де Тонне-Шарант, мне кажется, никогда не держась с ним так, чтобы он боялся сделать ей предложение.
 – Словом, – сказал король, – мне ничего или почти Ничего не известно о мадемуазель де Лавальер, и я поручаю тебе, Сент-Эньян, собрать сведения о ней.
 – Слушаю, государь. А когда я буду иметь честь увидеть ваше величество, чтобы сообщить эти сведения?
 – Как только ты добудешь их.
 – Я добуду их моментально, если только они долетят ко мне с той скоростью, с какой я стремлюсь снова явиться к королю.
 – Хорошо сказано! Кстати, не выражала ли принцесса какого-либо недовольства этой бедной девушкой?
 – Нет, я не замечал, государь.
 – Принцесса никогда не сердилась?
 – Не знаю; она всегда смеялась.
 – Прекрасно, но я слышу шум в передней; должно быть, мне идут докладывать о каком-нибудь курьере.
 – Это правда, государь.
 – Пойди разузнай, Сент-Эньян.
 Граф подбежал к двери и обменялся несколькими словами со стоявшим у входа камердинером.
 – Государь, – сообщил он, вернувшись, – это господин Фуке, который только что прибыл по приказанию короля, как он говорит. Он явился, но так как время уже позднее, то он не просит немедленной аудиенции; с него довольно, чтобы король знал о его приезде.
 – Господин Фуке! Я написал ему в три часа, приглашая явиться в Фонтенбло на другой день утром, а он является в два часа ночи; вот так усердие! – воскликнул король, очень довольный такой исполнительностью. Господину Фуке будет дана аудиенция. Я вызвал его, и я должен принять.
 Пускай его введут. А ты, граф, – на разведку, до завтра!
 Король приложил палец к губам, и обрадованный Сент-Эньян выпорхнул из комнаты, распорядившись, чтобы камердинер ввел г-на Фуке.
 Фуке вошел в королевский покой. Людовик XIV поднялся ему навстречу.
 – Добрый вечер, господин Фуке, – начал король с любезной улыбкой. Благодарю вас за аккуратность; мой посол, должно быть, прибыл к вам поздно.
 – В десять часов вечера, государь.
 – Вы много работали эти дни, господин Фуке, так как меня уверяли, что в течение трех или четырех дней вы никуда не выходили из своего кабинета в Сен-Манде.
 – Я действительно работал в течение трех дней, государь, – отвечал с поклоном Фуке.
 – Известно ли вам, господин Фуке, что мне нужно о многом переговорить с вами? – продолжал король самым любезным тоном.
 – Ваше величество очень милостивы ко мне; разрешите мне напомнить про обещанную аудиенцию.
 – Должно быть, кто-нибудь из духовенства собирается поблагодарить меня, не правда ли?
 – Вы угадали, государь. Час, может быть, малоподходящий, но время человека, которого я привез, драгоценно, и так как Фонтенбло лежит на пути в его епархию…
 – Кто же это?
 – Новый ваннский епископ, которого ваше величество изволили назначить три месяца тому назад по моей рекомендации.
 – Возможно, – сказал король, который подписал приказ, не читая, – и он здесь?
 – Да, государь. Ванн – важная епархия: овцы этого пастыря очень нуждаются в его божественном слове; это дикари, которых следует воспитывать, поучая их, и господин д'Эрбле не имеет соперников в этом отношении.
 – Господин д'Эрбле! – проговорил король, которому показалось, что он когда-то слышал это имя.
 – Вашему величеству неизвестно это скромное имя одного из вернейших и преданнейших его слуг? – с живостью спросил Фуке.
 – Нет, что-то не помню… и он собирается уезжать?
 – Да, он получил сегодня письма, которые, по-видимому, требуют его немедленного приезда; и вот, отправляясь в такую глушь, как Бретань, он желал бы засвидетельствовать почтение вашему величеству.
 – И он ждет?
 – Он здесь, государь.
 – Пусть войдет.
 Фуке подал знак камердинеру, стоявшему за портьерой.
 Дверь открылась, вошел Арамис.
 Выслушивая его приветствие, король внимательно всматривался в это лицо, которое, раз увидев, никто но мог позабыть.
 – Ванн! – произнес он. – Вы епископ ваннский?
 – Да, государь.
 – Ванн в Бретани?
 Арамис поклонился.
 – У моря?
 Арамис поклонился еще раз.
 – В нескольких лье от Бель-Иля?
 – Да, государь, – подтвердил Арамис, – кажется, в шести лье.
 – Шесть лье-это пустяки, – сказал Людовик XIV.
 – Но для нас, бедных бретонцев, государь, – отвечал Арамис, – шесть лье, напротив, большое расстояние, если идти сушей, а шесть лье морем это целая бесконечность. Итак, я имею честь доложить королю, что от реки до Бель-Иля насчитывается шесть лье морем.
 – Я слышал, что у господина Фуке есть там красивый домик? – спросил король.
 – Да, говорят, – отвечал Арамис, спокойно глядя на Фуке.
 – Как, говорят? – удивился король.
 – Да, государь.
 – Признаюсь, господин Фуке, меня очень удивляет одно обстоятельство.
 – Какое?
 – А вот! Во главе ваших приходов стоит господин д'Эрбле, и вы не показали ему Бель-Иля?
 – Ах, государь, – промолвил епископ, не давая Фуке времени ответить, – мы, бедные бретонские прелаты, все больше сидим дома.
 – Ваше преосвященство, – пообещал король, – я накажу господина Фуке за его невнимание.
 – Каким образом, государь?
 – Я переведу вас в другое место.
 Фуке закусил губы, Арамис улыбнулся.
 – Сколько приносит Ванн? – продолжал король.
 – Шесть тысяч ливров, государь, – ответил Арамис.
 – Боже мой, неужели так мало? Значит, у вас есть собственные средства, епископ?
 – У меня ничего нет, государь; вот только господин Фуке выдает мне в год тысячу двести ливров.
 – В таком случае, господин д'Эрбле, я вам обещаю нечто получше.
 Арамис поклонился.
 С своей стороны король поклонился ему чуть ли не почтительно, что, впрочем, он имел обыкновение делать, разговаривая с женщинами и духовенством.
 Арамис понял, что его аудиенция окончена; на прощание он произнес какую-то простую фразу, вполне уместную в устах деревенского пастыря, и скрылся.
 – Какое замечательное у него лицо, – сказал король, проводив его взглядом до самой двери и смотря ему вслед даже после его ухода.
 – Государь, – отвечал Фуке, – если бы этот епископ получил лучшее образование, то ни один прелат в целом государстве не был бы более достоин высоких почестей.
 – Разве он не ученый?
 – Он сменил шпагу на рясу и сделал это довольно поздно. Но это не важно, и если его величество разрешит мне снова завести речь об епископе ваннском…
 – Сделайте одолжение Но прежде чем говорить о нем, поговорим о вас, господин Фуке.
 – Обо мне, государь?
 – Да, я должен сказать вам тысячу комплиментов.
 – Я не в силах выразить вашему величеству, как я счастлив.
 – Да, господин Фуке, у меня было предубеждение против вас.
 – Я чувствовал себя тогда очень несчастным, государь.
 – Но оно прошло. Разве вы не заметили?
 – Как не заметить, государь; но я покорно ожидал дня, когда откроется правда. Видимо, такой день настал.
 – Значит, вы знали, что были в немилости у меня?
 – Увы, государь.
 – И знаете, почему?
 – Конечно, король считал меня расточителем.
 – О нет.
 – Или, вернее, посредственным администратором. Словом, ваше величество считали: если у подданных нет денег, то и у короля их не будет.
 – Да, я считал, но я убедился, что это была ошибка.
 Фуке поклонился.
 – И никаких возмущений, никаких жалоб?
 – Ни того, ни другого, а деньги есть, – сказал Фуке.
 – Да, в последний месяц вы меня прямо засыпали деньгами.
 – У меня есть еще не только на необходимое, но и на все капризы его величества.
 – Слава богу! Нет, господин Фуке, – сделался серьезным король, – я не подвергну вас испытанию. С сегодняшнего дня в течение двух месяцев я не попрошу у вас ни копейки.
 – Я этим воспользуюсь и накоплю для короля пять или шесть миллионов, которые послужат ему фондом в случае войны.
 – Пять или шесть миллионов?
 – Только для его дома, разумеется.
 – Вы думаете, следовательно, о войне, господин Фуке?
 – Я думаю, что бог дал орлу клюв и когти для того, чтобы он пускал их в дело в доказательство своей царственной природы.
 Король покраснел от удовольствия.
 – Мы очень много истратили в последние дни, господин Фуке; вы не будете ворчать на меня?
 – Государь, у вашего величества впереди еще двадцать лет молодости и целый миллиард, который вы можете истратить в эти двадцать лет.
 – Целый миллиард! Это много, господин Фуке, – улыбнулся король.
 – Я накоплю, государь… Впрочем, ваше величество имеете в лице господина Кольбера и меня двух драгоценных людей. Один будет помогать вам тратить эти деньги – это я, если только мои услуги будут приняты его Величеством; другой будет экономить – это господин Кольбер.
 – Господин Кольбер? – с удивлением спросил король.
 – Разумеется, государь; господин Кольбер прекрасно умеет считать.
 Услышав такую похвалу врагу из уст врага, король почувствовал полное доверие к Фуке. Все это потому, что ни тоном голоса, ни взглядом Фуке не выдал себя; это не была похвала, произнесенная для того, чтобы потом выругать.

 

   Читать  дальше   ...    

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Читать - Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 001 - с начала...

------ Слушать аудиокнигу  Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя :    https://akniga.xyz/22782-vikont-de-brazhelon-ili-desjat-let-spustja-djuma-aleksandr.html       ===

***


---

Источник :  https://librebook.me/the_vicomte_of_bragelonne__ten_years_later  ===

***

 Три мушкетёра

---

Двадцать лет спустя

---

---

***

***

***

***

***

***

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика 

---

***

***

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

013 Турклуб "ВЕРТИКАЛЬ"

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

019 На лодке, с вёслами

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

---

 

Жил-был Король,
На шахматной доске.
Познал потери боль,
В ударах по судьбе…

Жил-был Король

Иван Серенький

***   

---

О книге -

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Из НОВОСТЕЙ

Новости

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

Просмотров: 75 | Добавил: iwanserencky | Теги: история, Европа, текст, общество, трилогия, писатель Александр Дюма, франция, проза, слово, 17 век, люди, человек, Александр Дюма, Виконт де Бражелон. Александр Дюма, из интернета, Виконт де Бражелон, классика, Роман | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: