Главная » 2022 » Июнь » 1 » Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 02
12:36
Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 02

***

***

***

В тот вечер я вошла в  зал, миновала два переполненных стола, подошла к
третьему  и,  вынимая из  портмоне  золотые,  вдруг услышала  среди  гулкой,
страшно напряженной тишины, какая наступает всякий раз, когда шарик, сам уже
смертельно  усталый,  мечется  между  двумя  цифрами,  -  услышала  какой-то
странный треск и хруст, как от ломающихся суставов. Невольно я подняла глаза
и прямо напротив увидела - мне даже страшно стало - две  руки, каких мне еще
никогда не приходилось видеть: они вцепились друг в друга, точно разъяренные
звери,  и в неистовой схватке тискали и сжимали друг друга,  так  что пальцы
издавала  сухой  треск,  как при раскалывании Ореха.  Это были руки  редкой,
изысканной  красоты,  и  вместе   с  тем  мускулистые,  необычайно  длинные,
необычайно узкие, очень  белые  - с бледными кончиками  ногтей  и  изящными,
отливающими  перламутром  лунками.  Я смотрела на эти  руки  весь вечер, они
поражали  меня своей неповторимостью;  но  в  то же  время  меня  пугала  их
взволнованность, их безумно страстное выражение,  это судорожное сцепление и
единоборство. Я сразу  почувствовала, что  человек,  преисполненный страсти,
загнал эту страсть в кончики пальцев, чтобы самому не быть взорванным ею.  И
вот,  в ту  секунду, когда  шарик с сухим  коротким  стуком упал в  ячейку и
крупье выкрикнул номер, руки  внезапно распались,  как два зверя,  сраженные
одной пулей. Они упали, как мертвые, а не просто утомленные, поникли с таким
выражением безнадежности,  отчаяния, разочарования, что я  не  могу передать
это словами.  Ибо никогда, ни до, ни после, я не видела таких говорящих рук,
где каждый мускул кричал и  страсть почти  явственно выступала  из всех пор.
Мгновение  они  лежали  на  зеленом  сукне  вяло  и  неподвижно, как медузы,
выброшенные волной  на взморье. Затем одна,  правая, стала медленно оживать,
начиная с кончиков пальцев: она задрожала, отпрянула назад, несколько секунд
металась по столу, потом, нервно схватив жетон, покатала его между большим и
указательным пальцами, как колесико. Внезапно она изогнулась, как пантера, и
бросила,  словно выплюнула, стофранковый жетон  на середину черного поля.  И
тотчас же, как по сигналу,  встрепенулась и скованная сном левая рука  - она
приподнялась,  подкралась, подползла  к дрожащей,  как бы усталой  от броска
сестре, и обе лежали теперь рядом, вздрагивая и слегка постукивая запястьями
по столу, как  зубы  стучат  в ознобе, нет, никогда в жизни не видела я рук,
которые   с  таким   потрясающим  красноречием   выражали  бы   лихорадочное
возбуждение. Все в этом нарядном зале - глухой гул голосов,  выкрики крупье,
снующие взад  и вперед  люди  и  шарик, который, брошенный с высоты,  прыгал
теперь как  одержимый в своей  круглой,  полированной клетке,  -  весь  этот
пестрый,  мелькающий   поток  впечатлений  показался  мне  вдруг  мертвым  и
застывшим  по   сравнению   с   этими   руками,   дрожащими,  задыхающимися,
выжидающими, вздрагивающими, удивительными руками, на которые я смотрела как
зачарованная.
     Но больше  я не в  силах была  сдерживаться  я должна была увидеть лицо
человека, которому принадлежали эти магические руки, и боязливо - да, именно
боязливо,  потому что  я испытывала страх перед  этими  руками, - мои взгляд
стал нащупывать рукава и пробираться к узким плечам. И снова я содрогнулась,
потому что это лицо говорило  на  том же безудержном,  немыслимо напряженном
языке, что и руки; столь же нежное и почти женственно-красивое, оно выражало
ту же потрясающую игру  страстей. Никогда я  не видела  такого  потерянного,
отсутствующего  лица, и  у меня была  полная возможность  созерцать его  как
маску или  безглазую  скульптуру, потому  что  глаза на этом лице  ничего не
видели, ничего  не замечали. Неподвижно смотрел черный  остекленелый зрачок,
словно  отражение  в  волшебном зеркале того темно- красного шарика, который
задорно, игриво  вертелся, приплясывая  в  своей  круглой  тюрьме. Повторяю,
никогда не  видела я  такого  страстно  напряженного,  такого выразительного
лица.  Узкое, нежное, слегка удлиненное, оно принадлежало молодому  человеку
лет   двадцати   пяти.   Как  и  руки,   оно  не   производило   впечатления
мужественности, а казалось скорее лицом одержимого игорным азартом юноши; но
все  это  я заметила  лишь  после, ибо  в  тот миг оно  было все  страсть  и
неистовство.  Небольшой  рот  с  тонкими  губами  был  приоткрыт, и  даже на
расстоянии  десяти шагов можно было видеть,  как лихорадочно стучат зубы. Ко
лбу прилипла  светлая прядь волос, и  вокруг  крыльев носа что-то непрерывно
трепетало, словно  под  кожей перекатывались мелкие  волны.  Его  склоненная
голова невольно подавалась все вперед и вперед, казалось, вот-вот она  будет
вовлечена  в круговорот рулетки; и только тут я поняла, почему так судорожно
сжаты его руки: лишь это противодействие, эта спазма удерживала в равновесии
готовое упасть тело.
     Никогда,  никогда в жизни не встречала я  лица, на котором так открыто,
обнаженно и бесстыдно отражалась бы страсть,  и я не  сводила  с  него глаз,
прикованная, зачарованная его безумием, как  он  сам - прыжками и  кружением
шарика. С этой минуты  я ничего больше не замечала вокруг;  все казалось мне
бледным, смутным, расплывчатым,  серым по сравнению  с пылающим огнем  этого
лица, и, забыв о существовании других людей, я добрый час наблюдала  за этим
человеком, за  каждым  его  жестом.  Вот  в  глазах его вспыхнул яркий свет,
сжатые  узлом  руки разлетелись,  как от  взрыва,  и  дрожащие пальцы  жадно
вытянулись - крупье пододвинул к нему двадцать  золотых монет. В эту секунду
лицо его внезапно просияло и  сразу помолодело, складки  разгладились, глаза
заблестели, сведенное судорогой тело легко и радостно выпрямилось; свободно,
как всадник в седле, сидел он, торжествуя победу, пальцы шаловливо и любовно
перебирали круглые звенящие монеты, сталкивали их  друг с другом, заставляли
танцевать, мелодично позванивать. Потом он снова беспокойно повернул голову,
окинул зеленый стол взглядом молодой охотничьей собаки, которая ищет след, и
вдруг рывком швырнул всю кучку золотых монет на один из квадратиков. И опять
эта настороженность, это напряженное выжидание. Снова поползли от губ к носу
мелкие дрожащие волны, судорожно  сжались руки, лицо юноши исчезло, скрылось
за выражением алчного  нетерпения, которое тут же  сменилось разочарованием:
юношески  возбужденное лицо увяло,  поблекло, стало бледным и старым, взгляд
потускнел и  погас  - и  все это в одно-единственное мгновение,  когда шарик
упал не  на то число.  Он проиграл; несколько  секунд он смотрел перед собой
тупо,  как  бы не понимая,  но вот,  словно  подхлестнутые  выкриком крупье,
пальцы снова  схватили  несколько золотых  монет. Однако уверенности  уже не
было, он бросил монеты сперва на одно поле, потом, передумав, - на другое, и
когда  шарик  уже  был  в  движении,  быстро, повинуясь  внезапному  наитию,
дрожащей рукой швырнул еще две смятые бумажки на тот же квадрат.
     Эта захватывающая смена удач и неудач продолжалась безостановочно около
часа, и  в  течение этого часа, затаив  дыхание,  я  ни на миг  не  отводила
зачарованного  взгляда  от  этого беспрерывно меняющегося лица,  на котором,
отливая  и  приливая,  кипели  все  страсти; я  не  отрывала  глаз  от  этих
магических рук, каждый мускул которых пластически передавал всю подымающуюся
и  ниспадающую кривую переживаний.  Никогда в театре не всматривалась я  так
напряженно в лицо актера, как в это лицо, по которому, словно свет и тени на
ландшафте,  пробегала беспрестанно меняющаяся гамма всех  цветов и ощущений.
Никогда не была я  так увлечена игрой, как этим отраженным  чужим волнением;
если  бы  кто-нибудь  наблюдал  за  мной в этот  момент, он приписал бы  мой
пристальный, неподвижный, напряженный взгляд действию гипноза; и правда, мое
состояние  было близко к  совершенному оцепенению; я не  могла оторваться от
этого  лица, и  все в зале  - огни,  смех, людей - ощущала  лишь смутно, как
желтую дымку, среди которой пламенело это лицо - огонь среди огней. Я ничего
не слыхала, ничего не чувствовала,  не замечала, как теснились  вокруг люди,
как  другие руки внезапно протягивались, словно щупальцы, бросали деньги или
загребали их; я не замечала шарика, не слышала голоса крупье и в то же время
видела, словно  во  сне, все  происходящее  по  этим  рукам и по этому  лицу
совершенно  отчетливо,   увеличенное,  как  в  вогнутом  зеркале,  благодаря
страстному волнению этого  человека; падал ли шарик  на  черное или красное,
крутился он или останавливался, мне незачем было смотреть на рулетку:  все -
проигрыш и выигрыш, надежда и разочарование - отражалось с невиданной  силой
в его мимике и жестах.
     Но вот наступила ужасная минута: то, чего  в глубине  души я  все время
смутно опасалась, что томило меня, как надвигающаяся гроза, внезапно ударило
по  моим натянутым нервам. Снова шарик с коротким дребезжащим стуком ткнулся
а  углубление,  снова  наступила  секундная  пауза,  -  сотня людей  затаила
дыхание, голос крупье возвестил "ноль", и его проворная лопатка уже сгребала
звякающие  монеты и  шуршащие бумажки.  И в эту  минуту  крепко сжатые  руки
сделали  невыразимо страшное движение; они как бы  вскочили, чтобы  схватить
что-то, чего не было, и в изнеможении опустились на стол. Потом они внезапно
ожили, сбежали  со  стола, стали  карабкаться,  как дикие  кошки,  по  всему
туловищу,  вверх, вниз, вправо, влево, лихорадочно рыская  по карманам -  не
завалялась ли где-нибудь забытая монета. Неизменно возвращались они пустыми,
все  яростней возобновляя  свои бессмысленные, бесполезные поиски, а рулетка
уже снова вертелась и игра продолжалась. Звенели монеты, двигались стулья, и
тысячи негромких  разнообразных шумов  наполняли зал. Я дрожала, потрясенная
ужасом:  я  переживала все  это так  отчетливо,  словно  то были мои пальцы,
отчаянно рывшиеся  в карманах и складках  смятого  платья в поисках  хотя бы
одной монеты. И вдруг сидевший против меня  порывисто  вскочил, как человек,
которому тошнота подступила к горлу, стул с грохотом  полетел на пол. Но, не
замечая этого, не видя людей, испуганно  и удивленно  уступавших ему дорогу,
он, шатаясь, побрел прочь.
     Увидев  это, я  словно окаменела. Я тотчас  же поняла,  куда  идет этот
человек:  насмерть. Кто  так встает,  не пойдет в  гостиницу, в ресторан,  к
женщине, на станцию  железной дороги, к чему-нибудь живому, а прямо бросится
в пропасть.  Даже  самые зачерствелые в этом  аду должны были почувствовать,
что  у него  больше  ничего нет -  ни дома, ни в банке, ни  у родных, что он
рискнул последним достоянием, что ставкой была его жизнь и теперь он  побрел
куда-то, откуда уже не вернется.
     Все время  я боялась этого,  с  первого  же взгляда  чутьем поняла, что
здесь  дело  идет  о  чем-то  более  важном,  чем  выигрыш  или  проигрыш. Я
чувствовала, что  эта  всепоглощающая страсть должна разрушить самое себя. И
все  же  словно черная молния ослепила  меня,  когда  я увидела,  как  жизнь
внезапно ушла из его  глаз и смерть  серою пеленою застлала только что столь
живое лицо.  И  так  велика  была сила воздействия его выразительных жестов,
что, когда  он сорвался  с места  и, пошатываясь, побрел  прочь,  я невольно
ухватилась за стол; я ощутила всем своим  существом нетвердость его походки,
так  же  как до того всеми нервами, всеми фибрами  души ощущала его  игорный
азарт. И что-то толкнуло меня; я должна была идти за ним, ноги сами пошли, я
даже не сознавала, что делаю. Не обращая ни на кого внимания, не помня себя,
я шла, я бежала по коридору к выходу.
     Он  стоял  у  вешалки,  служитель  подавал  ему  пальто.   Но  руки  не
повиновались ему, и служитель бережно,  как больному, помогал ему  попасть в
рукава. Я  видела, как он машинально полез в жилетный карман,  чтобы дать на
чай,  но там было  пусто.  Тут он,  казалось, вдруг вспомнил  все,  смущенно
пробормотал несколько  слов,  снова, как в зале,  рванулся  вперед и тяжело,
словно  пьяный, начал спускаться  по  лестнице казино,  провожаемый поначалу
презрительной, а потом понимающей усмешкой служителя.
     Все это было так страшно, что мне стало как-то стыдно следить за ним. Я
отвернулась, смущенная тем, что как в театре  наблюдаю  чужое страдание,  но
тут же безотчетный страх снова подтолкнул меня Я быстро накинула манто и уже
без  всякой  мысли, непроизвольно, как автомат, побежала в  темноту за  этим
чужим человеком.

     Миссис К. на мгновение остановилась. Она неподвижно сидела  против меня
и   говорила   почти   без  пауз,   со   свойственным  ей   спокойствием   и
обстоятельностью,  видимо подготовившись и тщательно  припомнив ход событий.
Теперь она впервые запнулась, и прервала свой рассказ.
     -  Я  обещала  вам и  самой  себе, - начала  она  не  без  волнения,  -
рассказать все с полной откровенностью. И теперь  я прошу  вас отнестись  ко
мне с  полным доверием  и не  искать в  моих  поступках скрытых  побуждений,
которых я ныне, быть может, и не стыдилась  бы, но которых тогда и в  помине
не  было.  Итак, повторяю, когда я  выбежала на  улицу  за  этим отчаявшимся
игроком, я отнюдь не  была  влюблена  в него и даже не  думала о  нем как  о
мужчине;  ведь мне  уже  было  за сорок, и после  смерти мужа  я ни разу  не
взглянула ни на одного мужчину. С этим было покончено навсегда; я должна вам
это сказать, иначе вы не  почувствуете весь ужас  того, что потом произошло.
Правда, мне трудно было бы определить  чувство, которое с такой силой влекло
меня тогда за этим несчастным, тут было и любопытство, но прежде всего страх
перед чем-то  ужасным,  что  я  с  первой  же  минуты  ощутила.  Страх перед
невидимой  тучей,  нависшей  над  этим  юношей.  Но  такие  ощущения  нельзя
расчленять и анализировать  уже  потому,  что они  слишком внезапно, слишком
властно  овладевают  вами.  Вероятно,  мой порыв  был  просто  инстинктивным
желанием помочь,  - так оттаскивают  в сторону ребенка,  бегущего  навстречу
автомобилю. Разве объяснишь,  почему  люди, не умеющие  плавать, бросаются с
моста  за утопающим?  Они движимы  неодолимой силой, эта  сила  толкает их в
воду,  не  давая времени  опомниться  и  сообразить,  как это бессмысленно и
опасно.  И  точно так же,  не думая, не отдавая себе  отчета, последовала  я
тогда за ним из игорного зала в вестибюль,  а из вестибюля на площадку перед
казино.
     Я  уверена,  что  и вы, да и всякий чуткий человек невольно поддался бы
этому  тревожному  любопытству,  потому что  нельзя  себе представить  более
ужасного зрелища, чем этот  молодой  человек,  не старше  двадцати пяти лет,
который,  шатаясь точно пьяный,  медленно, по-стариковски волоча непослушные
ноги, тащился по лестнице. Спустившись вниз, он  как мешок упал на скамью. И
снова  я содрогнулась, ибо ясно видела - это  конченный человек. Так  падает
лишь мертвый или  тот, в ком ничто уже не цепляется  за жизнь. Голова как-то
боком  откинулась на  спинку, руки безжизненно повисли  вдоль туловища,  и в
тусклом  свете  фонарей  его можно было принять за человека, пустившего себе
пулю в лоб. И вот - не могу объяснить, как возникло это видение, но внезапно
оно  предстало  передо  мной  во  всей   своей  страшной,  почти   осязаемой
реальности:  я увидела  его  застрелившимся;  я была твердо  уверена,  что в
кармане  у него револьвер и  что завтра  его найдут на  этой  или  на другой
скамье  мертвым и залитым кровью. Он упал, как падает  камень в пропасть, не
останавливаясь, пока  не достигнет дна;  я  никогда  не  думала,  что  одним
телодвижением можно выразить всю полноту изнеможения и отчаяния.
     Теперь представьте  себе  мое состояние: я остановилась в  двадцати или
тридцати шагах от скамейки, где был неподвижно распростерт несчастный юноша,
не зная, что предпринять, побуждаемая, с  одной  стороны, желанием помочь, с
другой,  -  удерживаемая  унаследованной  и  привитой  воспитанием   боязнью
заговорить на улице  с незнакомым  человеком.  Газовые фонари тускло мерцали
под затянутым тучами небом; изредка мелькала фигура  прохожего; приближалась
полночь, и я  была почти  наедине с  этой  мрачной  тенью.  Пять, десять раз
порывалась  я подойти к нему, но всякий раз меня останавливал стыд или, быть
может,  тайный страх: ведь падающий нередко увлекает  за собой спасителя,  и
все время я сознавала нелепость и комичность своего положения; но я не могла
ни заговорить, ни что-либо  предпринять,  ни  покинуть его.  И,  надеюсь, вы
поверите,  мне, что,  быть может, целый час, бесконечный час,  пока тысячи и
тысячи  всплесков  невидимого моря  отмеривали время,  я  в  нерешительности
топталась  на  месте,  потрясенная и  загипнотизированная  зрелищем  полного
изничтожения человека.
     Но  у  меня не  хватало мужества что-нибудь сказать или  сделать,  и  я
простояла бы так полночи или, повинуясь голосу благоразумия, пошла  бы домой
-  помнится, я даже почти решилась бросить  на произвол  судьбы злополучного
игрока,  -  как  вдруг  вмешательство  стихийных  сил  положило  конец  моим
колебаниям:  начался дождь.  Весь  вечер  нагоняло  ветром  с  моря  тяжелые
весенние тучи,  воздух  был душный,  чувствовалось, что небо нависло  совсем
низко,  - и вот внезапно упала  капля,  а за ней хлынул подхлестнутый ветром
тяжелый,  сплошной  ливень. Спасаясь от него, я бросилась  под навес киоска,
но, несмотря на раскрытый зонтик, неистовый вихрь, прыгая и крутясь, обдавал
брызгами  мое  платье. Капли яростно  ударялись о  землю, и холодная водяная
пыль попадала мне на лицо и руки.
     Но - и это было так ужасно, что еще  сейчас, спустя двадцать  пять лет,
как вспомню, сердце  сжимается, - несчастный продолжал  неподвижно сидеть на
скамье под проливным дождем. Из всех сточных труб,  булькая, бежала вода, из
города доносился  грохот экипажей, справа и слева мелькали  темные  фигуры с
поднятым воротником: все живое пряталось, бежало, спасалось, искало убежища,
и  в людях и в  животных  чувствовался страх перед разбушевавшейся стихией -
только этот черный человеческий комок на скамье не  двинулся, не шелохнулся.
Я уже говорила,  что этот  человек  обладал  магическим  свойством  выражать
каждое свое чувство движением или жестом, и ничто, ничто на свете не могло с
такой потрясающей силой передать отчаяние, полный отказ от самого себя,  как
бы смерть заживо,  как эта неподвижность, это  безжизненное,  бесчувственное
невнимание к ливню, это неимение сил подняться  и пройти несколько  шагов до
укрытия, это мертвое равнодушие к собственному  бытию. Ни один скульптор, ни
один  поэт,  ни Микеланджело, ни  Данте  не  заставили  меня  с  такой силой
почувствовать  предельное отчаяние,  предельную земную муку,  как этот живой
человек  под бушующей  стихией,  слишком  усталый,  чтобы  сделать  малейшую
попытку оградиться  от  нее.  Я  не могла  этого вынести; я рванулась к нему
сквозь холодный хлещущий дождь и встряхнула его. "Идемте!" Что- то мелькнуло
в  его  мутном  взгляде, он сделал слабое движение рукой,  но не понял меня.
"Идемте", - я дернула его за мокрый рукав уже с силой и почти сердито. Тогда
он медленно, как-то безвольно поднялся  со скамьи. "Что вам надо?" - спросил
он, и у меня не было ответа, потому что я  и сама не знала, куда его увести,
только  бы прочь отсюда,  от  этого холодного  ливня, от этой бессмысленной,
самоубийственной  позы глубочайшего  отчаяния! Я  не выпускала  его  руки  и
тащила  безвольное  тело  все дальше, к киоску, где узкий выступ  крыши хоть
немного защитит нас от яростного натиска дождя и ветра. Больше я ни о чем не
думала, ничего  не  хотела.  Только бы втащить этого человека под  крышу, на
сухое место, - других мыслей у меня не было.
     И вот мы очутились рядом на этом узком  сухом местечке; за спиною у нас
были  закрытые ставни киоска, над  головой  -  слишком  маленький  навес,  и
неутихающий ливень обдавал  холодными брызгами нашу одежду и лица. Положение
становилось  невыносимым.  Я  просто  не могла  больше  стоять рядом  с этим
насквозь промокшим  чужим человеком. Но,  притащив его  сюда,  я не  могла и
покинуть  его без единого слова. Что-то должно было произойти, и я заставила
себя  здраво  взглянуть  на дело. Лучше  всего, подумала я,  отвезти  его  в
экипаже  к нему домой,  а потом вернуться в свой отель;  завтра  он  уже сам
найдет выход. И я спросила человека, неподвижно  стоявшего рядом со  мной  и
пристально смотревшего в темноту:
     - Где вы живете?
     -  У меня нет квартиры...  Я только вечером приехал  из  Ниццы,  ко мне
нельзя.
     Последние слова я поняла не сразу. Только потом  мне стало ясно, что он
принимал меня за... кокотку, за  одну из тех женщин, которые  толпами бродят
по  ночам около  казино,  в надежде выудить  деньги у счастливого игрока или
пьяного. Да и что мог он еще подумать - ведь только теперь,  когда я все это
вам  рассказываю,  чувствую  я  всю  невероятность  и  фантастичность  моего
положения;  поистине, бесцеремонность,  с какой я  сорвала его со  скамьи  и
потащила за  собой,  отнюдь не соответствовала поведению порядочной женщины.
Но об этом я тогда не  подумала; лишь позже и слишком поздно  догадалась я о
его чудовищном  заблуждении  относительно  меня.  Ибо иначе я никогда бы  не
произнесла  тех  слов,  которые  могли  только  усугубить  недоразумение.  Я
сказала:
     - Тогда надо взять  комнату в отеле. Здесь вам  нельзя оставаться.  Вам
надо где- нибудь укрыться.
     Тут  только  я  поняла его  страшную  ошибку, потому  что  он  даже  не
повернулся ко мне, а насмешливо ответил:
     - Нет, мне не надо  комнаты, мне  вообще ничего не надо. Не трудись, из
меня ничего не выжмешь. Ты обратилась не по адресу, у меня нет денег.
     Это было сказано  с таким ужасающим равнодушием, этот промокший, вконец
опустошенный человек стоял так безжизненно, бессильно прислонившись к стене,
что я не успела даже мелочно, глупо обидеться,  настолько  я была потрясена.
Мною владело чувство, возникшее в первую минуту, когда он, шатаясь, вышел из
зала, и не покидавшее меня в течение последнего фантастически нелепого часа:
живое существо, юное, дышащее, обречено на смерть, и я должна спасти его.  Я
подошла ближе.
     -  Не беспокойтесь о деньгах, идемте. Здесь вам  нельзя  оставаться,  я
как-нибудь устрою вас. Не беспокойтесь ни о чем. Только идемте скорей.
     Он повернул голову, - дождь  глухо  барабанил вокруг, и  из водосточной
трубы к нашим ногам  сбегала  вода, - и  я поняла, что он  впервые  пытается
разглядеть мое лицо в темноте. Он пошевелился, видимо медленно просыпаясь от
своей летаргии.
     - Ну, как хочешь, - сказал он сдаваясь. - Мне все равно. Ладно. Идем.
     Я  раскрыла  зонтик,  он  подошел ко  мне и  взял  меня под  руку.  Эта
внезапная фамильярность была мне неприятна,  она даже  ужаснула меня, сердце
сжалось от  страха. Но  я  побоялась одернуть  его, ведь  если  бы  я теперь
оттолкнула его, он бы погиб и все мои усилия пропали бы даром.
     Мы  прошли несколько шагов,  отделявших нас  от казино.  Тут  только  я
подумала,  как  же  мне  быть  с  ним  дальше? Лучше всего, быстро решила я,
отвезти его в какой- нибудь  отель  и  сунуть в  руку деньги,  чтобы он  мог
переночевать и  завтра  уехать домой; что будет дальше -  об  этом я даже не
думала. К казино то и дело подъезжали экипажи, я подозвала один из них, и мы
сели. Когда  кучер спросил, куда ехать, я сперва не  знала, что ответить.  Я
понимала, что моего промокшего до нитки спутника не  примут в дорогом отеле,
и была так неопытна в такого  рода делах, что, не  подумав о двусмысленности
положения, крикнула кучеру: - В какую- нибудь гостиницу попроще.
     Кучер равнодушно  погнал  лошадей. Мой  сосед  не произносил  ни слова;
колеса громыхали,  и  дождь  яростно  барабанил  в  стекло; запертая  в этом
тесном, похожем на  гроб ящике, я  испытывала  такое чувство, словно я везла
мертвое тело. Я старалась  собраться  с мыслями, найти какие-то слова, чтобы
прервать гнетущее  молчание,  но  мне ничего не  приходило  в  голову. Через
несколько  минут экипаж остановился;  я  вышла  первая,  и  пока мой спутник
машинально, словно спросонья, захлопывал дверцу, я  расплатилась с  кучером.
Мы очутились у  подъезда маленькой незнакомой гостиницы; узенький стеклянный
навес защищал  нас  от дождя,  который с  яростным упорством  рвал и кромсал
непроглядную тьму.
     Мой  спутник,  словно   изнемогая  под  тяжестью   собственного   тела,
прислонился к стене; вода капала с его мокрой шляпы и измятой одежды. Словно
его только что вытащили из реки и еще  не привели в чувство, стоял он там, и
у его ног образовался ручеек стекающей воды. Он даже не пытался отряхнуться,
скинуть шляпу,  с которой капли  одна за другой падали на лицо. Ему было все
равно. Я даже описать вам не могу, как поразила меня эта надломленность.
     Но надо было действовать. Я опустила руку в сумочку.
     -  Вот вам сто франков, - сказала я, -  возьмите  себе комнату, а утром
уезжайте обратно в Ниццу.
     Он удивленно взглянул на меня.
     - Я  наблюдала за  вами в игорном зале, - продолжала я, заметив, что он
колеблется.  - Я знаю, что  вы все проиграли,  и боюсь,  что вы  собираетесь
сделать глупость. Нет  ничего  стыдного в том,  чтобы  принять  помощь. Вот,
возьмите!
     Но он отвел мою руку с неожиданной силой.
     - Ты  молодчина,  - сказал  он, - но не бросай деньги на ветер. Мне уже
ничем не поможешь. Буду я спать этой ночью или нет - совершенно безразлично.
Завтра все равно конец. Мне уже не поможешь.
     -  Нет, вы должны  взять,  - настаивала я.  - Завтра  вы будете  думать
иначе. А покамест  поднимитесь  наверх и хорошенько  выспитесь. Днем вам все
покажется в другом свете.
     Некогда я протянула ему деньги, он почти злобно оттолкнул мою руку.
     -  Оставь, -  повторил он глухо,  - нет смысла. Лучше я сделаю  это  на
улице, чем кровью пачкать людям комнату. Сотня франков  меня не спасет, да и
тысяча тоже. Я все равно  завтра опять пошел бы в казино и  играл  бы до тех
пор, пока не спустил бы всего. К чему начинать снова? Хватит с меня.
     Вы не  можете себе представить,  как глубоко проникал  мне в душу  этот
глухой  голос. Подумайте только: рядом  с вами стоит, дышит,  живет красивый
молодой человек, и  вы знаете, что, если не  напрячь все силы, эта мыслящая,
говорящая, дышащая юность через два часа  будет трупом.  И тут меня охватило
яростное,  неистовое  желание  победить  это бессмысленное сопротивление.  Я
схватила его за руку:
     -  Довольно! Вы  сейчас  же подниметесь  наверх и  возьмете комнату,  а
завтра утром я  отвезу вас на  вокзал.  Вы  должны уехать отсюда, вы  должны
завтра  же уехать домой, и я  не успокоюсь до тех пор,  пока не увижу вас  в
поезде с  билетом в руках. В ваши годы не швыряются жизнью из-за проигрыша в
несколько сот или  тысяч франков. Это трусость, истерия, бессмысленная злоба
и раздражение. Завтра вы сами признаете, что я права.
     -  Завтра! - повторил он с мрачной иронией. - Завтра. Если бы ты знала,
где я буду завтра! Если бы сам я это знал, - это даже любопытно. Нет, ступай
домой, милая, не трудись и не бросай деньги на ветер.
     Но   я  не  уступала.  Во   мне  была  какая-то  одержимость,  какое-то
неистовство. Я крепко схватила его руку и сунула в нее банкноты.
     -  Вы возьмете деньги и сейчас же пойдете  наверх. - С  этими словами я
решительно  подошла  к звонку. -  Так, теперь  я  позвонила,  сейчас  выйдет
портье, вы подниметесь и ляжете спать. Завтра утром,  ровно в девять,  я жду
вас здесь и отвожу на вокзал. Не заботьтесь больше ни  о  чем, я все устрою,
чтобы вам добраться до дому.
     А теперь ложитесь, вам надо выспаться, не думайте больше ни о чем.
     В ту же минуту щелкнул замок, и дверь отворилась.
     -  Идем, - вдруг  решительно произнес мой спутник жестким,  озлобленным
тоном, и я почувствовала, как его пальцы словно железным обручем сдавили мне
руку. Я испугалась.  Я так страшно  испугалась, что  меня словно оглушило, в
уме  помутилось. Я  хотела сопротивляться,  вырваться...  но  воля  моя была
парализована  и я... вы  меня поймете... я... не могла же  я бороться с этим
чужим мне человеком - мне было стыдно перед портье, который  стоял в дверях,
дожидаясь,  когда мы войдем.  И  вот...  я очутилась  в  гостинице. Я хотела
что-то сказать,  объяснить, но не могла  произнести  ни  звука; на моей руке
тяжело и властно лежала его рука... я смутно сознавала, что он ведет меня по
лестнице... звякнул ключ...
     И  я оказалась  наедине  с этим  чужим  человеком, в чужой  комнате,  в
какой-то гостинице, названия которой я не знаю и по сей день.     Миссис К. снова  умолкла и вдруг встала с кресла. Видимо, голос изменил
ей. Она подошла к окну,  несколько минут молча  смотрела на улицу или, может
быть, просто стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу. Я не смел взглянуть
на нее, мне было тяжело видеть старую женщину в таком волнении, и я сидел не
шевелясь, не задавая вопросов,  не произнося ни слова, и ждал. Наконец,  она
вернулась к креслу и спокойно села против меня.
     - Ну  вот - самое трудное оказано. И, надеюсь,  вы поверите мне, если я
повторю вам и поклянусь всем святым для меня  - моей честью, моими детьми, -
что до той минуты мне  и в голову  не приходила мысль о... о близости с этим
чужим  человеком,   что  не  только  не   по   своей   воле,  но  совершенно
бессознательно я очутилась в этом положении, как в западне, расставленной на
моем ровном жизненном пути... Я поклялась быть искренней  перед вами и перед
самой собой и повторяю, я  была вовлечена в эту трагическую авантюру  только
из-за какого-то исступленного желания помочь; ни о каких личных чувствах или
побуждениях и речи быть не могло.
     Вы избавите меня от рассказа о том, что произошло  в  той  комнате в ту
ночь;  я  все помню  и  ничего  не хочу  забывать.  В  ту  ночь я боролась с
человеком за его жизнь; повторяю - дело шло о жизни и смерти. Слишком ясно я
чувствовала, что этот чужой, уже почти обреченный человек жадно  и  страстно
хватается  за меня,  как  утопающий  хватается за  соломинку.  Уже  падая  в
пропасть,  он цеплялся  за меня со всем  неистовством  отчаяния. Я  же всеми
силами,  всем,  что  мне  было дано,  боролась за  его спасенье. Такие  часы
выпадают на  долю  человека только раз в жизни, и то одному из миллионов; не
будь  этого ужасного случая, и я  никогда  бы  не узнала, как пылко, с какой
исступленной и необузданной жадностью потерянный, пропащий человек упивается
последней  каплей живой,  горячей  жизни; никогда  бы я, жившая до тех пор в
полном  неведении темных  сил  бытия, никогда бы я не постигла, как мощно  и
причудливо природа в едином дыхании переплетает жар и холод, жизнь и смерть,
восторг и отчаяние.

   Читать  дальше  ...    

***

***

***

Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 01

Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 02 

Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 03 

Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 04 

***

***

***

Источник : ----------------------------------------------------------------------------
    
 ---  
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/
----------------------------------------------------------------------------http://lib.ru/INPROZ/CWEJG/24hours.txt    *** 

***

***

***

***

***

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

 

 

***

Яндекс.Метрика

***

***

***

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 001 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 002 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 003 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 004 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 005 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 006 

***

Ша́хматная нове́лла  писателя Стефана Цвейга. Википедия

Писатель Стефан Цвейг. Википедия

***

***

***

Шахматная новелла. Стефан Цвейг

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

 Шахматная новелла. Стефан Цвейг

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

 

   О книге - "Читая в первый раз хорошую книгу, мы испытываем то же чувство, как при приобретении нового друга". (Вольтер)

   На празднике 

   Поэт Александр Зайцев

   Художник Тилькиев и поэт Зайцев... 

   Солдатская песнь современника Пушкина...Па́вел Алекса́ндрович Кате́нин (1792 - 1853) 

Шахматы в...

Обучение

О книге

Разные разности

Из НОВОСТЕЙ 

Новости

Из свежих новостей - АРХИВ...

11 мая 2010

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 107 | Добавил: iwanserencky | Теги: 24 часа из жизни женщины, общество, Новелла Стефана Цвейга, слово, новелла, из интернета, литература, человек, Писатель Стефан Цвейг, классика, Двадцать четыре часа, Мужчина и Женщина, женщина, из жизни женщины, текст, люди, Стефан Цвейг, проза | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: