Главная » 2022 » Июнь » 1 » Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 04
12:46
Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 04

***

     Мы  вышли из  церкви  на сияющий, льющийся потоком свет  этого поистине
майского дня; никогда  мир не казался мне таким  прекрасным. Еще два часа мы
медленно  катались  по  живописной  дороге, извивавшейся среди холмов,  и за
каждым поворотом открывались все новые прелестные виды. Но мы молчали. После
такого взрыва чувств все слова казались пошлыми. И когда мой взгляд случайно
встречался  с его взглядом,  я смущенно отворачивалась, так сильно волновало
меня зрелище сотворенного мной чуда.
     Около пяти часов вечера мы вернулись в Монте-Карло. Мне предстоял визит
к  родственникам, от которого невозможно было уклониться. Откровенно говоря,
в глубине души я жаждала покоя после пережитых волнений - слишком много было
счастья.  Я  чувствовала,  что  мне  нужно  отдохнуть  от   этого  состояния
восторженного экстаза, впервые в жизни испытанного мной. Поэтому я попросила
своего питомца только на минутку зайти ко мне в отель; там, в своей комнате,
я передала ему деньги  на дорогу  и выкуп драгоценностей. Мы условились, что
за время  моего  отсутствия он возьмет билет,  а в  семь часов встретимся  в
вестибюле  вокзала за  полчаса до прихода поезда, который через Геную увезет
его домой. Когда я протянула ему пять банкнот, у него побелели губы.
     - Нет... не надо денег... прошу вас, не надо денег... - глухо прошептал
он,  отдергивая дрожащие  пальцы. - Не надо денег...  не надо денег... я  не
могу  их  видеть,  - повторил он, словно испытывая физическое отвращение или
страх.
     Но  я  успокаивала  его,  говорила,  что даю  ему  в  долг,  - если  он
стесняется брать, может дать мне расписку.
     -  Да... да...  расписку,  -  пробормотал  он,  отводя  глаза,  скомкал
бумажки,  как что-то  липкое, приставшее  к пальцам,  сунул  их, не глядя, в
карман  и  быстро, размашисто набросал  на  листке несколько слов. Когда  он
поднял голову,  лоб у  него  был  влажный  от  пота  -  казалось,  его  била
лихорадка; протягивая мне  листок, он вздрогнул, словно  ток пробежал по его
телу, и вдруг  - я невольно отшатнулась - он упал на колени и поцеловал край
моего платья. В  этом  движении  было столько  чувства, что я задрожала всем
телом; странное смятение охватило меня, я могла только прошептать:
     - Благодарю вас  за  то, что вы так благодарны. Но, пожалуйста,  уйдите
теперь. В семь часов в вестибюле вокзала мы простимся.
     Он взглянул на меня; слезы умиления застилали ему глаза; одно мгновение
мне казалось,  что он хочет что-то сказать, одно мгновение мне чудилось, что
он сейчас устремится ко мне. Но  вот он опять низко-низко поклонился и вышел
из комнаты.

     Миссис К. опять прервала свой рассказ. Она встала, подошла к окну и, не
двигаясь, долго  смотрела  на  улицу;  плечи  ее  слегка дрожали. Вдруг  она
решительно  обернулась:  ее руки, доселе  спокойные и безучастные,  внезапно
сделали  резкое,  порывистое  движение, словно что-то  разрывая.  Затем  она
твердо, почтя с вызовом взглянула на меня и продолжала:
     - Я  обещала, что буду говорить вполне  откровенно.  Сейчас я вижу, как
необходимо было это обещание.  Лишь теперь,  когда я впервые заставляю  себя
описывать одно  за другим все события этого  дня  и стараюсь облечь  в ясные
слова  запутанный  клубок  смутных ощущений, лишь теперь я вижу многое, чего
тогда  не  понимала или,  быть  может, не  хотела  понимать. И потому я хочу
твердо  и решительно сказать правду и себе и вам: тогда, в ту  минуту, когда
он вышел из комнаты и я осталась  одна,  я почувствовала убийственный удар в
сердце, от  которого  у  меня потемнело  - в  глазах; что-то  причинило  мне
жестокую  боль,  но  я не знала или отказывалась знать - почему трогательная
почтительность моего питомца так глубоко уязвила меня.
     Но  теперь,  когда  я  заставляю  себя  беспощадно извлекать из  памяти
прошлое, глядя на него как бы со стороны, когда, призвав вас в свидетели,  я
не  вправе  ничего  скрывать,  трусливо  утаивать чувства,  в которых стыдно
сознаваться, теперь у  меня нет сомнений: то, что мне тогда  причинило такую
боль,  было разочарование...  этот  юноша  так  покорно  ушел... без  всякой
попытки удержать меня, остаться  со мной... он так  безропотно и почтительно
покорился моей просьбе уехать, вместо того чтобы сжать меня в объятиях... он
почитал  меня только как святую, которая явилась ему на его пути, и не... не
видел во мне женщины.
     Это  было разочарование... разочарование, в  котором  я не признавалась
себе ни тогда, ни позже,  но женщина все постигает сердцем, без слов. Потому
что... теперь я себя больше не обманываю - если бы этот человек обнял меня в
ту минуту, позвал меня, я пошла бы за ним на край света, я опозорила бы свое
имя, имя своих детей... презрев людскую молву и  голос рассудка, я бежала бы
с ним, как  мадам Анриэт с  молодым французом,  которого она накануне еще не
знала... я не спросила бы, куда и надолго ли, даже не бросила бы прощального
взгляда на свою прошлую жизнь... я пожертвовала бы  для этого человека своим
добрым  именем,  своим  состоянием,  своей  честью...  я  пошла  бы  просить
милостыню,  и,  наверно, нет  такой  низости, к которой  он  не  мог бы меня
склонить. Все,  что люди называют стыдом  и  осторожностью,  и  отбросила бы
прочь, если  бы  он сказал мне  хоть слово, сделал бы хоть один шаг  ко мне,
если бы он попытался одержать меня; в этот миг я вся была в его власти.
     Но я  уже говорила вам - этот одержимый человек  больше не видел во мне
женщины,  а с какой силой, с какой преданностью рвалась я к  нему, я ощутила
лишь, когда осталась одна, когда страсть, которая только что промелькнула на
его  ясном,  поистине  неземном  лице,   сдавила  мне  грудь  всей  тяжестью
неразделенного чувства.
     Я с трудом овладела собой, с  отвращением думая о предстоящем  визите к
родным. Мне казалось, что  на голове у меня железный шлем, который стягивает
лоб и пригибает меня к земле; когда я,  наконец, пошла в отель напротив, где
жили мои  родственники, мысли у  меня путались, а  ноги заплетались. Я  тупо
сидела среди весело болтавших  людей и всякий раз пугалась, когда,  случайно
подняв  глаза,  видела  их неподвижные  лица, которые, в  сравнении  с  тем,
оживленным словно игрой светотени, лицом, казались мне застывшими масками. Я
точно окружена  была мертвецами, до того безжизненно было это общество;  и в
то время как я клала сахар в чашку и рассеянно поддерживала разговор, передо
мной  с каждым биением сердца  возникало другое лицо,  наблюдать за  которым
стало для  меня  счастьем и которое  я -  страшно подумать! - через два часа
должна была  увидеть в последний раз. Я, должно быть, невольно вздохнула или
застонала,  потому что кузина моего мужа наклонилась ко  мне: что  со  мной,
здорова  ли  я,  я  такая  бледная,  как  будто  чем-то удручена.  Я  тотчас
воспользовалась  ее  вопросом,  сказала,  что  у меня  жестокая  мигрень,  и
попросила разрешения незаметно удалиться.
     Теперь  я опять принадлежала себе; я поспешила в свой  отель. И едва  я
очутилась  одна, как  меня  снова  охватило чувство пустоты  и покинутости и
проснулась  тоска  по этому  юноше, которого я сегодня  должна была покинуть
навсегда  Я металась  по  комнате,  без  нужды выдвигала  ящики,  переменила
платье,  ленту,  потом  я   стояла   перед  зеркалом   и  испытующим  взором
рассматривала  себя: быть может, в таком наряде я все  же могу приковать его
внимание. И вдруг я осознала, чего я хочу: пойти на все, только не отпускать
его! В течение одной роковой секунды  это желание стало  решением. Я сбежала
вниз  к портье и  сообщила ему, что  уезжаю  с  вечерним поездом.  Надо было
торопиться  я  позвонила  горничной, чтобы она помогла  мне  уложить вещи  -
времени оставалось в обрез, и пока мы с ней поспешно, наперегонки вкладывали
в чемоданы  платье и всякую мелочь, я мечтала о том, как буду провожать его,
и в  последний, самый последний  момент, когда он уже протянет мне руку  для
прощанья,  вдруг, к его изумлению, войду вместе с ним в купе, чтобы провести
с  ним эту ночь, следующую - столько, сколько он захочет.  Я была в каком-то
чаду упоения;  бросая платья в сундук,  я,  к  удивлению  горничной,  громко
смеялась. Я смутно сознавала, что потеряла самое себя. Когда слуга пришел за
моим багажом, я с недоумением  взглянула на него: трудно было думать о таких
обыденных вещах, когда я себя не помнила от волнения.
     Я очень боялась опоздать вероятно, было уже около семи часов, до отхода
поезда оставалось в лучшем случае двадцать минут;  правда, утешала я себя, я
иду  не для  того,  чтобы  попрощаться,  раз я  решилась  сопровождать  его,
сопровождать  до  тех  пор, пока он  пожелает. Слуга вынес мои чемоданы, а я
побежала к кассе отеля уплатить  по счету. Управляющий  уже  протягивал  мне
сдачу, я уже собиралась  уходить, как  вдруг чья-то рука ласково дотронулась
до   моего  плеча.  Я  вздрогнула.  Это   была  моя  кузина;   обеспокоенная
недомоганием, которое я  перед  ней разыграла, она пришла навестить меня.  У
меня  потемнело в глазах. Я не могла  принять ее каждая секунда  промедления
могла  оказаться  роковой,  но  вежливость  обязывала  меня уделить  ей хоть
немного внимания.
     - Ты должна лечь в постель, - настаивала она, - я уверена,  что  у тебя
жар.
     Наверно,  так оно и  было,  потому что в висках у  меня стучало,  перед
глазами мелькали синие круги - я была близка к обмороку. Отказавшись лечь, я
благодарила ее за участие,  хотя каждое слово жгло меня и мне очень хотелось
вытолкать ее вон вместе  с ее назойливыми заботами. Но непрошенная гостья не
уходила, нет, не уходила,  она предложила мне одеколону,  не поленилась сама
натереть мне виски, а я считала минуты, думала  о нем, ломала голоду, как бы
мне избавиться  от этого  мучительного участия. И чем больше я  волновалась,
тем сильнее становилась ее тревога за меня;  наконец, она попыталась чуть не
силой  заставить меня подняться в номер и лечь. Но вдруг - среди ее уговоров
-  я бросила  взгляд на  висевшие  в вестибюле часы:  двадцать  восемь минут
восьмого, а в семь тридцать пять отходит поезд! И резко, порывисто, с грубым
равнодушием отчаяния я сунула кузине руку: "Прощай, мне надо уходить", и, не
обращая  внимания  на   ее  недоуменный  взгляд,  опрометью  пробежала  мимо
удивленных  лакеев,  выскочила  на  улицу,  бросилась  к  вокзалу.   Уже  по
взволнованной жестикуляции слуги, который  ждал меня с багажом на перроне, я
поняла, что опаздываю. Я ринулась  к барьеру, но меня остановил контролер: я
забыла взять билет. И пока я отчаянно уговаривала его пропустить меня, поезд
тронулся; дрожа всем телом, я  напряженно  вглядывалась,  надеясь поймать  в
одном из окон хотя бы  взгляд, поклон, привет. Но в торопливом беге поезда я
уже не могла различить его лица. Все быстрее катились вагоны, и через минуту
не осталось ничего, кроме черного, дымного облака.
     Долго  я простояла так, словно  каменная,  потому что  слуга,  наверно,
несколько раз пытался заговорить со мной, прежде чем решился тронуть меня за
руку. Тут я очнулась. Отнести  вещи обратно в отель? Прошло минуты две, пока
я  собралась с мыслями; нет, это  невозможно! Вернуться  туда  после  своего
нелепого, сумасбродного отъезда - нет, ни за что на  свете! Мне не терпелось
поскорее остаться одной, и я велела сдать вещи на хранение. И только теперь,
среди  вокзальной  суеты,   в  круговороте  сменяющихся  лиц,  я  попыталась
обдумать,  трезво обдумать,  как мне превозмочь душившее меня чувство гнева,
тоски и отчаяния, ибо - должна сознаться - мысль  о том, что я по своей вине
упустила  последнюю встречу,  жгла  меня,  точно  раскаленным  железом. Боль
становилась  все нестерпимее, и  я едва удерживалась, чтобы  не  вскрикнуть.
Вероятно,  только  в неповторимые  минуты  их  жизни  у  людей  бывают такие
внезапные, как обвал, стремительные, как  буря,  взрывы  страсти,  когда все
прожитые годы,  все бремя нерастраченных сил сразу обрушиваются на человека.
Никогда,  ни до, ни  после,  не испытывала  я такого  крушения надежд, такой
бессильной  ярости, как  в ту секунду, когда, решившись  на  самый отчаянный
шаг,  решившись  одним ударом опрокинуть всю  мою сбереженную,  накопленную,
устроенную  жизнь, я  внезапно  очутилась  перед  неодолимой,  бессмысленной
стеной, о которую беспомощно билась моя страсть.
     Что  было потом? Конечно,  я поступила  так  же бессмысленно; это  было
нелепо,  глупо,  мне даже стыдно об этом  рассказывать, но  я обещала  себе,
обещала вам ни  о  чем не умалчивать:  я... я  хотела вернуть его себе... то
есть вернуть  те мгновенья, которые провела с ним... меня  неудержимо влекло
туда, где накануне мы были  вместе,  - к скамье, с которой я его  подняла, в
игорный  зал, где я его впервые увидала, и даже в тот притон, лишь бы снова,
еще раз все пережить. А на другой день я намеревалась взять экипаж и поехать
по набережной, по той же дороге, чтобы каждое слово, каждый жест снова ожили
во мне, - да, так велико, так ребячливо было мое смятение! Но подумайте, как
молниеносно обрушились на меня все эти  события,  - я  ощущала их  как  один
ошеломляющий  удар. И теперь, так грубо  пробужденная от своего опьянения, я
хотела еще раз, капля за каплей, упиться мимолетно пережитым с  помощью того
магического самообмана, который мы называем  воспоминанием; такое желание не
всякий поймет; быть может, нужно пламенное сердце, чтобы это понять.
     Итак, я прежде всего пошла в казино,  чтобы разыскать стол, за  которым
он сидел, и там среди других рук представить себе его руки. Я вошла в зал. Я
помнила, где  он  сидел, когда я впервые увидела его: за  столом налево,  во
второй  комнате. Мне  так  ярко  рисовалось каждое его  движение,  что  я  с
закрытыми  глазами, ощупью нашла бы его  место. Я направилась туда. И вот...
когда, стоя  в дверях, я бросила взгляд  на толпу, со  мной произошло  нечто
странное... там, на том же месте, где я  его себе представляла, там сидел...
что это - лихорадочный бред, галлюцинация?.. - он... он,  точно такой, каким
только что рисовало его мое воображение... такой же, как вчера, с впившимися
в шарик глазами, мертвенно бледный... он... да, он...
     Я так испугалась, что едва не  вскрикнула.  Но видение было так нелепо,
так немыслимо,  что я  тут же  овладела собой  - я  закрыла глаза. "Ты с ума
сошла...  ты  бредишь...  у тебя  жар...  -  говорила  я  себе.  -  Ведь это
невозможно, тебе померещилось... Полчаса назад он уехал". Только после этого
я  снова  открыла глаза. Но, к моему  ужасу,  видение  не  исчезло:  никаких
сомнений -  он по-прежнему сидел там... среди миллионов рук я  узнала бы эти
руки...  нет,  я  не грезила, то  был  действительно  он.  Он не  уехал, как
поклялся мне, безумец  сидел здесь, он принес сюда, на зеленый стол, деньги,
которые  я дала  ему  на дорогу, и, в  полном самозабвении  отдавшись  своей
страсти, играл, - пока я в отчаянии рвалась к нему всем сердцем.
     Неистовый гнев овладел мною; все поплыло у меня перед глазами, и я едва
не бросилась к нему, чтобы схватить за горло клятвопреступника, который  так
бесстыдно  обманул  мое  доверие, надругался над  моими чувствами,  над моей
преданностью! Но я вовремя справилась  с собой. С  нарочитой медлительностью
(чего это мне стоило!)  подошла  я к  столу и  стала как  раз  против  него;
какой-то  господин  любезно  уступил  мне  место. Два метра  зеленого  сукна
разделяли  нас, и я могла, как из театральной ложи, глядеть на  него, видеть
то самое лицо, которое  два часа назад  было озарено признательностью, сияло
божественной благодатью, а теперь снова было искажено адскими муками игорной
страсти.  Руки, те самые руки, которые сегодня днем в экстазе  священнейшего
обета  сжимали  спинку молитвенной скамьи,  теперь,  скрюченные,  жадно, как
сладострастные  вампиры, перебирали  деньги. Он выиграл, должно быть, много,
очень много выиграл: перед ним выросла беспорядочная груда жетонов, луидоров
и  банковых  билетов  -  целое богатство,  в котором,  блаженно потягиваясь,
купались его пальцы, его дрожащие нервные пальцы. Я видела, как  они любовно
разглаживали и складывали  бумажки, катали и вертели золотые  монеты,  потом
вдруг  швыряли  пригоршню  на  один из  квадратов. И тотчас  же крылья  носа
начинали вздрагивать, окрик  крупье отрывал его алчно  сверкающие  глаза  от
денег, он пристально следил за прыгавшим  и дробно стучавшим  шариком,  весь
уйдя в это созерцание, и только локти, казалось, были пригвождены к зеленому
столу.  Еще  страшнее, еще ужаснее,  чем  в прошлый  вечер,  проявлялась его
одержимость,  ибо каждое его движение: убивало во мне тот, другой, словно на
золотом поле сияющий образ, который я легковерно запечатлела в своем сердце.
     Мы были на расстоянии двух метров  друг от  друга, я в упор смотрела на
него, но он не  замечал  меня. Он не  видел меня, он никого не видел: взгляд
его,  оторвавшись от сложенных перед ним банкнот и монет, лихорадочно следил
за шариком, когда тот начинал вертеться, потом снова  устремлялся на деньги;
в  этом замкнутом  кругу  вращались  все его мысли и чувства; весь мир,  все
человечество  свелись для этого  маньяка  к куску  разделенного  на квадраты
зеленого сукна. И я знала, что могу стоять здесь часами - он даже не заметит
моего присутствия.
     Но я не могла больше  выдержать.  Внезапно решившись,  я  обошла вокруг
стола и, подойдя к нему сзади, крепко схватила его за плечо. Он  обернулся и
с недоумением посмотрел на  меня остекленевшими глазами, совсем  как пьяный,
которого только что растолкали и который смотрит спросонья мутным, невидящим
взглядом. Потом он, казалось, узнал  меня, его дрожащие губы  раскрылись, он
радостно взглянул на меня и прошептал таинственно и доверительно:
     - Все хорошо... Я так и знал, когда  вошел и увидел,  что он здесь... Я
так и знал...
     Я  не  поняла  его. Я видела  только,  что он опьянен  игрой, что  этот
безумец все забыл  -  свой обет, наш уговор, меня и весь мир.  Но даже перед
его  безумием  я не  могла устоять и, невольно  подчиняясь ему, с удивлением
спросила, о ком он говорит.
     - Вот тот старик, русский генерал без руки, - шепнул он, придвигаясь ко
мне вплотную, чтобы никто не подслушал волшебной тайны. - Видите, - с седыми
бакенбардами, а  за стулом стоит слуга.  Он  всегда выигрывает, я еще  вчера
наблюдал за ним, у  него, наверно, своя система, и я всякий раз ставлю  туда
же, куда  и он... Он и вчера все время выигрывал... Я только сделал ошибку -
продолжал играть  после  того,  как он  ушел...  Это была  моя  ошибка... Он
выиграл вчера тысяч двадцать франков... и сегодня он  каждый раз выигрывает.
Я ставлю все время за ним... Теперь...
     Вдруг он оборвал на полуслове -  раздался резкий выкрик крупье: "Faites
votre jeu!" (12), и взгляд его жадно  устремился туда, где важно и  спокойно
сидел  седобородый  русский; генерал не спеша  поставил на  четвертый  номер
сперва одну золотую монету,  а  затем,  помедлив,  вторую.  Тотчас же  столь
знакомые  мне дрожащие  пальцы ринулись к кучке денег,  и  он швырнул горсть
золотых монет на  тот же квадрат. И когда  через минуту  крупье провозгласил
"ноль" и  одним  взмахом лопатки  очистил весь стол, он изумленным  взглядом
проводил свои утекающие деньги. Но вы  думаете, он обернулся ко мне? Нет, он
совершенно обо мне забыл, я выпала,  исчезла, ушла из его жизни; всем  своим
существом  он  был  прикован  к  русскому  генералу,  который   хладнокровно
подкидывал на ладони  две  золотые  монеты,  раздумывая, на  какое  бы число
поставить.
     Я не могу передать вам свой гнев, свое отчаяние. Но вообразите себе мою
душевную боль: ради  этого  человека я пожертвовала всей своей жизнью, а для
него я была  только мухой,  от  которой  лениво  отмахиваются. Снова во  мне
поднялась  волна ярости. Изо всех сил я  схватила  его за руку, так, что  он
вздрогнул.
     -  Вы  сейчас  же встанете!  -  тихо, но  повелительно  прошептала я. -
Вспомните, какую  клятву  вы дали  мне сегодня  в  церкви,  жалкий  человек,
клятвопреступник!
     Он взглянул на меня с удивлением  и вдруг побледнел. В  глазах  у  него
появилось  виноватое  выражение,  как  у  побитой  собаки,  губы  задрожали:
казалось, он сразу все вспомнил и ужаснулся.
     - Да... да... - пробормотал он. - Боже мой,  боже мой!.. Да... я иду...
Простите...
     И   его   рука   начала    уже   сгребать   деньги,   сначала   быстро,
порывисто-резкими движениями, но постепенно все медленнее,  словно что-то ее
удерживало. Его  взгляд  снова упал  на русского  генерала, который как  раз
делал ставку.
     -  Одну минуточку... - Он бросил пять золотых на тот же квадрат,  что и
генерал. - Только одну эту игру... Клянусь вам, я сейчас уйду...  Только эту
игру... последнюю...
     Он умолк. Шарик  завертелся и  увлек его за собой. Снова этот одержимый
ускользнул от  меня,  от  самого себя, захлестнутый  кружением полированного
колеса,  где бесновался крохотный шарик. Опять возглас крупье, опять лопатка
смахнула  его пять  золотых: он проиграл. Но он не обернулся. Он  забыл  обо
мне, как забыл свою клятву, слово, которое дал  мне минуту назад.  Снова его
рука жадно потянулась к подтаявшей кучке  денег, и его опьяненный  взор  был
прикован, точно к магниту, к приносящему счастье визави.
     Терпение мое истощилось. Я снова тряхнула его, но теперь уже с силой.
     - Вставайте! Сейчас же... Вы сказали, только эту игру...
     Но в  ответ  на  мои  слова  он вдруг  круто повернулся;  на  его лице,
обращенном  ко  мне, уже не было ни  тени  смирения и  стыда:  то было  лицо
доведенного до исступления человека, глаза  его пылали гневом, губы тряслись
от ярости.
     -  Оставьте меня  в покое! - прошипел  он.  - Уйдите! Вы приносите  мне
несчастье.  Когда  вы здесь, я всегда  проигрываю. Вчера так было и  сегодня
опять. Уходите!
     На мгновение я окаменела. Но его ярость разожгла и мой гнев.
     - Я приношу вам несчастье? - сказала я. - Вы лгун, вы вор, вы поклялись
мне...
     Тут  я остановилась, потому что он вскочил со  стула и  оттолкнул меня,
даже не замечая, что вокруг нас поднялся шум.
     -  Оставьте меня! - громко крикнул  он, забывшись. - Не нужна  мне ваша
опека... Вот...  вот...  вот вам ваши деньги! - И он  швырнул мне  несколько
стофранковых билетов. - А теперь оставьте меня в покое!
     Он прокричал это не помня себя,  во весь голос, не обращая внимания  на
сотни людей  вокруг.  Все смотрели  на нас,  шушукались,  указывали на  нас,
смеялись, даже из соседнего зала заглядывали любопытные. Мне казалось, что с
меня  сорвали одежду  и  я  стою  обнаженная  перед этой  глазеющей  толпой.
"Silence? Madame?  S'il  vous  plait!" (13) -  громко и повелительно  сказал
крупье и постучал лопаткой по столу. Ко  мне,  ко мне относился  окрик этого
гнусного наглеца.  Уничтоженная, сгорая со стыда, стояла  я перед насмешливо
шепчущейся толпой  любопытных,  как  девка, которой швырнули  деньги в лицо.
Двести, триста наглых глаз уставились на  меня, и вот... когда, раздавленная
унижением и позором,  я отвела  взгляд,  я  увидела глаза, в  которых застыл
ужас,  -  то была  моя  кузина, смотревшая на меня раскрыв рот  и, словно  в
испуге, заслоняясь рукой.
     Это сразило  меня: не успела она пошевельнуться, прийти  в  себя, как я
бросилась  вон из зала; у меня  хватило сил  добежать до  скамьи,  той самой
скамьи,  на которую рухнул вчера этот безумец. И так же, как он, я  упала на
жесткое сидение без сил, без воли, без мыслей.
     С тех пор прошло двадцать пять лет,  и все же, когда я вспоминаю о том,
как  я стояла там,  униженная,  втоптанная в  грязь его  оскорблением, перед
толпой чужих людей, кровь стынет у меня в  жилах. И я  снова думаю о том, до
какой  степени  слабо, жалко  и ничтожно то, что  мы  так выспренне  именуем
душой, духом,  чувством,  что мы называем страданием, если  все это не может
разрушить страждущую  плоть, измученное тело, если можно пережить такие часы
и еще  дышать, вместо того  чтобы умереть,  рухнуть, как  дерево, пораженное
молнией. Ведь боль,  пронзившая меня до мозга костей, могла лишь на  краткий
миг повергнуть меня на скамью, где  я замерла  не дыша, ничего  не сознавая,
кроме  предчувствия вожделенной смерти. Но  я  уже  сказала  -  всякая  боль
труслива,  она  отступает перед  могучим зовом жизни,  чья власть  над нашей
плотью сильнее, чем над духом - все обольщения смерти.
     Мне  самой было непонятно, как я могла встать после такого  потрясения;
но все же  я  встала, правда не  зная,  что  же  мне теперь  делать. Вдруг я
вспомнила, что  мои чемоданы уже на вокзале,  и тотчас же вспыхнула  мысль -
прочь, прочь, скорее  прочь отсюда,  из этого  проклятого места! Не глядя по
сторонам,  я побежала к  вокзалу, спросила, когда отходит ближайший  поезд в
Париж;  в  десять часов, сказал мне швейцар, и я тотчас же сдала свои вещи в
багаж.  Десять часов - значит, пройдет  ровно двадцать четыре часа после той
роковой   встречи,   двадцать   четыре   часа,   столь  насыщенных   бурными
противоречивыми чувствами, что  мой  внутренний мир был  навеки разрушен. Но
вначале я ничего не сознавала, кроме одного слова, которое неумолчно стучало
в висках, впивалось  в мозг, словно вбиваемый клин: прочь! Прочь!  Прочь  из
этого города, прочь от самой себя,  домой,  к моим  близким, к моей прежней,
моей жизни!  Утром  я приехала в Париж, там - с одного вокзала на другой - и
прямо в  Булонь, из Булони - в  Дувр, из  Дувра  - в Лондон, из  Лондона - к
моему  сыну,  прямым  путем, без остановок,  не рассуждая,  не думая;  сорок
восемь часов без  сна, без  слов, без еды, сорок  восемь  часов,  в  течение
которых колеса выстукивали все то же слово: прочь! прочь! прочь!
     Когда я, наконец, нежданно-негаданно вошла в загородный дом моего сына,
все испугались: должно быть, во всем моем облике, в моем взгляде было что-то
выдававшее  меня. Сын  хотел обнять и поцеловать меня. Я отшатнулась: мысль,
что  он прикоснется  к  губам,  которые я  считала  оскверненными, была  мне
невыносима.  Я уклонилась  от  расспросов, велела только  приготовить ванну,
потому что испытывала  потребность вместе  с дорожной пылью смыть со  своего
тела  последние  воспоминания  о  страсти  этого   одержимого,  недостойного
человека.  Потом  я  поднялась  в  свою  комнату  и  проспала  двенадцать  -
четырнадцать  часов глухим, каменным  сном, каким никогда в  жизни не спала,
таким  сном,  после  которого я поняла, что значит  мертвой лежать в  гробу.
Родные ухаживали за мною, как за больной, но их ласка  причиняла мне боль; я
стыдилась  их  почтительности,  их  уважения,  и  мне приходилось  постоянно
сдерживаться, чтобы не  выкрикнуть им в лицо, как я их всех предала, забыла,
чуть не покинула ради безумной, бешеной страсти.
     Потом я поехала в захолустный французский городок, где никого не знала,
ибо меня преследовала навязчивая идея,  что всякий  с  первого взгляда может
увидеть мои  позор,  перемену  во  мне,  до такой степени чувствовала я себя
опозоренной и поруганной. Порой, когда  я просыпалась утром в своей постели,
меня охватывал леденящий  страх, я боялась открыть глаза.  Снова  овладевало
мной  воспоминание  о той ночи, когда я внезапно пробудилась  рядом с чужим,
полуобнаженным человеком, и всякий раз,  как и в ту минуту, у меня было одно
желание - умереть.
     Но   время  обладает  великой  силой,  а  старость  умеряет  жар  души.
Чувствуется близость смерти, ее  черная тень  падает  на дорогу, все кажется
менее  ярким  и  уже  не  задевает так  глубоко  и  меньше  опасностей  тебя
подстерегает. Мало-помалу  я  оправилась от потрясения,  и  когда  много лет
спустя мне представили молодого поляка,  атташе австрийского посольства, и в
ответ  на мой  вопрос  о той семье он  рассказал, что  сын  его родственника
десять  лет тому назад застрелился в  Монте- Карло, - я даже не  вздрогнула.
Мне почти не  было больно: быть может, -  к чему скрывать свой  эгоизм?  - я
была  даже  рада,  потому  что  теперь  мне  нечего  было  бояться,  что   я
когда-нибудь  с  ним встречусь, никто уже не  мог  свидетельствовать  против
меня,  кроме  собственной памяти. С тех пор я стала спокойнее. Состариться -
это ведь и значит перестать страшиться прошлого.
     И теперь вы поймете, почему я решила заговорить с  вами о себе, об этом
случае в моей жизни. Когда вы так горячо защищали мадам Анриэт и утверждали,
что  двадцать  четыре  часа могут  полностью  изменить  судьбу  женщины, мне
показалось, что речь идет обо мне; я была вам благодарна, потому что впервые
почувствовала себя как бы оправданной. И я подумала: хоть раз излить душу, -
быть может, тогда снимется проклятие с моих воспоминаний и я смогу завтра же
пойти  туда и  переступить  порог того  самого зала,  где  меня подстерегала
судьба, не  питая ненависти ни  к  нему,  ни к себе. Тогда камень свалится с
моей души,  ляжет всей  своей тяжестью  на  прошлое,  и оно уже  никогда  не
воскреснет. Хорошо,  что я смогла все это вам рассказать, теперь мне легко и
почти радостно... Благодарю вас за это.

     Миссис  К. встала, и я  почувствовал,  что рассказ  окончен.  Несколько
смущенный, я искал  и не находил слов. Должно быть, она поняла это  и быстро
проговорила:
     - Нет, прошу вас, не надо... я  не хотела бы, чтобы вы отвечали мне или
сказали что-нибудь... Благодарю  вас  за то, что вы меня выслушали, и  желаю
вам счастливого пути.
     И она,  прощаясь,  протянула  мне  руку.  Невольно  я  поднял  глаза, и
трогательно  прекрасным показалось  мне лицо этой  старой  женщины,  которая
приветливо  и  слегка  смущенно  глядела  на меня.  То ли  отблеск  минувшей
страсти, то ли замешательство залило румянцем ее лицо до самых корней  седых
волос, -  совсем  как юная  девушка  стояла  она передо мной,  взволнованная
воспоминаниями  и  стыдясь своего  признания.  Я  был тронут,  мне  хотелось
выразить  ей  свое  уважение,  но что-то сдавило мне  горло.  Тогда  я низко
склонился и почтительно поцеловал ее поблекшую, слегка дрожащую, как осенний
лист, руку.

     -----------------------------------------------------------

     1) - Непринужденная беседа (англ.).

     2) - Любовь с первого взгляда; буквально - удар молнии
     (франц.).
     3) - Господа, прошу вас (англ.)
     4) - Преступление, вызванное страстью (франц).
     5) - Так ли? (англ.)
     6) - В самом деле? (англ.)
     7) - Конечно, да (англ.)
     8) - Не знаю, как бы я поступила. Может быть, так же
     (англ.)
     9) - Дорогой синьоре Энриэтте (итал.).
     10) - Верх изящества (франц).
     11) - Бесстрастия (франц).
     12) - Делайте ставку! (франц.)
     13) - Потише, мадам, прошу вас! (франц.)
         

  Читать с начала ...  

***

Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 01

Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 02 

Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 03 

Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 04 

***

***

***

***

           Источник : ----------------------------------------------------------------------------
    
 ---  
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/
----------------------------------------------------------------------------http://lib.ru/INPROZ/CWEJG/24hours.txt    *** 

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

 

 

***

Яндекс.Метрика

***

***

***

***

***

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 001 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 002 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 003 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 004 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 005 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 006 

***

Ша́хматная нове́лла  писателя Стефана Цвейга. Википедия

Писатель Стефан Цвейг. Википедия

***

***

***

Шахматная новелла. Стефан Цвейг

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

 Шахматная новелла. Стефан Цвейг

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

 

   О книге - "Читая в первый раз хорошую книгу, мы испытываем то же чувство, как при приобретении нового друга". (Вольтер)

   На празднике 

   Поэт Александр Зайцев

   Художник Тилькиев и поэт Зайцев... 

   Солдатская песнь современника Пушкина...Па́вел Алекса́ндрович Кате́нин (1792 - 1853) 

Шахматы в...

Обучение

О книге

Разные разности

Из НОВОСТЕЙ 

Новости

Из свежих новостей - АРХИВ...

11 мая 2010

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Прикрепления: Картинка 1 · Картинка 2
Просмотров: 101 | Добавил: iwanserencky | Теги: текст, люди, из интернета, женщина, общество, 24 часа из жизни женщины, Новелла Стефана Цвейга, Писатель Стефан Цвейг, человек, Мужчина и Женщина, новелла, проза, классика, литература, слово, из жизни женщины, Двадцать четыре часа, Стефан Цвейг | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: