Главная » 2022 » Июнь » 1 » Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 03
12:40
Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 03

  ***

Эта ночь была так насыщена борьбой и  словами, страстью,
гневом  и  ненавистью, слезами мольбы и  опьянения,  что она показалась  мне
тысячелетием.  И  мы, в слитном порыве бросаясь в пропасть, один - неистово,
другой - безотчетно, вышли из  этого смертельного  поединка преображенные, с
новыми помыслами, с новыми чувствами.
     Но я не  хочу говорить об этом. Я не могу и  не стану ничего описывать.
Скажу  только о первой минуте  своего пробуждения. Я очнулась от  свинцового
сна,  сбросила  с себя оковы такой  бездонной ночи, какой  никогда раньше не
знала.  Я  долго не  могла открыть  глаза, и первое, что увидела, был  чужой
потолок   у   меня   над   головой,  потом   очертания  чужой,   незнакомой,
отвратительной  комнаты,  в  которой  я неведомо  как  очутилась.  Сначала я
убеждала себя, что это сон, только более легкий, более прозрачный, в который
я погрузилась после  того удушливого,  сумбурного кошмара; но за окнами  был
яркий, режущий  солнечный свет, снизу  доносился  уличный  шум, стук  колес,
трамвайные  звонки и людские голоса. И тут я поняла, что  не сплю,  что  это
явь. Невольно я приподнялась, силясь припомнить, где я,  и вдруг я увидела -
мне  никогда не  передать вам  охватившего меня  ужаса  -  чужого  человека,
спавшего  рядом со мной на широкой кровати... чужого, чужого, совсем чужого,
полуголого, незнакомого человека...
     Нет, этот  ужас  не  поддается описанию; он сразил меня,  и  я без  сил
опустилась  на  подушки.  Но  то  был  не спасительный  обморок,  не  потеря
сознания,  ...напротив - я мгновенно  вспомнила все  страшное, непостижимое,
что случилось со  мной; у меня  было одно  желание  -  умереть  от  стыда  и
отвращения. Как могла я очутиться в какой-то подозрительной трущобе, в чужой
кровати, с  незнакомым человеком! Я  отчетливо  помню, как у меня  перестало
биться сердце; я  задерживала дыхание, словно  этим могла прекратить жизнь и
погасить сознание, это  ясное, до жути ясное сознание, которое все понимало,
но ничего не могло осмыслить.
     Я  никогда не  узнаю, долго ли  я так пролежала в оцепенении  -  должно
быть, так лежат мертвецы в гробу; знаю только, что я закрыла глаза и взывала
к богу, к небесным  силам, молила, чтобы  это оказалось неправдой, вымыслом.
Но мои обостренные чувства уже  не допускали  обмана,  я  слышала в соседней
комнате людские голоса и плеск  воды, в коридоре шаркали  шаги, и  эти звуки
говорили, что все это правда, жестокая, неумолимая правда.
     Трудно сказать, сколько времени продолжалось это мучительное состояние:
такие мгновения обладают иной длительностью, чем  спокойные отрезки времени.
Но внезапно меня охватил другого рода страх, пронизывающий, леденящий страх:
а вдруг этот человек, имени  которого я не  знала, проснется и заговорит  со
мной! И  я тотчас же поняла, что мне  остается лишь одно: одеться  и бежать,
пока он не проснулся, больше никогда не попадаться ему на глаза, не говорить
с  ним,  спастись  бегством, пока  не  поздно.  Скорее прочь отсюда,  в свою
жизненную колею, в свой отель, и с первым  поездом прочь из этого проклятого
места, из  этой страны! Больше никогда не встречаться с ним, не смотреть ему
в глаза, не иметь свидетеля, обвинителя и соучастника! Эта мысль придала мне
силы:  осторожно, крадучись, воровскими движениями, дюйм за дюймом  (лишь бы
не шуметь!) пробиралась я от кровати к своему платью. Со  всей осторожностью
я  оделась, дрожа  всем телом, каждую секунду ожидая, что  он проснется, - и
вот удалось, я уже готова. Только шляпа моя лежала с другой стороны, в ногах
кровати, и когда я подходила на цыпочках, чтобы взять ее, тут... я просто не
могла поступить иначе:  я должна была еще раз взглянуть на лицо этого чужого
человека, который свалился в мою жизнь точно камень с карниза; лишь один раз
хотела я взглянуть на него;  и что самоё удивительное: этот молодой человек,
погруженный в сон, был действительно чужой для меня; в первый момент  я даже
не  узнала его лица. Словно сметены  были  вчерашние,  искаженные  страстью,
сведенные судорогой черты,  -  у  этого юноши  было  совсем  другое,  совсем
детское,  мальчишеское  лицо,  сиявшее  ясностью  и  чистотой.  Губы,  вчера
закушенные  и стиснутые; были мягко, мечтательно раскрыты и почти улыбались;
волнистые белокурые  пряди мягко  падали  на  разгладившийся  лоб, и  ровное
дыхание легкими волнами вздымало грудь.
     Помните, я говорила вам,  что  никогда еще не  видела  выражения такого
неистового  азарта, как на  лице  этого незнакомца  за  игорным  столом.  Но
никогда, даже у невинных младенцев, которые иногда во сне кажутся озаренными
сиянием ангельской чистоты, не  наблюдала  я  выражения такого  лучезарного,
такого поистине блаженного покоя. В  этом лице, отражавшем тончайшие оттенки
чувств, сейчас была  райская отрешенность от  всяческих забот и треволнений.
При  этом  неожиданном  зрелище  с   меня,  словно   тяжелый   черный  плащ,
соскользнули все страхи и  все опасения - мне больше не было стыдно, я почти
радовалась.  Все  страшное,  непостижимое  вдруг обрело  смысл, я испытывала
радость, гордость при мысли, что, если бы я не принесла себя в жертву,  этот
молодой, хрупкий, красивый человек, лежавший здесь безмятежно и тихо, словно
цветок, был бы найден где-нибудь на уступе скалы окровавленный, бездыханный,
с изуродованным лицом, с дико вытаращенными глазами; он был спасен, и спасла
его я. И я смотрела материнским взглядом (иначе не могу назвать) на спящего,
которого я вернула к жизни, как бы снова родив, с  еще  большими муками, чем
собственных  детей.  Быть может,  это звучит  смешно, но в этой замызганной,
омерзительной  комнате, в мерзкой, грязной  гостинице  меня  охватило  такое
чувство,  словно  я  в  церкви,  блаженное  ощущение  чуда  и  святости.  Из
ужаснейшей  минуты моей жизни  возникла  другая, самая  изумительная,  самая
просветленная.
     Задела я что-нибудь или у меня вырвалось какое-то слово  - не  знаю. Но
спящий  вдруг  открыл  глаза.  Я  вздрогнула  от  испуга. Он стал  удивленно
осматриваться, видимо, так  же  как  я,  с трудом  стряхивая с себя тяжелый,
глубокий сон.  Его  взгляд недоуменно блуждал  по чужой, незнакомой комнате,
потом с удивлением остановился на мне. Но он еще не успел открыть рта, как я
уже овладела  собой: только  не  дать ему сказать ни слова, не  допустить ни
вопроса, ни фамильярного обращения,  ничего не объяснять, не говорить о том,
что произошло вчера и этой ночью!
     - Мне  надо  уходить,  -  торопливо сказала  я.  -  А вы  одевайтесь. В
двенадцать часов  мы  встретимся у  входа  в  казино,  там  я  позабочусь  о
дальнейшем.
     И, не  дожидаясь его ответа,  я  убежала, чтобы только не  видеть  этой
комнаты,  я бежала  без оглядки из гостиницы, названия которой не знала, как
не знала имени человека, с которым провела ночь.     Миссис К. на минуту прервала свой  рассказ. Когда она вновь заговорила,
в  ее голосе уже не слышалось мучительного волнения.  Как повозка,  с трудом
взобравшаяся на вершину, легко и  быстро катится под гору, так непринужденно
и свободно лилась теперь ее речь.
     -  Я  бежала в  свой  отель по улицам, залитым утренним солнцем,  после
вчерашнего ливня воздух был чистый и легкий - и так  же было у меня на душе.
Вспомните, что я говорила вам после  смерти мужа я отказалась от жизни, дети
больше  не  нуждались  во  мне,  сама  я  была  себе  в  тягость,  а  всякое
существование  без  определенной  цели  -  бессмысленно. Теперь  впервые мне
выпала  задача спасая человека,  я  огромным  усилием воли  вырвала  его  из
небытия. Оставалось  одолеть еще кое-какие препятствия, и моя  цель  была бы
достигнута.  Итак,  я  прибежала   к  своему  отелю,  портье  встретил  меня
удивленным взглядом ведь я вернулась домой  только в  девять утра,  но мне и
горя было мало, ни стыд,  ни досада не угнетали меня Желание жить, радостное
сознание, что я кому-то нужна, горячо волновало кровь.
     У себя в комнате  я быстро переоделась, бессознательно  (я заметила это
только после) сняла траурное платье, заменив его более светлым, пошла в банк
за деньгами,  потом поспешила  на  вокзал  справиться  об  отходе поезда;  с
необычайной энергией  я  сделала,  кроме того, еще несколько дел. Оставалось
только осуществить отъезд и окончательное  спасение подкинутого  мне судьбой
человека.
     Правда, нелегко было встретиться с ним, ибо все вчерашнее произошло  во
тьме,  в  каком-то  вихре,   как   будто  внезапно  столкнулись  два  камня,
низвергнутые водопадом,  мы  едва знали  друг друга в лицо, я  даже  не была
уверена, что незнакомец меня узнает. Вчера это был слепой случай, опьянение,
безумие двух смятенных людей, а сегодня мне предстояло открыть  ему больше о
себе, чем вчера, ибо теперь,  в ярком,  беспощадном свете дня, я должна была
предстать перед ним такою, какой была, - живою женщиной.
     Но это оказалось проще, чем я думала.  Не  успела я  в условленный  час
подойти к  казино, как  молодой  человек  вскочил со скамьи  и  поспешил мне
навстречу.  Сколько  радостного удивления, детской непосредственности было в
его  как всегда красноречивых движениях!  Он бросился ко  мне, в глазах  его
сияла  радостная  и  вместе с тем  почтительная  благодарность,  и глаза эти
смиренно  потупились,  уловив  мое  смущение.  Так редко  встречаешь в людях
благодарность, и как раз наиболее признательные не находят для нее слов, они
неловко  молчат, стыдятся своего чувства и нередко говорят невпопад, пытаясь
скрыть его. Но  этот человек, которого бог, как некий таинственный  ваятель,
наделил даром предельно рельефно, осязаемо и красиво  выражать все  движения
души,  всем своим существом  излучал страстную,  горячую  благодарность.  Он
нагнулся  над моей  рукой и,  благоговейно склонив мальчишескую  голову,  на
мгновение  застыл,  едва  касаясь  губами  моих  пальцев,  затем отступил  и
справился  о моем здоровье в его словах, в его взгляде было столько скромной
учтивости,  что  уже через несколько минут все мои опасения  развеялись.  И,
словно отражая это просветление чувств, все кругом праздновало избавление от
злых чар  море, такое  грозное вчера, было теперь тихим и  ясным,  и  каждый
камешек  под  легкой зыбью сверкал  белизной,  казино,  этот  ад  кромешный,
подымало к чистым, отливающим сталью  небесам свои мавританские фронтоны,  а
киоск,  под навес которого загнал  нас вчера хлещущий дождь,  преобразился в
цветочную  лавку, где  в живописном беспорядке  среди  зелени  лежали  груды
белых, красных, желтых цветов и бутонов, которые продавала молодая девушка в
ярко пестрой блузке.
     Я пригласила его  пообедать  со мной в маленьком ресторане, и там  этот
незнакомый  юноша  рассказал  мне свою  трагическую  историю  Она  полностью
подтвердила  все  то,  о чем  я  догадывалась,  когда  впервые  увидела  его
дрожащие,  нервно  вздрагивающие руки на  зеленом столе.  Он  происходил  из
старого аристократического родагалицийских  поляков. Родители готовили его в
дипломаты. Он учился в Вене и месяц  назад успешно сдал свой первый экзамен.
Чтобы  отпраздновать этот день, дядя, у которого он жил, офицер генерального
штаба, повез его в Пратер, и они вместе пошли на бега. Дяде посчастливилось,
он угадал три раза подряд; с толстой пачкой выигранных денег они отправились
ужинать в  дорогой ресторан. На следующий день, в награду за успешно сданный
экзамен, будущий дипломат  получил от  своего отца денежную сумму  в размере
месячного  содержания; за два  дня  до  того эта  сумма  показалась  бы  ему
огромной, но теперь,  после легкого выигрыша, он  отнесся к ней равнодушно и
пренебрежительно.  Сразу  же после обеда он  снова  поехал на  бега,  ставил
необдуманно  и  азартно, и  по  прихоти счастья, или, вернее, несчастья,  он
после последнего заезда покинул  Пратер, утроив полученную  от отца сумму. И
вот его охватила  страсть к игре; он играл на ипподроме, в кафе, в клубах, и
эта страсть пожирала его время, силы, нервы и прежде всего деньги. Он не мог
больше  ни о чем думать, потерял сон, а главное, уже  не  владел собой: один
раз, ночью, вернувшись домой из клуба, где он все проиграл, он,  раздеваясь,
нашел в  кармане  еще  одну  забытую  скомканную  бумажку.  Не устояв  перед
соблазном,  он  снова оделся  и блуждал по улицам, пока не  нашел в каком-то
кафе двух-трех игроков в домино, с  которыми и просидел до рассвета. Однажды
его выручила  замужняя  сестра, уплатив  долги  ростовщикам,  которые охотно
ссужали деньгами  наследника известной аристократической семьи.  После этого
ему сначала везло,  но  затем счастье неумолимо отвернулось  от него,  и чем
больше он проигрывал, тем  необходимей был решительный выигрыш, дабы покрыть
просроченные обязательства  и расплатиться с долгами чести. Он давно заложил
свои часы, костюмы,  и, наконец, случилось самое страшное: он украл из шкафа
у  старой тетки жемчужные серьги,  которые она редко носила. Одну он заложил
за крупную  сумму, и в тот же вечер выиграл вчетверо больше.  Но вместо того
чтобы выкупить  серьгу, он рискнул  всем  и  проиграл.  Кража  еще  не  была
обнаружена; тогда он заложил вторую и по  внезапному наитию  уехал поездом в
Монте-Карло, чтобы  добыть  себе  вожделенное богатство. Он  уже продал свой
чемодан,  одежду,  зонтик, у него не оставалось ничего, кроме  револьвера  с
четырьмя патронами и маленького крестика с драгоценными камнями, подаренного
крестной матерью, княгиней X., с которым он долго не хотел расставаться но и
этот крестик он спустил накануне за пятьдесят франков только для того, чтобы
вечером в последний раз  испытать острое наслаждение игрой не на жизнь, а на
смерть.
     Все это он рассказывал  мне с  чарующей  живостью и  одушевлением. И  я
слушала   его,   увлеченная,  захваченная,  взволнованная;  я  и  не  думала
возмущаться тем, что  человек, сидящий против меня, в  сущности говоря, вор.
Если  бы накануне  мне,  женщине с безупречным прошлым, требовавшей в  своем
кругу строжайшего соблюдения светских условностей, кто-нибудь сказал, что  я
буду  дружески беседовать с  незнакомцем, который  годится мне  в сыновья  и
вдобавок украл жемчужные серьги, - я сочла бы того  сумасшедшим. Но во время
рассказа  юноши я  не чувствовала ничего похожего на ужас, - он  говорил так
естественно и убедительно, словно  описывал болезнь, горячечный бред,  а  не
преступление. И  потом  для того,  кто, подобно мне, испытал  прошлой  ночью
нечто  столь  потрясающе-неожиданное,  слово  "невозможно"  потеряло  всякий
смысл. За эти десять часов я неизмеримо больше  узнала о жизни, чем за сорок
мирно прожитых лет.
     Но  нечто другое испугало меня во время  этой  исповеди  - лихорадочный
блеск его глаз, когда он рассказывал о своей игорной страсти, причем, словно
от электрического тока,  содрогались все мускулы лица. Одно  воспоминание  о
пережитом уже волновало его,  и его выразительное лицо с ужасающей четкостью
отражало  все  перипетии  игры.  Невольно  его руки,  прекрасные,  с тонкими
пальцами,  нервные  руки, начали снова,  как за зеленым столом,  метаться по
скатерти, точно затравленные зверьки; и когда он говорил, я видела,  как они
внезапно  стали  дрожать,  корчиться  и  судорожно  сжиматься,  затем  снова
вскидывались и опять впивались друг в друга. А когда он признавался  в краже
драгоценностей, я невольно вздрогнула, - молниеносно подпрыгнув, они сделали
быстрое хватающее движение. Я видела, видела воочию, как  пальцы кинулись на
драгоценность  и ладонь  словно  проглотила ее. И  с  невыразимым  ужасом  я
поняла, что этот человек до мозга костей отравлен своей страстью.
     Только это и ужаснуло меня в его рассказе - рабское подчинение пагубной
страсти молодого, чистого сердцем, от природы беспечного человека. И я сочла
своим долгом на правах друга уговорить посланного мне судьбой питомца сейчас
же  уехать  из Монте-Карло, где  искушение так велико, и  вернуться  в  свою
семью,  пока не замечена пропажа и еще  можно спасти его карьеру. Я  обещала
дать ему денег на  дорогу и на  выкуп драгоценностей, но с  условием, что он
сегодня  же  уедет  и  поклянется  мне   своей  честью   больше  никогда  не
дотрагиваться до карт и вообще не играть в азартные игры.
     Никогда не забуду, с какой сперва смиренной, потом все просветляющейся,
страстной благодарностью  внимал  мне этот чужой,  пропащий человек, как  он
словно пил мои слова, когда я обещала ему помощь; внезапно протянув руки над
столом, он схватил, мои руки незабываемым благоговейным жестом, как бы давая
священный  обет. В его светлых,  обычно чуть мутных глазах стояли слезы,  он
дрожал всем телом от волнения и счастья. Сколько раз я уже  пыталась описать
вам его необычайно выразительные жесты и мимику, - его взгляда в ту минуту я
не могу передать:  в  нем  был такой упоенный, такой неземной экстаз,  какой
редко можно увидеть на человеческом лице; он сравним лишь с той белой тенью,
что  иной  раз  мелькает  при  пробуждении,  -  словно  видишь  перед  собой
исчезающий лик ангела.
     К чему скрывать: я не устояла перед этим взглядом. Благодарность всегда
радует, а ведь ее не часто видишь столь ясно, чуткость трогает сердце, и для
меня,  человека  сдержанного и  трезвого, такая  экспансивность  была чем-то
благотворным,  блаженно  новым.  И  еще:  не  только этот  несчастный  юноша
вернулся  к  жизни - после вчерашнего ливня  ожила  и вся  природа. Когда мы
вышли из ресторана, ослепительно сверкало  уже совсем спокойное море, синева
его сливалась с  небесной лазурью,  где парили  белые чайки.  Вы ведь знаете
пейзаж  Ривьеры. Он всегда  красив, но  он банален, как открытка с видом: он
безмятежно предстает перед вами  со своими неизменно яркими красками;  это -
сонная,  ленивая  красота,  которая равнодушно  открывает себя  постороннему
взгляду, как пышная красавица гарема. Но выпадают  дни, правда очень  редко,
когда эта красота просыпается,  прорывается  наружу,  словно громко окликает
вас  неистово сверкающими  красками,  победно швыряет  вам  в  лицо  пестрое
изобилие своих цветов, горит, пылает  чувственностью. И такой ликующий  день
родился из бушующего хаоса грозовой ночи; омытые дождем, поблескивали улицы,
бирюзой отсвечивало небо, там и сям вспыхивали цветущие кусты - разноцветные
факелы среди сочной, напоенной влагой зелени. Так  прозрачен был пронизанный
солнцем воздух, что горы словно посветлели и приблизились, - казалось, они с
любопытством  толпились вокруг отполированного, блистающего городка; во всем
ощущался  бодрящий,  настойчивый  зов природы,  и сердце невольно покорялось
ему.
     - Возьмем экипаж, - сказала я, - и покатаемся по набережной.
     Он радостно кивнул головой, - вероятно впервые после приезда этот юноша
видел  и замечал природу. До сих  пор он не знал ничего, кроме  душного зала
казано, пропитанного тяжелым запахом  пота, скопища людей с  обезображенными
азартом лицами и неприветливого, серого, шумливого моря. А теперь перед нами
грандиозным раскрытым  веером лежало залитое солнцем взморье,  и восхищенный
взор блуждал по ясным  далям. Мы медленно ехали в коляске (автомобилей тогда
еще не  было) по чудесной дороге, мимо  бесчисленных вилл, - виды  сменялись
видами, и  сотни раз, у каждого  дома, у каждой виллы, притаившейся в зелени
пиний, возникало  тайное желание: здесь можно  бы жить тихо, спокойно, вдали
от мира...
     Была ли  я когда-нибудь в  жизни  счастливей, чем  в этот час? Не знаю.
Рядом со мной сидел молодой человек, вчера еще задыхавшийся в  тисках смерти
и рока,  а  теперь  зачарованный  искристым  потоком  солнца; он,  казалось,
помолодел на много лет. Он стал совсем мальчиком, красивым, резвым ребенком,
с  веселым и в то  же время почтительным  взглядом, и больше всего восхищала
меня его  чуткость:  если  подъем был  слишком  крут  и  лошадям приходилось
трудно, он проворно соскакивал, чтобы подтолкнуть экипаж. Стоило мне указать
на растущий  близ дороги цветок, как он спешил сорвать его.  Маленькую жабу,
которая, соблазненная вчерашним дождем, медленно ползла по дороге, он поднял
и бережно отнес  в траву,  чтобы  ее не раздавил проезжающий  экипаж; и  все
время он, смеясь, рассказывал премилые  смешные истории, и в этом смехе было
для  него  спасение,  ведь  иначе  он  должен   был  бы  петь,  прыгать  или
безумствовать, такое восторженное опьянение владело им.
     Когда  мы медленно  проезжали по крохотной  горной деревушке,  он вдруг
почтительно снял  шляпу. Я  удивилась:  кого  приветствовал он  здесь, чужой
среди  чужих?  В  ответ  на  мой  вопрос  он,  слегка  покраснев  и   словно
оправдываясь, объяснил, что мы проехали мимо церкви, а  у  них в Польше, как
во  всех строго католических странах, с детства приучают снимать шляпу перед
каждой церковью  и  каждой часовней.  Это  почтительное  уважение к  религии
тронуло  меня; вспомнив  про  крестик, о котором  он упоминал,  я  спросила,
верующий  ли  он,  и когда  он, несколько смущенный,  скромно  ответил,  что
надеется удостоиться благодати, мне неожиданно пришла в голову мысль.
     - Стойте! -  крикнула  я  кучеру и  поспешно  вышла  из экипажа.  Он  в
изумлении последовал за мной.
     - Куда вы? - спросил он.
     Я ответила только:
     - Идите за мной.
     Пройдя  несколько шагов  назад по дороге, мы  приблизились к  церкви  -
небольшой, сложенной из кирпича часовенке. Дверь была открыта. Смутно серели
оштукатуренные голые: стены, желтый клин света  врезался в  полумрак. Тускло
мерцали две свечи, освещая маленький алтарь; пахло ладаном. Мой спутник снял
шляпу,  опустил руку  в  чашу  со  святой водой,  перекрестился  и преклонил
колени. Как только он встал, я схватила его за руку.
     - Подойдите, -  оказала я, - к алтарю или  священному для вас образу  и
дайте обет, который я вам подскажу.
     Он посмотрел на меня удивленно, почти  испуганно. Но тут же понял меня,
подошел к одной из ниш, осенил себя крестом и послушно опустился на колени.
     -  Повторяйте за  мной, - сказала я, дрожа от волнения, - повторяйте за
мной: "Клянусь..."
     - Клянусь, - повторил он.
     Я продолжала:
     "...что никогда больше не приму участия в игре на деньги, какова бы она
ни была, что  никогда  больше не стану рисковать своей жизнью  и честью ради
этой страсти".
     С  трепетом  повторил он мои  слова; отчетливо, громко прозвучали они в
пустой  церкви. Потом на мгновение стало тихо, так тихо, что снаружи донесся
шелест  листвы, по  которой пробегал  ветер. И тут  он  с внезапным порывом,
словно  кающийся   грешник,   в  молитвенном  экстазе,  какого  мне  еще  не
приходилось  видеть,  начал  быстро,  неистовой  скороговоркой,  произносить
непонятные мне слова на польском языке. То была  пламенная молитва,  молитва
благодарственная и покаянная, ибо  вновь и вновь в этой  бурной исповеди его
голова смиренно клонилась долу, все с большей страстностью лилась незнакомая
речь, и все жарче, все более истово повторял он  одно и  то же слово. Ни до,
ни после, ни  в одной  церкви  мира  не слыхала  я такой молитвы.  Его  руки
судорожно вцепились в спинку деревянной  скамеечки,  все тело сотрясалось от
внутренней бури. Он  ничего не  видел,  ничего  не  чувствовал; казалось, он
пребывал в  другом  мире,  в  некоем очистительном  огне  преображения,  или
вознесся в иные, горние пределы. Наконец, он медленно встал, перекрестился и
устало повернулся ко  мне.  Колени у него  дрожали,  лицо было бледно, как у
смертельно утомленного человека. Но  когда  он взглянул  на меня,  его глаза
просияли,  чистая, поистине  благочестивая  улыбка озарила  его  изможденное
лицо; он подошел ближе,  поклонился русским земным поклоном, взял мои руки в
свои и благоговейно поднес их к губам.
     - Вы посланы мне ботом, я возблагодарил его.
     Я  не  нашлась, что ответить. Но  я от души пожелала, чтобы под низкими
сводами вдруг зазвучал орган,  ибо  я чувствовала, что добилась своего: этот
человек спасен мною навсегда.

  Читать  дальше ...    

***

***

Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 01

Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 02 

Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 03 

Двадцать четыре часа из жизни женщины. Стефан Цвейг... 04 

***

***

***

Источник : ----------------------------------------------------------------------------
    
 ---  
http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/
----------------------------------------------------------------------------http://lib.ru/INPROZ/CWEJG/24hours.txt    *** 

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

 

 

***

Яндекс.Метрика

***

***

***

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 001 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 002 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 003 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 004 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 005 

Стефан Цвейг. Шахматная новелла. 006 

***

Ша́хматная нове́лла  писателя Стефана Цвейга. Википедия

Писатель Стефан Цвейг. Википедия

***

***

***

Шахматная новелла. Стефан Цвейг

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

 Шахматная новелла. Стефан Цвейг

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

 

   О книге - "Читая в первый раз хорошую книгу, мы испытываем то же чувство, как при приобретении нового друга". (Вольтер)

   На празднике 

   Поэт Александр Зайцев

   Художник Тилькиев и поэт Зайцев... 

   Солдатская песнь современника Пушкина...Па́вел Алекса́ндрович Кате́нин (1792 - 1853) 

Шахматы в...

Обучение

О книге

Разные разности

Из НОВОСТЕЙ 

Новости

Из свежих новостей - АРХИВ...

11 мая 2010

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Прикрепления: Картинка 1 · Картинка 2
Просмотров: 82 | Добавил: iwanserencky | Теги: общество, человек, Двадцать четыре часа, Писатель Стефан Цвейг, Новелла Стефана Цвейга, из интернета, люди, Мужчина и Женщина, 24 часа из жизни женщины, слово, классика, из жизни женщины, женщина, текст, Стефан Цвейг, литература, новелла, проза | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: