Главная » 2022 » Март » 2 » Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 038. 29.  ФОНТЕНБЛО В ДВА ЧАСА УТРА. 30.  ЛАБИРИНТ. 31.  КАК МАЛИКОРН БЫЛ ВЫСЕЛЕН...
00:19
Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 038. 29.  ФОНТЕНБЛО В ДВА ЧАСА УТРА. 30.  ЛАБИРИНТ. 31.  КАК МАЛИКОРН БЫЛ ВЫСЕЛЕН...

---

Король понял и, отдавая должное такому уму и великодушию, сказал:
 – Вы хвалите господина Кольбера?
 – Да, государь, потому что это не только достойный, но и очень преданный интересам вашего величества человек.
 – Вы так думаете потому, что он часто противоречил вашим намерениям?
 – спросил с улыбкой король.
 – Именно, государь.
 – Объясните мне это, пожалуйста.
 – Да очень просто. Я человек, нужный для того, чтобы раздобыть деньги, а он для того, чтобы не дать им уплыть.
 – Полно, господин суперинтендант; вы, может быть, скажете мне что-нибудь, что внесет поправку в этот лестный отзыв.
 – В отношении административных способностей, государь?
 – Да.
 – Ни одного слова, ваше величество.
 – Неужели?
 – Клянусь честью, я не знаю во Франции лучшего приказчика, чем господин Кольбер.
 В 1661 году слово приказчик не содержало в себе признака подначальности, который придают ему в настоящее время; но в устах Фуке, которого король только что назвал господином суперинтендантом, оно приобретало оттенок чего-то унизительного, так что сразу открывало целую пропасть между Фуке и Кольбером.
 – Однако, – сказал Людовик XIV, – как Кольбер ни скуп, а ведь это он распоряжался моими праздниками в Фонтенбло, и я уверяю вас, господин Фуке, что он нисколько не мешал уплывать моим деньгам.
 Фуке поклонился и ничего не ответил.
 – Разве вы этого не находите? – спросил король.
 – Я нахожу, государь, – отвечал Фуке, – что господин Кольбер проявил огромную распорядительность и в этом отношении вполне заслуживает похвалы вашего величества.
 Слово распорядительность являлось прекрасным дополнением к слову приказчик. Никто не мог сравниться с королем в отношении чуткости к малейшим оттенкам речи и уменья улавливать самые замаскированные намерения.
 Поэтому Людовик XIV понял, что, с точки зрения Фуке, приказчик был слишком честен, то есть что роскошные праздники в Фонтенбло могли бы быть еще роскошнее.
 И король сделал отсюда вывод, что присутствовавшие могли, пожалуй, найти недостатки в его увеселениях; он испытал досаду провинциала, который приезжает в Париж, разрядившись в самые лучшие платья: люди элегантные или чересчур пристально смотрят на него, или совсем не обращают внимания. Эта столь трезвая, но в то же время тщательно обдуманная часть разговора Фуке внушила королю еще большее уважение к уму и дипломатическим способностям министра.
 Фуке удалился, и король лег в постель, немного недовольный и раздраженный только что полученным замаскированным уроком; целых полчаса он ворочался, вспоминая вышивки, драпировки, меню угощений, архитектуру триумфальных арок, подробности иллюминации и фейерверков, устроенные по распоряжению приказчика – Кольбера. Мысленно перебрав все, что произошло в течение этой недели, король нашел несколько пятен на картине своих празднеств.
 Фуке со своей изысканной вежливостью, тактичностью и щедростью только что сильно уронил Кольбера в глазах короля. Этому последнему никогда не удавалось так повредить Фуке, как ни пускал он в ход всю свою пронырливость, злобность и упорную ненависть.   

 Глава 29.
 ФОНТЕНБЛО В ДВА ЧАСА УТРА

 Как мы видели, де Сент-Эньян покинул королевские комнаты в тот самый момент, когда туда входил суперинтендант.
 Де Сент-Эньян получил поручение, которое нужно было выполнить как можно скорее; это значит, что де Сент-Эньян собирался приложить все старания использовать свое время как можно лучше.
 Он решил, что первые необходимые сведения может дать ему де Гиш. И он помчался к де Гишу.
 Де Гиш, который, как мы видели, скрылся за углом флигеля и как будто бы отправился домой, домой, однако, не вернулся. Де Сент-Эньян принялся его разыскивать.
 Исходив парк во всех направлениях, он заметил около дерева что-то похожее на человеческую фигуру. Фигура эта была неподвижна, как статуя, и, казалось, человек весь поглощен созерцанием одного окна, хотя оно было плотно завешено.
 Так как это было окно комнаты принцессы, то Сент-Эньян заключил, что застывшая фигура является не кем иным, как де Гишем. Он тихонько подошел ближе и увидел, что не ошибся.
 Свидание с принцессой преисполнило де Гиша таким счастьем, которое оказалось непосильным для его души.
 Де Сент-Эньяну было известно, что де Гиш играл какую-то роль в представлении Лавальер принцессе; придворный знает и помнит все. Он только не знал, по какому праву и на каких условиях де Гиш согласился оказывать покровительство Лавальер. Но если хорошенько постараться, то всегда можно кое-что выведать; поэтому Сент-Эньян надеялся получить необходимые ему сведения, расспросив де Гиша со всей деликатностью и в то же время настойчивостью, на какие он был способен.
 План де Сент-Эньяна был такой.
 Если сведения окажутся благоприятными, то уверить короля, что именно он нашел жемчужину, и добиваться привилегии вставить эту жемчужину в королевскую корону. Если же сведения окажутся неблагоприятными, что было вполне возможно, то выведать, в какой степени король увлечен Лавальер, и затем передать королю добытые сведения в такой форме, чтобы за этим последовало изгнание девчонки, а потом приписать себе заслугу этого изгнания в глазах всех женщин, стремившихся покорить королевское сердце, начиная с принцессы и кончая королевой.
 В случае же, если король проявит упорство в своих желаниях, – скрыть от него дурные сведения; дать знать Лавальер, что эти дурные сведения все без исключения глубоко погребены в памяти человека, узнавшего их; блеснуть, таким образом, своим великодушием в глазах несчастной девушки, пробудить в ней чувства признательности и страха и при помощи этих чувств вечно держать ее в зависимости, сделать ее своей соумышленницей при дворе, которая, преуспевая сама, была бы заинтересована и в его преуспеянии.
 Если же допустить, что в один прекрасный день тайна ее прошлого все-таки обнаружится, – принять заранее все предосторожности, чтобы сделать в присутствии короля вид, будто ему ничего не было известно. Даже в этот день он останется в глазах Лавальер все тем же великодушным человеком.
 С этими-то мыслями, созревшими в голове де Сент-Эньяна в какие-нибудь полчаса, лучший сын века, как сказал бы Лафонтен, принялся за дело, твердо решив заставить заговорить де Гиша, иными словами – посеять в нем сомнение относительно его счастья, о причинах которого де Сент-Эньян, впрочем, ничего не знал.
 Был час ночи, когда де Сент-Эньян заметил неподвижно стоящего де Гиша, прислонившегося к стволу дерева и впившегося глазами в освещенное окно.
 Час ночи, самый сладкий час, который художники венчают миртами и распускающимися цветами, час, когда слипаются глаза, а сердце трепещет, голова отягчена, когда мы бросаем взгляд сожаления на прошедший день и обращаемся с восторженными приветствиями к новому дню. Для де Гиша этот час был зарей несказанного счастья; он озолотил бы нищего, ставшего на его пути, лишь бы только этот нищий не нарушал его грез.
 Как раз в этот час Сент-Эньян, приняв дурное решение, – эгоизм всегда плохой советчик, – хлопнул его по плечу.
 – Вас-то я и искал, любезнейший, – вскричал он.
 – Меня? – вздрогнул де Гиш, губы которого только что шептали дорогое имя.
 – Да, вас. И застаю вас беседующим с луной и звездами. Уж не одержимы ли вы недугом поэзии, дорогой граф, и не сочиняете ли стихи?
 Молодой человек принужден был улыбнуться, между тем как в глубине сердца посылал тысячу проклятий де Сент-Эньяну.
 – Может быть, – отвечал он. – Но по какой же счастливой случайности?..
 – Вижу, что вы плохо расслышали меня.
 – Как так?
 – Ведь я сказал, что ищу вас.
 – Меня?
 – Да, ищу и поймал.
 – На чем же?
 – На прославлении Филис.
 – Вы правы, не буду спорить с вами, – рассмеялся де Гиш. – Да, дорогой граф, я воспеваю Филис.
 – Это вам и подобает.
 – Мне?
 – Конечно, вам. Вам, неустрашимому покровителю всех красивых и умных женщин.
 – Что за вздор вы городите?
 – Говорю истинную правду. Мне все известно. Знаете ли, я влюблен.
 – Вы?
 – Да.
 – Тем лучше, дорогой граф. Пойдемте, вы мне расскажете.
 Де Гиш, испугавшись, чтобы Сент-Эньян не заметил этого освещенного окна, взял графа под руку и попробовал увести его.
 – Нет, нет, – сказал тот, упираясь, – не тащите меня в этот темный парк, там слишком сыро.
 – В таком случае ведите меня куда вам вздумается и спрашивайте о чем желаете, – покорился де Гиш.
 – Вы крайне любезны.
 Затем, помолчав немного, де Сент-Эньян продолжал:
 – Дорогой граф, мне очень хотелось бы услышать ваше мнение об одной особе, которой вы оказывали покровительство.
 – И которую вы любите?
 – Я не говорю ни да, ни нет, дорогой мой… Вы понимаете, что нельзя рисковать своим сердцем очертя голову и что сначала нужно принять меры предосторожности.
 – Вы правы, – вздохнул де Гиш, – сердце – весьма хрупкая вещь.
 – Мое в особенности. Оно такое нежное, уверяю вас.
 – О, это всем известно, граф. А дальше?
 – А дальше вот что. Дело идет попросту о мадемуазель де Тонне-Шарант.
 – Вот как! Дорогой Сент-Эньян, мне кажется, что вы сошли с ума.
 – Почему же?
 – Я никогда не покровительствовал мадемуазель де Тонне-Шарант.
 – Неужели?
 – Никогда.
 – А разве не вы представили мадемуазель де Тонне-Шарант принцессе?
 – Но вам ведь лучше чем кому-либо должно быть известно, дорогой граф, что мадемуазель де Тонне-Шарант из такого дома, что не нуждается ни в какой протекции, а, напротив, сама принцесса желала иметь ее своей фрейлиной.
 – Вы смеетесь надо мной.
 – Нет, честное слово, не понимаю, что вы хотите сказать.
 – Значит, вы не причастны к тому, что она допущена ко двору?
 – Нет.
 – Вы с ней незнакомы?
 – Впервые я увидел ее в тот день, когда она представлялась принцессе.
 А поскольку я совсем не покровительствовал ей, совсем незнаком с ней, то и не могу дать вам, дорогой граф, сведений, которые вы хотели бы получить.
 При этом де Гиш сделал движение, как бы намереваясь ускользнуть от своего собеседника.
 – Стойте, стойте, – воскликнул де Сент-Эньян, – я вас задержу еще минутку.
 – Простите, но мне кажется, что час поздний, пора домой.
 – Однако вы не спешили домой, когда я вас встретил, или, точнее, нашел?
 – Я к вашим услугам, дорогой граф, если вы собираетесь что-нибудь сказать мне.
 – И отлично, клянусь создателем! Получасом раньше, получасом позже от этого ваши кружева не изомнутся ни больше, ни меньше. Поклянитесь мне, что причиной вашего молчания не являются какие-нибудь дурные сведения об этой девушке.
 – Что вы, насколько мне известно, она чиста, как хрусталь.
 – Вы обрадовали меня! Однако я не хочу производить впечатления человека, плохо осведомленного в этих делах. Всем известно, что вы поставляли фрейлин ко двору принцессы. По поводу этого сложили даже песенку про вас.
 – Дорогой мой, ведь вы же отлично знаете, что при дворе это делают по всякому поводу.
 – Вы знаете эту песню?
 – Нет, спойте, тогда я буду знать.
 – Охотно; правда, я забыл, как она начинается, но помню, как она кончается.
 – Ладно, и это уже кое-что.
  Всех фрейлин, слышь, 
  Поставщик Гиш. 
 – И смысла мало, и рифма скверная.
 – Чего же вы хотите, дорогой мой? Эту песню сочинил не Расин, не Мольер, а Лафельяд; а ведь вельможа не может владеть рифмой, как заправский стихотворец.
 – Как досадно, что вы помните только конец.
 – Погодите, погодите, вот начало второго куплета.
 – Слушаю.
  Дал место кавалер 
  Монтале и… 
 – Тьфу! «И Лавальер», – воскликнул нетерпеливо де Гиш, совершенно не понимая, куда гнет де Сент-Эньян.
 – Да, да, это самое, Лавальер! Вы правильно подобрали рифму, дорогой мой.
 – Ужасно трудно было догадаться!
 – Монтале и Лавальер, вот именно. Этим самым двум девчонкам вы и протежировали.
 И Сент-Эньян расхохотался.
 – А почему же в песне совсем ничего не сказано о мадемуазель де Тонне-Шарант? – спросил де Гиш.
 – Не знаю.
 – Итак, вы удовлетворены?
 – Разумеется; но там все-таки упоминается Монтале, – сказал Сент-Эньян, продолжая смеяться.
 – О, вы ее найдете повсюду! Очень быстрая девица.
 – Вы ее знаете?
 – Скорее понаслышке. За нее хлопотал некий Маликорн, которому, в свою очередь, протежировал Маникан; Маникан просил меня устроить Монтале фрейлиной при дворе принцессы, а Маликорна офицером в свите принца. Я попросил за них; ведь вы знаете, что я питаю некоторую слабость к этому чудаку Маникану.
 – Что же, ваши труды увенчались успехом?
 – Что касается Оры де Монтале – да; по отношению к Маликорну – и да и нет, его только терпят. Это все, что вы хотели знать?
 – Остается рифма.
 – Какая рифма?
 – Подысканная вами.
 – Лавальер?
 – Да.
 И Сент-Эньян снова залился смехом, который так раздражал де Гиша.
 – Да, это точно, я ввел ее к принцессе, – проговорил де Гиш.
 – Ха-ха-ха!
 – Но, дорогой граф, – сказал очень сухо и холодно де Гиш, – вы сделаете мне большое одолжение, если но будете отпускать шуточек относительно этого имени. Мадемуазель Ла Бом Леблан де Лавальер особа совершенно безупречная.
 – Совершенно безупречная?
 – Да.
 – А разве до вас не дошли последние слухи? – спросил де Сент-Эньян.
 – Нет, и вы очень меня обяжете, дорогой граф, если сохраните эти слухи для себя и для тех, кто распускает их.
 – Почему вас так волнует это?
 – Потому что де Лавальер любит один из моих близких друзей.
 Сент-Эньян вздрогнул.
 – Вот как! – воскликнул он.
 – Да, граф! – продолжал де Гиш. – Вы самый воспитанный из всех французов и должны понять поэтому, что я не позволю ставить своего друга в смешное положение.
 – Понимаю как нельзя лучше!
 И Сент-Эньян прикусил губы от досады и обманутого любопытства.
 Де Гиш вежливо поклонился ему.
 – Вы прогоняете меня, – сказал Сент-Эньян, которому до смерти хотелось узнать имя друга.
 – Нисколько, дражайший… Я собираюсь кончить свои стихи к Филис.
 – Что же это за стихи?
 – Четверостишие. Понимаете ли, четверостишие – тонкая вещь.
 – Еще бы!
 – А так как из четырех стихов мне осталось сочинить еще три с половиной, то я хочу сосредоточиться.
 – Ну, понятно. До свидания, граф!
 – До свидания!
 – Кстати…
 – Что?
 – У вас легкая рука?
 – Очень.
 – Следовательно, вы успеете окончить ваши три с половиной стиха к завтрашнему утру?
 – Надеюсь.
 – В таком случае до завтра.
 – До завтра, прощайте.
 Сент-Эньяну волей-неволей пришлось раскланяться; он исчез за деревьями.
 Во время разговора де Гиш и Сент-Эньян отошли довольно далеко от замка.
 У всякого математика, всякого поэта и всякого мечтателя свои развлечения; Сент-Эньян, расставшись с де Гишем, очутился на краю парка, где начинались уже разные службы и где за большими купами акаций и каштанов, оплетенных диким виноградом, возвышалась стена, отделявшая парк от двора со службами.
 Оставшись один, Сент-Эньян пошел по направлению к этим постройкам; де Гиш повернул в противоположную сторону. Один возвращался, следовательно, к цветникам, другой же шел к ограде.
 Сент-Эньян шагал по мягкому песку под непроницаемым сводом рябин, сирени и боярышника, никем не видимый и не слышимый. Он обдумывал выход из трудного положения, очень разочарованный тем, что ему не удалось ничего выведать о Лавальер, несмотря на все ухищрения, пущенные им в ход.
 Вдруг до его уха донеслись звуки человеческих голосов. Это был шепот, женские жалобы, прерываемые вопросами, тихий смех, вздохи, заглушенные возгласы удивления; отчетливее всего можно было различить голос женщины.
 Сент-Эньян остановился и с удивлением обнаружил, что голоса раздаются откуда-то сверху.
 Подняв голову, он заметил женщину, забравшуюся по лестнице на верхушку каменной ограды; она разговаривала, оживленно жестикулируя, с сидевшим на дереве мужчиной; видна была только его голова. Женщина была по одну сторону стены; мужчина – по другую.

 Глава 30.
 ЛАБИРИНТ

 Де Сент-Эньян искал только сведений, а нашел целое приключение. Ему повезло.
 Любопытствуя узнать, почему мужчина и женщина находятся здесь, а главное, о чем они разговаривают в такой поздний час и в таком неудобном положении, де Сент-Эньян тихонько подкрался к самой лестнице.
 Устроившись поудобнее, он услышал следующий разговор.
 Говорила женщина:
 – Право же, господин Маникан, – в голосе ее слышались упреки и в то же время кокетливые нотки, – право же, вы подвергаете нас большому риску. Если мы будем продолжать наш разговор, нас застанут врасплох.
 – Весьма вероятно, – перебил мужчина самым спокойным и флегматичным тоном.
 – Что же тогда скажут? Ах, если кто-нибудь увидит меня, я умру со стыда!
 – Это было бы большим ребячеством, на которое я считаю вас неспособной.
 – Добро бы еще между нами было что-нибудь; но накликать на себя неприятности так, здорово живешь, – благодарю покорно. Прощайте, господин Маникан.
 «Прекрасно! Я знаю мужчину; теперь нужно узнать женщину», – сказал про себя де Сент-Эньян, рассматривая стоящие на перекладине лестницы ножки, обутые в изящные голубые шелковые туфли, в чулках телесного цвета.
 – Ради бога, подождите минутку, дорогая Монтале! – воскликнул де Маникан. – Ради бога, не исчезайте. Мне нужно сказать вам еще много важных вещей.
 – Монтале! – прошептал де Сент-Эньян. – Одна из тройки! У каждой из трех кумушек свое увлечение; только мне казалось, что увлечение этой называется господин Маликорн, а не Маникан.
 Услышав призыв своего собеседника, Монтале остановилась посредине лестницы. Несчастный Маникан перебрался на другую ветку каштана, чтобы занять более удобное положение.
 – Выслушайте меня, прошу вас, надеюсь, вы не подозреваете меня в дурных намерениях?
 – Нисколько… Но зачем же, однако, это письмо, в котором вы напоминаете о своих услугах? Зачем это свидание в такой час и в таком месте?
 – Вы спрашиваете меня, зачем я желал пробудить у вас чувство благодарности, напомнив вам, что это я ввел вас к принцессе? Да просто я очень хотел получить свиданье с вами, на которое вы так любезно согласились, и не мог найти более верного средства подействовать на вас. Почему я выбрал для него этот час и это место? Потому, что час казался мне удобным, а место уединенным.
 А мне нужно попросить вас о таких вещах, о которых неудобно говорить при свидетелях.
 – Послушайте, господин де Маникан!
 – У меня самые чистые намерения, дорогая Монтале.
 – Господин де Маникан, я думаю, что мне следует уйти.
 – Выслушайте меня, а не то я перепрыгну к вам; лучше не прекословьте, потому что как раз сейчас меня очень раздражает одна ветка, я не ручаюсь за себя. Не берите с нее пример и слушайте меня.
 – Хорошо, я вас слушаю; но говорите короче, потому что если вас раздражает ветка, то меня – перекладина лестницы, которая врезалась в мои подошвы. Под мои туфли подведена мина, предупреждаю вас.
 – Окажите мне любезность, дайте вашу руку, мадемуазель.
 – Зачем?
 – Да дайте же.
 – Вот вам рука; но что такое вы делаете?
 – Тащу вас к себе.
 – Зачем? Надеюсь, вы не хотите усадить меня на ветку рядом с собой?
 – Нет, но я хочу, чтоб вы сели на ограде; вот так.
 Место широкое, удобное, и я много бы дал, чтобы вы позволили мне присесть рядом с вами.
 – Ничего, ничего, вам хорошо и там; нас увидят.
 – Вы думаете? – вкрадчиво спросил Маникан.
 – Уверена.
 – Будь по-вашему. Я остаюсь на каштане, хотя мне здесь очень неуютно.
 – Господин Маникан, вы отвлеклись от темы.
 – Это правда.
 – Вы мне писали?
 – Писал.
 – Зачем же вы писали?
 – Представьте себе, что сегодня в два часа де Гиш уехал.
 – А дальше?
 – Видя, что он уезжает, я, по своему обыкновению, последовал за ним.
 – Вижу, потому что вы здесь.
 – Погодите-ка. Вам ведь известно, не правда ли, что бедняга де Гиш был в ужасной немилости?
 – Увы, да!
 – Следовательно, с его стороны было верхом неблагоразумия ехать в Фонтенбло, к тем, кто изгнал его из Парижа, и особенно к тем, от которых его удалили.
 – Вы рассуждаете, как покойный Пифагор, господин Маникан.
 – А нужно сказать, что де Гиш упрям, как всякий влюбленный, он не прислушался ни к одному из моих доводов. Я просил его, умолял – он и слушать ничего не хотел… Ах, черт возьми!
 – Что с вами?
 – Простите, мадемуазель, это все проклятая ветка, о которой я уже имел честь упомянуть вам, она только что разорвала мне панталоны.
 – Не беда, сейчас темно, – смеясь, отвечала Монтале, – продолжайте, господин Маникан.
 – Итак, де Гиш отправился верхом, крупной рысью, а я последовал за ним пешком. Вы понимаете, что только дурак или сумасшедший спешит, бросаясь в воду за своим другом. И вот я пустил де Гиша скакать вперед, а сам поехал не торопясь, в полной уверенности, что несчастного не примут, а если примут, то так, что при первом же суровом слове ему придется повернуть назад, и, следовательно, я увижу, как он скачет домой где-нибудь в Ри или в Мелуне; согласитесь, что и это уже много: одиннадцать лье туда и столько же обратно.
 Монтале пожала плечами.
 – Смейтесь, если вам угодно, сударыня; но если бы вы не сидели с удобством на гладких камнях ограды, взобрались бы верхом на ветку, то и вы, подобно мне, желали бы сойти вниз как можно скорее.
 – Минуточку терпения, дорогой Маникан, одну минуточку. Итак, вы говорите, что вы миновали Ри и Мелун?
 – Да, я миновал Ри и Мелун, я продолжал путь, удивляясь, что он не едет назад, наконец, приехав в Фонтенбло, расспрашиваю, осведомляюсь у всех, где де Гиш, никто не видел его, никто не разговаривал с ним в городе, оказывается, он прискакал галопом, въехал в ворота замка и исчез.
 С восьми часов вечера я ищу его по всему Фонтенбло, спрашиваю о нем всех и каждого, нет де Гиша! Я умираю от беспокойства. Вы понимаете, не мог же я броситься прямо в волчью пасть, не мог сам войти в замок, подобно моему неосторожному другу; я пошел к службам и вызвал вас письмом. Теперь, мадемуазель, ради самого неба, успокойте меня.
 – Это совсем не трудно, дорогой Маникан; ваш друг де Гиш был принят как нельзя лучше.
 – Да неужели?
 – Король обласкал его.
 – Как? Король, который сам отправил его в изгнание?
 – Принцесса улыбалась ему; принц, кажется, полюбил его больше, чем прежде.
 – Вот как, – протянул Маникан. – Теперь понятно, почему он остался. А обо мне он ничего не говорил?
 – Ни слова.
 – Очень дурно с его стороны. Что он теперь делает?
 – По всей вероятности, спит, а если не спит, то мечтает.
 – А что у вас делали весь вечер?
 – Танцевали.
 – Знаменитый балет? А каков был де Гиш?
 – Обворожителен.
 – Молодчина! Теперь простите, мадемуазель, мне остается перейти прямо к вам.
 – Как так?
 – Вы понимаете: я не могу рассчитывать, чтобы мне открыли двери замка в такой час; я очень хотел бы лечь спать на этой ветке, но уверяю вас, что это возможно разве только попугаю.
 – Не могу же я, однако, господин Маникан, ввести гостя через забор.
 – Двоих, мадемуазель, – проговорил еще чей-то голос, но крайне робко; ясно было, что говоривший чувствует все неприличие подобной просьбы.
 – Боже мой, – ужаснулась Монтале, стараясь разглядеть, кто стоял под каштаном, – кто это?
 – Я, мадемуазель.
 – Кто вы такой?
 – Маликорн, ваш покорнейший слуга.
 И Маликорн, произнеся эти слова, поднялся с земли на нижние ветви и выше, до уровня ограды.
 – Господин Маликорн!.. Господи боже мой, да вы оба с ума сошли!
 – Как вы себя чувствуете, мадемуазель? – изысканно вежливо спросил Маликорн.
 – Этого только мне не хватало! – воскликнула с отчаянием Монтале.
 – Ах, мадемуазель, – прошептал Маликорн, – не будьте такой суровой, умоляю вас!
 – Ведь мы ваши друзья, мадемуазель, – сказал Маникан, – а друзьям нельзя желать погибели. Оставить же нас здесь на всю ночь – все равно что приговорить к смерти.
 – Ну, – засмеялась Монтале, – господин Маликорн такой здоровяк, что не умрет, проведя ночь под ясными звездами!
 – Мадемуазель!
 – Это послужит справедливым наказанием за его выходку.
 – Идет! Пусть Маликорн устраивается с вами как хочет, а я перебираюсь, – объявил Маникан.
 И, согнув пресловутую ветку, на которую он так горько жаловался, Маникан пустил в ход руки и ноги и в заключение уселся рядом с Монтале.
 Монтале хотела столкнуть Маникана, Маникан прилагал все усилия, чтобы удержаться. Эта стычка, продолжавшаяся несколько секунд, была не лишена живописности, которая не ускользнула от внимательного глаза г-на де Сент-Эньяна. Маникан одержал верх. Завладев лестницей, он спустился по ней на несколько ступенек и галантно предложил руку своей неприятельнице.
 А тем временем на каштан забрался Маликорн и уселся на то самое место, где только что сидел Маникан, намереваясь последовать за ним и дальше. Маникан и Монтале спустились на несколько ступенек; Маникан проявлял упорство, Монтале смеялась и отбивалась.
 Тут раздался голос Маликорна.
 – Мадемуазель, – взывал Маликорн, – не покидайте меня, умоляю вас!
 Положение мое очень неудобно, и я не в состоянии благополучно перебраться через ограду без посторонней помощи; для Маникана порвать платье пустяки, он раздобудет себе другое из гардероба господина де Гиша; а я не могу рассчитывать даже на костюм Маникана, потому что он изорван.
 – По-моему, – сказал Маникан, не обращая внимания на жалобы Маликорна, – по-моему, я должен сейчас же направиться на поиски де Гиша. Позже к нему, пожалуй, не попасть.
 – Я тоже так думаю, – отвечала Монтале, – так ступайте же, господин Маникан.
 – Тысяча благодарностей! До свиданья, мадемуазели – проговорил Маникан, соскочив на землю. – Вы необыкновенно любезны.
 – Всегда к вашим услугам, господин Маникан; пойду теперь отделываться от господина Маликорна.
 Маликорн вздохнул.
 – Ступайте, ступайте, – продолжала Монтале.
 Маникан сделал несколько шагов, потом, вернувшись к лестнице, спросил:
 – Кстати, мадемуазель, как попасть к господину де Гишу?
 – Ничего не может быть проще. Вы дойдете по буковой аллее…
 – Хорошо.
 – Дойдете до перекрестка…
 – Хорошо.
 – Увидите там четыре аллеи…
 – Чудесно.
 – Пойдете по одной из них…
 – По какой именно?
 – По правой.
 – По правой?
 – Нет, по левой.
 – Ах, черт возьми!
 – Нет… нет… подождите…
 – По-видимому, вы и сами не знаете как следует. Вспомните хорошенько, прошу вас, мадемуазель.
 – По средней!
 – Их же четыре.
 – Это верно. Все, что я знаю, это то, что одна из четырех ведет прямо к принцессе; эта аллея мне прекрасно известна.
 – Но господин де Гиш не у принцессы же, не правда ли?
 – Слава богу, нет!
 – Следовательно, та аллея, которая ведет к принцессе, мне не нужна, и я желал бы променять ее на ту, что идет к господину де Гишу.
 – Да, разумеется, и я ее тоже знаю, но как узнать ее отсюда, просто ума не приложу.
 – Предположим, мадемуазель, что я нашел эту счастливую аллею.
 – Тогда вы и пойдете по ней. Вам останется только миновать лабиринт.
 – Это еще что такое, что это за лабиринт?
 – Довольно замысловатый; в нем и днем можно иногда заблудиться; бесконечные повороты направо и налево; сначала нужно сделать три поворота направо, потом два налево, потом один поворот… один или два? Погодите!
 Наконец, выйдя из лабиринта, вы попадете в кленовую аллею, и эта аллея приведет вас прямо к павильону, в котором находится господин де Гиш.
 – Вот так указание, нечего сказать: я не сомневаюсь, что, руководясь им, я сразу же запутаюсь. Поэтому я хочу попросить вас оказать мне маленькую услугу.
 – Какую?
 – Предложить мне вашу руку и направлять мои стопы, как… как… я отлично знал мифологию, мадемуазель, но положение так серьезно, что вся она улетучилась у меня из головы. Пойдемте же, умоляю вас.
 – А я? – вскричал Маликорн. – Что же вы меня-то покидаете?
 – Нет, это невозможно, сударь, – сказала Монтале, обращаясь к Маникану. – Вдруг кто-нибудь увидит меня с вами в такой час, посудите, какие пойдут разговоры!
 – Ваша чистая совесть будет вам защитой, мадемуазель, – ответил нравоучительно Маникан.
 – Нет, сударь, никак невозможно!
 – Ну, тогда позвольте мне помочь сойти Маликорну; это парень смышленый, да и нюх у него прекрасный; он доведет меня, и если погибать, то погибнем вместе или вместе спасемся. Если нас встретят вдвоем, на нас не обратят внимания; а одного меня сочтут, пожалуй, за любовника или за вора. Спускайтесь, Маликорн, вот вам лестница.
 – Господин Маликорн, – вскричала Монтале, – запрещаю вам сходить с дерева! Под страхом моего жесточайшего гнева.
 Маликорн, занесший уже было ногу на верхушку ограды, печально убрал ее.
 – Шшш… – прошептал Маникан.
 – Что такое? – спросила Монтале.
 – Я слышу шаги.
 – Ах, боже мой!
 Действительно, шум шагов становился все более явственным, листва раздвинулась, и появился де Сент-Эньян, весело смеясь и простирая руку, как бы с целью остановить каждого в том положении, в каком они находились: Маликорна на дереве, с вытянутой шеей, Монтале на ступеньке лестницы, к которой она словно приросла, Маникана на земле, с отставленной вперед ногой, готового пуститься в путь.
 – Добрый вечер, Маникан, – приветствовал его граф. – Милости просим, дружище; вас очень недоставало сегодня, и о вас спрашивали. Мадемуазель де Монтале, ваш… покорнейший слуга!
 Монтале покраснела.
 – Ах, боже мой! – пробормотала она, закрывая лицо руками.
 – Успокойтесь, мадемуазель, – сказал де Сент-Эньян, – я знаю, что вы невинны, и поручусь в том перед всеми. Маникан, пойдемте со мной. Буковая аллея, перекресток и лабиринт – все знакомые места; я буду вашей Ариадной. Вот я и напомнил забытую вами мифологию!
 – Ей-богу, верно! Благодарю вас, граф.
 – Не прихватите ли заодно, граф, – попросила Монтале, – также господина Маликорна?
 – Нет, нет, боже упаси! – отозвался Маликорн. – Господин Маникан досыта наговорился с вами; теперь, мадемуазель, моя очередь; мне нужно столько сказать вам по поводу нашего будущего.
 – Слышите? – рассмеялся граф. – Оставайтесь с ним, мадемуазель. Разве вы не знаете, что сегодняшняя ночь – ночь тайн?
 И, взяв Маникана под руку, граф быстро увлек его по той дороге, которую Монтале так хорошо знала и так плохо показывала.
 Монтале проводила их глазами, пока они не скрылись из виду.

 Глава 31.
 
КАК МАЛИКОРН БЫЛ ВЫСЕЛЕН ИЗ ГОСТИНИЦЫ «КРАСИВЫЙ ПАВЛИН»

 Тем временем Маликорн постарался расположиться поудобнее.
 Когда Монтале обернулась, перемена в положении Маликорна сразу же бросилась ей в глаза. Маликорн сидел, как обезьяна, на каменной ограде, опершись ногами на верхнюю ступеньку лестницы. Голова его, как у фавна, была увита плющом и жимолостью, а ноги опутывал дикий виноград.
 Что касается Монтале, то ее вполне можно было принять за дриаду.
 – На что это похоже? – возмущалась она, поднимаясь по лестнице. – Вы покоя мне не даете, преследуете, меня, несчастную, тиран вы этакий!
 – Я, – удивился Маликорн, – я тиран?
 – Разумеется, вы беспрестанно компрометируете меня, господин Маликорн; вы злобное чудовище!
 – Я?
 – Что вам понадобилось в Фонтенбло? Скажите на милость! Разве вы живете не в Орлеане?
 – Вы спрашиваете, что мне понадобилось здесь? Мне нужно было увидеть вас.
 – Ах, какое неотложное дело!
 – Очень неотложное, мадемуазель, хотя вам, конечно, все равно. Что же касается моего дома, то вы прекрасно знаете, что я покинул его и в будущем мне не надо никакого дома, кроме того, в котором живете вы. А так как в настоящее время вы живете в Фонтенбло, то я и явился в Фонтенбло.
 Монтале пожала плечами.
 – Так вы хотите меня видеть?
 – Да.
 – Ну хорошо, вы меня увидели? Будет с вас, ступайте!
 – О нет! – воскликнул Маликорн.
 – Как это нет?
 – Я явился не только с тем, чтобы увидеть вас; мне надо также поговорить с вами.
 – Что же, поговорим. Но только после и в другом месте.
 – После! Бог знает, увижу ли я вас после и в другом месте. Такого удобного случая, как этот, нам никогда больше не представится.
 – Но сейчас я никак не могу.
 – Почему?
 – Потому что сегодня ночью произошла тысяча приключений.
 – Так это будет тысяча первым.
 – Нет, нет, мадемуазель де Тонне-Шарант ждет меня в нашей комнате; ей нужно сообщить мне что-то очень важное.
 – И давно уже ждет?
 – По крайней мере, с час.
 – В таком случае, – сказал спокойно Маликорн, – подождет еще несколько минут.
 – Господин Маликорн, вы забываетесь.
 – То есть вы меня забываете, мадемуазель. И та роль, которую вы заставляете меня играть здесь, начинает раздражать меня. Тьфу, пропасть!
 Целую неделю я слоняюсь тут около вас, а вы ни разу не соблаговолили заметить меня…
 – Как, вы здесь уже целую неделю?
 – Да, скитаюсь в парке, словно оборотень, обжигаемый фейерверками, от которых у меня порыжели два парика, вечно мокрый от вечерней сырости и брызг фонтанов, вечно голодный, измученный, вынужденный удирать через ограду, точно вор. Черт возьми, разве это жизнь для существа, которое не создано ни белкой, ни саламандрой, ни выдрой! Вы настолько безжалостны, что хотите заставить меня утратить человеческий образ. Нет, я протестую!
 Я человек, черт возьми, и останусь человеком, разве только на этот счет последуют иные распоряжения небесного начальства!
 – Что же вам надо? Чего вы хотите? Чего вы требуете? – спросила Монтале более мягким тоном.
 – Не станете же вы уверять, что не знали о моем пребывании в Фонтенбло?
 – Я…
 – Будьте откровенны.
 – Я подозревала об этом.
 – Неужели в течение целой недели вы не могли устроить так, чтобы видеться со мной хотя бы раз в день?
 – Мне всегда мешали, господин Маликорн.
 – Та-та-та…
 – Спросите у других фрейлин, если не верите.
 – Никогда не спрашиваю объяснения того, что сам знаю лучше других.
 – Успокойтесь, господин Маликорн, скоро все переменится.
 – Давно пора.
 – Вы же знаете, что о вас всегда думают, видят ли вас или нет, – сказала Монтале с кошачьей ласковостью.
 – Да, как же, думают!
 – Честное слово.
 – Нет ли чего новенького?
 – Относительно чего?
 – Относительно моего поручения узнать, что творится у принца?
 – Ах, дорогой Маликорн, в эти дни нельзя было даже подойти к его высочеству.
 – А теперь?
 – Теперь другое дело: со вчерашнего дня он перестал ревновать.
 – Вот как! Отчего же прошла его ревность?
 – Пошел слух, что король удостоил внимания Другую женщину, и принц сразу успокоился.
 – А кто пустил этот слух?
 Монтале понизила голос:
 – Говоря между нами, мне кажется, что принцесса и король просто сговорились.
 – Ха-ха!.. – засмеялся Маликорн. – Это было единственное средство! А как же тот бедный воздыхатель – господин де Гиш?
 – О, он совсем отставлен.
 – Они переписывались?
 – Да нет же! В течение целой недели я не видела, чтобы кто-нибудь из них взял перо в руки.
 – А в каких отношениях вы с принцессой?
 – В самых лучших.
 – А с королем?
 – Король улыбается мне, когда я прохожу мимо.
 – Хорошо. Теперь скажите, какую женщину наши любовники решили сделать своей ширмой?
 – Лавальер.
 – Бедняжка! Нужно, однако, помешать этому, моя милая.
 – Зачем?
 – Затем, что господин Рауль де Бражелон убьет ее или себя, если у него возникнет подозрение.
 – Рауль? Добряк Рауль? Вы думаете?
 – Женщины имеют претензию считать себя знатоками человеческих страстей, – сказал Маликорн, – а сами не умеют читать ни в собственных сердцах, ни в собственных глазах. Словом, говорю вам, господин де Бражелон безумно любит Лавальер, и если она вздумает сделать вид, что обманывает его, он лишит себя жизни или убьет ее.
 – Король защитит ее, – уверила его Монтале.
 – Король! – воскликнул Маликорн.
 – Конечно.
 – Ну, Рауль убьет короля, как обыкновенного гусара.
 – Вы с ума сошли, господин Маликорн!
 – Нисколько; я говорю вам совершенно серьезно, милая Монтале, а сам я знаю, как поступить.
 – Как?
 – Я предупрежу потихоньку Рауля об этой шутке.
 – Боже вас сохрани, несчастный! – вскричала Монтале, поднимаясь на одну ступеньку ближе к Маликорну. – Даже не заикайтесь об этом бедняге Бражелону.
 – Почему же?
 – Потому что вы еще ничего не знаете.
 – А что случилось?
 – Сегодня вечером… Никто нас не подслушивает?
 – Нет.
 – Сегодня вечером под королевским дубом Лавальер громко и простодушно заявила: «Не понимаю, как это, увидев короля, можно любить какого-нибудь другого мужчину».
 Маликорн даже подпрыгнул на стене.
 – Ах, боже мой, неужели она так и сказала, несчастная?
 – Слово в слово.
 – И она думает так?
 – У Лавальер всегда что на уме, то и на языке.
 – Это требует отмщения. Какие все женщины ехидны! – воскликнул Маликорн.
 – Успокойтесь, дорогой Маликорн, успокойтесь!
 – Напротив, зло нужно пресечь в корне. Нужно вовремя предупредить Рауля.
 – Эка придумал! Теперь уже поздно, – ответила Монтале.
 – Почему?
 – Эти слова Лавальер…
 – Да.
 – Эти слова…
 – Ну?
 – Дошли до короля.
 – Король знает их? Они были переданы королю?
 – Король слышал их.
 – Ohime 19 , как говорил господин кардинал.
 – Король находился в то время недалеко от королевского дуба.
 – Следовательно, – заключил Маликорн, – теперь у короля и принцессы все пойдет как по маслу, а козлом отпущения явится бедный Бражелон.
 – Вы совершенно правы.
 – Это ужасно!
 – Ничего не поделаешь.
 – Да, пожалуй, лучше не становиться между королевским дубом и королем, не то такой маленький человек, как я, мигом будет раздавлен, – промолвил Маликорн после минутного размышления.
 – Сущая правда.
 – Подумаем теперь о себе.
 – Как раз то самое, чего и я хотела.
 – Откройте же свои прелестные глазки.
 – А вы давайте сюда ваши большие уши.
 – Приблизьте ваш крошечный ротик, чтобы я мог крепче поцеловать вас.
 – Вот он, – сказала Монтале и тотчас сама ответила звонким поцелуем.
 – Разберемся во всем как следует. Господин де Гиш любит принцессу, Лавальер любит короля; король любит принцессу и Лавальер; принц не любит никого, кроме себя. Посреди всех этих любовных историй даже дурак сделал бы себе карьеру, а тем более такие рассудительные люди, как мы.
 – Вы все носитесь со своими мечтами.
 – Вернее, со своими фактами. Позвольте мне быть вашим путеводителем, моя дорогая; кажется, до сих пор вы не могли пожаловаться на мои советы, не правда ли?
 – Не могла.
 – В таком случае пусть прошлое служит вам порукой за будущее. Так как здесь каждый думает о себе, подумаем о себе и мы.
 – Вы совершенно правы.
 – Но только исключительно о себе.
 – Идет!
 – Союз наступательный и оборонительный!
 – Клянусь, что буду свято исполнять его.
 – Протяните руку; вот так: все для Маликорна!
 – Все для Маликорна!
 – Все для Монтале! – отвечал Маликорн, протягивая руку, в свою очередь.
 – А теперь что же делать?
 – Держать постоянно глаза открытыми, насторожить уши, собирать улики против других, не давать никаких улик против себя.
 – По рукам!
 – Идет!
 – Решено. А теперь, когда договор заключен, прощайте.
 – Как прощайте?
 – Да так. Возвращайтесь в свою харчевню.
 – В свою харчевню?
 – Да; ведь вы же остановились в харчевне «Красивый павлин»?
 – Монтале, Монтале, вы сами выдали себя! Вы отлично знали о моем пребывании в Фонтенбло.
 – Что же это доказывает? Что вами занимаются больше, чем вы заслуживаете, неблагодарный!
 – Гм…
 – Возвращайтесь же в «Красивый павлин»!
 – Ах, какая незадача!
 – Почему?
 – Это совершенно невозможно.
 – Разве не там ваша комната?
 – Была, а теперь нет.
 – Нет? Кто же у вас отнял ее?
 – А вот послушайте… Как-то раз, набегавшись за вами, я пришел, едва переводя дух, в гостиницу, как вдруг вижу носилки, на которых четверо крестьян несут больного монаха.
 – Монаха?
 – Да. Старика францисканца с седой бородой. Смотрю, несут этого больного монаха в гостиницу. Я поднимаюсь за ним по лестнице и вижу, что его вносят в мою комнату.
 – В вашу комнату?
 – Да, в мою собственную комнату. Думая, что произошла ошибка, зову хозяина; хозяин заявляет мне, что комната была снята мной на неделю, срок истек, и теперь ее занял этот францисканец.
 – Вот как!
 – Я сам воскликнул тогда: вот как! Больше того, я хотел рассердиться.
 Я опять поднялся наверх. Я обратился к самому францисканцу. Хотел доказать ему неучтивость его поступка. Но этот монах, несмотря на всю свою слабость, приподнялся на локте, вперил в меня огненный взгляд и сказал голосом, который годился бы для командования кавалерийским отрядом «Выкиньте этого нахала за дверь!» Это приказание было моментально исполнено хозяином и четырьмя носильщиками, которые спустили меня с лестницы немножко скорее, чем я сам спустился бы. Вот почему, дорогая, я оказался без крова.
 – Но кто такой этот францисканец? – спросила Монтале. – Что он, генерал ордена?
 – Наверное; мне послышалось, что его величал так вполголоса один из носильщиков.
 – Итак?.. – протянула Монтале.
 – Итак, у меня нет больше ни комнаты, ни гостиницы, ни крова, и все-таки я решил, как и мой друг Маникан, не ночевать под открытым небом.
 – Что же делать? – вскричала Монтале.
 – Вот именно!
 – Ничего не может быть проще, – раздался вдруг чей-то голос.
 Монтале и Маликорн разом вскрикнули.
 Показался де Сент-Эньян.
 – Дорогой Маликорн, – сказал он, – счастливый случай снова приводит меня сюда, чтобы вывести вас из затруднительного положения. Пойдемте, я предлагаю вам комнату у себя и ручаюсь вам, что ее не отнимет никакой францисканец. Что же касается вас, мадемуазель, будьте спокойны: я уже посвящен в тайну мадемуазель де Лавальер и мадемуазель де Тонне-Шарант; вы были только что так добры, что посвятили меня в вашу, благодарю: я буду хранить все три тайны так же свято, как и одну.
 Маликорн и Монтале переглянулись, как двое школьников, застигнутых на месте преступления. Но так как Маликорн не мог не увидеть всех выгод предложения де Сент-Эньяна, то он сделал Монтале знак, что покоряется, и та ответила ему тем же.
 Затем Маликорн медленно спустился с лестницы, обдумывая, как бы поискуснее выведать у г-на де Сент-Эньяна все, что последний мог знать о пресловутой тайне. А Монтале помчалась как лань, и никакой лабиринт не мог сбить ее с пути.
 Сент-Эньян действительно привел к себе Маликорна, оказывая ему всяческое внимание, – так он был счастлив держать в руках двух человек, которые могли бы поставлять ему сведения о тайнах фрейлин.  

   Читать  дальше  ...    

---

Читать - Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 001 - с начала...

------ Слушать аудиокнигу  Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя :    https://akniga.xyz/22782-vikont-de-brazhelon-ili-desjat-let-spustja-djuma-aleksandr.html       ===

***


---

Источник :  https://librebook.me/the_vicomte_of_bragelonne__ten_years_later  ===

***

 Три мушкетёра

---

Двадцать лет спустя

---

---

---

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика

---

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

018 ГОРНЫЕ походы

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

---

 

Жил-был Король,
На шахматной доске.
Познал потери боль,
В ударах по судьбе…

Жил-был Король

Иван Серенький

---

О книге -

На празднике

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

Просмотров: 76 | Добавил: iwanserencky | Теги: франция, 17 век, люди, трилогия, писатель Александр Дюма, общество, текст, Роман, проза, из интернета, Виконт де Бражелон. Александр Дюма, история, Европа, классика, Александр Дюма, человек, Виконт де Бражелон, слово | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: