Морской Волк. Джек Лондон. 002 - 27 Декабря 2025

Главная » » Морской Волк. Джек Лондон. 002

14:52

Морской Волк. Джек Лондон. 002

***

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Волк Ларсен оборвал свою брань так же внезапно, как начал. Он раскурил
потухшую сигару и огляделся вокруг. Взор его упал на Магриджа.
-- А, любезный кок? -- начал он ласково, но в голосе его чувствовались
холод и твердость стали.
-- Есть, сэр! -- угодливо и виновато, с преувеличенной готовностью
отозвался тот.
-- Ты не боишься растянуть себе шею? Это, знаешь ли, не особенно
полезно. Помощник умер, и мне не хотелось бы потерять еще и тебя. Ты должен
очень беречь свое здоровье, кок. Понятно?
Последнее слово, в полном контрасте с мягкостью всей речи, прозвучало
резко, как удар бича. Кок съежился.
-- Есть, сэр! -- послышался испуганный ответ, и голова провинившегося
кока исчезла в камбузе.
При этом разносе, выпавшем на долю одного кока, остальной экипаж
перестал глазеть на мертвеца и вернулся к своим делам. Но несколько человек
остались в проходе между камбузом и люком и продолжали переговариваться
вполголоса. Я понял, что это не матросы, и потом узнал, что это охотники на
котиков, занимавшие несколько привилегированное положение по сравнению с
простыми матросами.
-- Иогансен! -- позвал Волк Ларсен. Матрос тотчас приблизился. --
Возьми иглу и гардаман и зашей этого бродягу. Старую парусину найдешь в
кладовой. Ступай!
-- А что привязать к ногам, сэр? -- спросил матрос после обычного
"есть, сэр".
-- Сейчас устроим, -- ответил Волк Ларсен и кликнул кока.
Томас Магридж выскочил из своего камбуза, как игрушечный чертик из
коробки.
-- Спустись в трюм и принеси мешок угля.
-- Нет ли у кого-нибудь из вас, ребята, библии или молитвенника? --
послышалось новое требование, обращенное на этот раз к охотникам.
Они покачали головой, и один отпустил какую-то шутку, которой я не
расслышал; она была встречена общим смехом.
Капитан обратился с тем же вопросом к матросам. Библия и молитвенник
были здесь, по-видимому, редкими предметами, но один из матросов вызвался
спросить у подвахтенных. Однако минуты через две он вернулся ни с чем.
Капитан пожал плечами.
-- Тогда придется бросить его за борт без лишней болтовни. Впрочем,
может быть, выловленный нами молодчик знает морскую похоронную службу
наизусть? Он что-то смахивает на попа.
При этих словах Волк Ларсен внезапно повернулся ко мне.
-- Вы, верно, пастор? -- спросил он.
Охотники -- их было шестеро -- все, как один, тоже повернулись в мою
сторону, и я болезненно ощутил свое сходство с вороньим пугалом. Мой вид
вызвал хохот. Присутствие покойника, распростертого на палубе и тоже,
казалось, скалившего зубы, никого не остановило. Это был хохот грубый,
резкий и беспощадный, как само море, хохот, отражавший грубые чувства людей,
которым незнакомы чуткость и деликатность.
Волк Ларсен не смеялся, хотя в его серых глазах Мелькали искорки
удовольствия, и только тут, подойдя к нему ближе, я получил более полное
впечатление от этого человека, -- до сих пор я воспринимал его скорее Жак
шагающую по палубе фигуру, изрыгающую поток ругательств. У него было
несколько угловатое лицо с крупными и резкими, но правильными чертами,
казавшиеся на первый взгляд массивным. Но это первое впечатление от его
лица, так же как и от его фигуры, быстро отступало на задний план, и
оставалось только ощущение скрытой в этом человеке внутренней силы,
дремлющей где-то в недрах его существа. Скулы, подбородок, высокий лоб с
выпуклыми надбровными дугами, могучие, даже необычайно могучие сами по себе,
казалось, говорили об огромной, скрытой от глаз жизненной энергии или мощи
духа, -- эту мощь было трудно измерить или определить ее границы, и
невозможно было отнести ее ни под какую установленную рубрику.
Глаза -- мне довелось хорошо узнать их -- были большие и красивые,
осененные густыми черными бровями и широко расставленные, что говорило о
недюжинности натуры. Цвет их, изменчиво-серый, поражал бесчисленным
множеством -- оттенков, как переливчатый шелк в лучах солнца. Они были то
серыми -- темными или светлыми, -- то серовато-зелеными, то принимали
лазурную окраску моря. -- Эти изменчивые глаза, казалось, скрывали его душу,
словно непрестанно менявшиеся маски, и лишь в редкие мгновения она как бы
проглядывала из них, точно рвалась наружу, навстречу какому-то заманчивому
приключению. Эти глаза могли быть мрачными, как хмурое свинцовое небо; могли
метать искры, отливая стальным блеском обнаженного меча; могли становиться
холодными, как полярные просторы, или теплыми и нежными. И в них мог
вспыхивать любовный огонь, обжигающий и властный, который притягивает и
покоряет женщин, заставляя их сдаваться восторженно, радостно и
самозабвенно.
Но вернемся к рассказу. Я ответил капитану, что я не пастор и, к
сожалению, не умею служить панихиду, но он бесцеремонно перебил меня:
-- А чем вы зарабатываете на жизнь? Признаюсь, ко мне никогда еще не
обращались с подобным вопросом, да и сам я никогда над этим не задумывался.
Я опешил и довольно глупо пробормотал:
-- Я... я -- джентльмен.
По губам капитана скользнула усмешка.
-- У меня есть занятие, я работаю, -- торопливо воскликнул я, словно
стоял перед судьей и нуждался в оправдании, отчетливо сознавая в то же
время, как нелепо с моей стороны пускаться в какие бы то ни было объяснения
по этому поводу.
-- Это дает вам средства к жизни? Вопрос прозвучал так властно, что я
был озадачен, -- сбит с панталыку, как сказал бы Чарли Фэраи молчал, словно
школьник перед строгим учителем.
-- Кто вас кормит? -- последовал новый вопрос.
-- У меня есть постоянный доход, -- с достоинством ответил я и в ту же
секунду готов был откусить себе язык. -- Но все это, простите, не имеет
отношения к тому, о чем я хотел поговорить с вами.
Однако капитан не обратил никакого внимания на мой протест.
-- Кто заработал эти средства? А?.. Ну, я так и думал: ваш отец. Вы не
стоите на своих ногах -- кормитесь за счет мертвецов. Вы не могли бы прожить
самостоятельно и суток, не сумели бы три раза в день набить себе брюхо.
Покажите руку!
Страшная сила, скрытая в этом человеке, внезапно пришла в действие, и,
прежде чем я успел опомниться, он шагнул ко мне, схватил мою правую руку и
поднес к глазам. Я попытался освободиться, но его пальцы без всякого
видимого усилия крепче охватили мою руку, и мне показалось, что у меня
сейчас затрещат кости. Трудно при таких обстоятельствах сохранять
достоинство. Я не мог извиваться или брыкаться, как мальчишка, однако не мог
и вступить в единоборство с этим чудовищем, угрожавшим одним движением
сломать мне руку. Приходилось стоять смирно и переносить это унижение.
Тем временем у покойника, как я успел заметить, уже обшарили карманы, и
все, что там сыскалось, сложили на трубе, а труп, на лице которого застыла
сардоническая усмешка, обернули в парусину, и Иогансен принялся штопать ее
толстой белой ниткой, втыкая иглу ладонью с помощью особого приспособления,
называемого гарданом и сделанного из куска кожи.
Волк Ларсен с презрительной гримасой отпустил руку.
-- Изнеженная рука -- за счет тех же мертвецов. Такие руки ни на что,
кроме мытья посуды и стряпни, не годны.
-- Мне хотелось бы сойти на берег, -- решительно сказал я, овладев
наконец собой. -- Я уплачу вам, скольвы потребуете за хлопоты и задержку в
пути. Он с любопытством поглядел на меня. Глаза его смотрели с насмешкой.
-- У меня другое предложение -- для вашего же блага. Мой помощник умер,
и мне придется сделать кое-какие перемещения. Один из матросов займет место
помощника, юнга отправится на бак -- на место матроса, а вы замените юнгу.
Подпишете условие на этот рейс -- двадцать долларов в месяц и харчи. Ну, что
скажете? Заметьте -- это для вашего же блага! Я сделаю вас человеком. Вы со
временем научитесь стоять на своих ногах и, быть может, даже ковылять
немного.
Я не придал значения этим словам. Замеченные мною на юго-западе паруса
росли; они вырисовывались все отчетливее и, видимо, принадлежали такой же
шхуне, как и "Призрак", хотя корпус судна, насколько я мог его разглядеть,
был меньше. Шхуна, покачиваясь, скользила нам навстречу, и это было очень
красивое зрелище. Я видел, что она должна пройти совсем близко. Ветер быстро
крепчал. Солнце, послав нам несколько тусклых лучей, скрылось. Море приняло
мрачный свинцовосерый оттенок, забурлило, и к небу полетели клочья белой
пены. Наша шхуна прибавила ходу и дала большой крен. Пронесся порыв ветра,
поручни исчезли под водой, и волна хлынула на палубу, заставив охотников,
сидевших на закраине люка, поспешно поджать ноги.
-- Это судно скоро пройдет мимо нас, -- сказал я, помолчав. -- Оно идет
в обратном направлении, быть может, в Сан-Франциско.
-- Весьма возможно, -- отозвался Ларсен и, отвернувшись от меня,
крикнул: -- Кок! Эй, кок!
Томас Магридж вынырнул из камбуза.
-- Где этот юнга? Скажи ему, что я его зову.
-- Есть, сэр.
Томас Магридж бросился на корму и исчез в другом люке около штурвала.
Через секунду он снова показался на палубе, а за ним шагал коренастый парень
лет восемнадцати-девятнадцати, с лицом хмурым и злобным.
-- Вот он, сэр, -- сказал кок.
Но Ларсен, не обращая на него больше внимания, повернулся к юнге.
-- Как тебя зовут?
-- Джордж Лич, сэр, -- последовал угрюмый ответ; видно было, что юнга
догадывается, зачем его позвали.
-- Фамилия не ирландская, -- буркнул капитан. -- О'Тул или Мак-Карти
куда больше подошло бы к твоей роже. Верно, какой-нибудь ирландец прятался у
твоей мамаши за поленницей.
Я видел, как у парня от этого оскорбления сжались кулаки и побагровела
шея.
-- Ну, ладно, -- продолжал Волк Ларсен. -- У тебя могут быть веские
причины забыть свою фамилию, -- мне на это наплевать, пока ты делаешь свое
дело. Ты, конечно, с Телеграфной горы [2]. Это у тебя на лбу написано. Я
вашего брата знаю. Вы там все упрямы, как ослы, и злы, как черти. Но можешь
быть спокоен, мы тебя здесь живо обломаем. Понял? Кстати, через кого ты
нанимался?
-- Агентство Мак-Криди и Свенсон.
-- Сэр! -- загремел капитан.
-- Мак-Криди и Свенсон, сэр, -- поправился юнга, и глаза его злобно
сверкнули.
-- Кто получил аванс?
-- Они, сэр.
-- Я так и думал. И ты, небось, был до черта рад.
Спешил, знал, что за тобой кое-кто охотится.
В мгновение ока юнга преобразился в дикаря. Он пригнулся, словно для
прыжка, ярость исказила его лицо.
-- Вот что... -- выкрикнул было он.
-- Что? -- почти вкрадчиво спросил Ларсен, словно его одолевало
любопытство.
Но юнга уже взял себя в руки.
-- Ничего, сэр. Я беру свои слова назад.
-- И тем доказываешь, что я прав, -- удовлетворенно улыбнулся капитан.
-- Сколько тебе лет?
-- Только что исполнилось шестнадцать, сэр.
-- Врешь! Тебе больше восемнадцати. И ты еще велик для своих лет, и
мускулы у тебя, как у жеребца. Собери свои пожитки и переходи в кубрик на
бак. Будешь матросом, гребцом. Это повышение, понял?
Не ожидая ответа, капитан повернулся к матросу, который зашивал труп в
парусину и только что закончил свое мрачное занятие.
-- Иогансен, ты что-нибудь смыслишь в навигации?
-- Нет, сэр.
-- Ну, не беда! Все равно будешь теперь помощником. Перенеси свои вещи
в каюту, на его койку.
-- Есть, сэр! -- весело ответил Иогансен и тут же направился на бак.
Но бывший юнга все еще не трогался с места.
-- А ты чего ждешь? -- спросил капитан.
-- Я не нанимался матросом, сэр, -- был ответ. -- Я нанимался юнгой. Я
не хочу служить матросом.
-- Собирай вещи и ступай на бак! На этот раз приказ звучал властно и
грозно. Но парень угрюмо насупился и не двинулся с места.
Тут Волк Ларсен снова показал свою чудовищную силу. Все произошло
неожиданно, с быстротой молнии. Одним прыжком -- футов в шесть, не меньше --
он кинулся на юнгу и ударил его кулаком в живот. В тот же миг я почувствовал
острую боль под ложечкой, словно он ударил меня. Я упоминаю об этом, чтобы
показать, как чувствительны были в то время мои нервы и как подобные грубые
сцены были мне непривычны. Юнга -- а он, кстати сказать, весил никак не
менее ста шестидесяти пяти фунтов, -- согнулся пополам. Его тело безжизненно
повисло на кулаке Ларсена, словно мокрая тряпка на палке. Затем я увидел,
как он взлетел на воздух, описал дугу и рухнул на палубу рядом с трупом,
ударившись о доски головой и плечами. Так он и остался лежать, корчась от
боли.
-- Ну как? -- повернулся вдруг Ларсен ко мне. -- Вы обдумали?
Я поглядел на приближавшуюся шхуну, которая уже почти поравнялась с
нами; ее отделяло от нас не более двухсот ярдов. Это было стройное, изящное
суденышко. Я различил крупный черный номер на одном из парусов и, припомнив
виденные мною раньше изображения судов, сообразил, что это лоцманский бот.
-- Что это за судно? -- спросил я.
-- Лоцманский бот "Леди Майн", -- ответил Ларсен. -- Доставил своих
лоцманов и возвращается в СанФранциско. При таком ветре будет там через
пять-шесть часов.
-- Будьте добры дать им сигнал, чтобы они переправили меня на берег.
-- Очень сожалею, но я уронил свою сигнальную книгу за борт, -- ответил
капитан, и в группе охотников послышался смех.
Секунду я колебался, глядя ему прямо в глаза.
Я видел, как жестоко разделался он с юнгой, и знал, что меня, быть
может, ожидает то же самое, если не что-нибудь еще хуже. Повторяю, я
колебался, а потом сделал то, что до сих пор считаю самым смелым поступком в
моей жизни. Я бросился к борту и, размахивая руками, крикнул:
-- "Леди Майн", эй! Свезите меня на берег. Тысячу долларов за доставку
на берег!
Я впился взглядом в двоих людей, стоявших у штурвала. Один из них
правил, другой поднес к губам рупор. Я не поворачивал головы и каждую
секунду ждал, что зверь-человек, стоявший за моей спиной, одним ударом
уложит меня на месте. Наконец -- мне показалось, что прошли века, -- я не
выдержал и оглянулся. Ларсен не тронулся с места. Он стоял в той же позе, --
слегка покачиваясь на расставленных ногах, и раскуривал новую сигару.
-- В чем дело? Случилось что-нибудь? -- раздалось с "Леди Майн".
-- Да! Да! -- благим матом заорал я. -- Спасите, спасите! Тысячу
долларов за доставку на берег!
-- Ребята хватили лишнего в Фриско! -- раздался голос Ларсена. -- Этот
вот, -- он указал на меня, -- допился уже до зеленого змия!
На "Леди Майн" расхохотались в рупор, и судно пошло мимо.
-- Всыпьте ему как следует от нашего имени! -- долетели напутственные
слова, и стоявшие у штурвала помахали руками в знак приветствия.
В отчаянии я облокотился о поручни, глядя, как быстро ширится полоса
холодной морской воды, отделяющая нас от стройного маленького судна. Оно
будет в Сан-Франциско через пять или шесть часов! У меня голова пошла
кругом, сердце отчаянно заколотилось и к горлу подкатил комок. Пенистая
волна ударила о борт, и не брызнуло в лицо соленой влагой. Ветер налетал
порывами, и "Призрак", сильно кренясь, зарывался в воду подветренным бортом.
Я слышал, как вода с шипением взбегала на палубу.
Оглянувшись, я увидел юнгу, который с трудом поднялся на ноги. Лицо его
было мертвенно бледно и зелено от боли. Я понял, что ему очень плохо.
-- Ну, Лич, идешь на бак? -- спросил капитан.
-- Есть, сэр, -- последовал покорный ответ.
-- А ты? -- повернулся капитан ко мне.
-- Я дам вам тысячу... -- начал я, но он прервал меня.
-- Брось это! Ты согласен приступить к обязанностям юнги? Или мне
придется взяться за тебя?
Что мне было делать? Дать зверски избить себя, может быть, даже убить
-- какой от этого прок? Я твердо посмотрел в жесткие серые глаза. Они
походили на гранитные глаза изваяния -- так мало было в них человеческого
тепла. Обычно в глазах людей отражаются их душевные движения, но эти глаза
были бесстрастны и холодны, как свинцово-серое море.
-- Ну, что?
-- Да, -- сказал я.
-- Скажи: да, сэр.
-- Да, сэр, -- поправился я.
-- Как тебя зовут?
-- Ван-Вейден, сэр.
-- Имя?
-- Хэмфри, сэр. Хэмфри Ван-Вейден.
-- Возраст?
-- Тридцать пять, сэр.
-- Ладно. Пойди к коку, он тебе покажет, что ты должен делать.
Так случилось, что я, помимо моей воли, попал в рабство к Волку
Ларсену. Он был сильнее меня, вот и все. Но в то время это казалось мне
каким-то наваждением. Да и сейчас, когда я оглядываюсь на прошлое, все, что
приключилось тогда со мной, представляется мне совершенно невероятным. Таким
будет это представляться мне и впредь -- чем-то чудовищным и непостижимым,
каким-то ужасным кошмаром.
-- Подожди! Я послушно остановился, не дойдя до камбуза.
-- Иогансен, вызови всех наверх! Теперь все как будто стало на свое
место и можно заняться похоронами и очистить палубу от ненужного хлама.
Пока Иогансен собирал команду, двое матросов, по указанию капитана,
положили зашитый и парусину труп на лючину. У обоих бортов на палубе,
днищами кверху, были принайтовлены маленькие шлюпки. Несколько матросов
подняли доску с ее страшным грузом и положили на эти шлюпки с подветренной
стороны, повернув труп ногами к морю. К ногам привязали принесенный коком
мешок с углем.
Похороны на море представлялись мне всегда торжественным, внушающим
благоговение обрядом, но то, чему я стал свидетелем, мгновенно развеяло все
мои иллюзии. Один из охотников, невысокий темноглазый парень, -- я слышал,
как товарищи называли его Смоком, -- рассказывал анекдоты, щедро сдобренные
бранными и непристойными словами. В группе охотников поминутно раздавались
взрывы хохота, которые напоминали мне не то вой волков, не то лай псов в
преисподней. Матросы, стуча сапогами, собирались на корме. Некоторые из
подвахтенных протирали заспанные глаза и переговаривались вполголоса. На
лицах матросов застыло мрачное, озабоченное выражение. Очевидно, им мало
улыбалось путешествие с этим капитаном, начавшееся к тому же при столь
печальных предзнаменованиях. Время от времени они украдкой поглядывали на
Волка Ларсена, и я видел, что они его побаиваются.
Капитан подошел к доске; все обнажили головы.
Я присматривался к людям, собравшимся на палубе, -- их было двадцать
человек; значит, всего на борту шхуны, если считать рулевого и меня,
находилось двадцать два человека. Мое любопытство было простительно, так как
мне предстояло, по-видимому, не одну неделю, а быть может, и не один месяц,
провести вместе с этими людьми в этом крошечном плавучем мирке. Большинство
матросов были англичане или скандинавы, с тяжелыми, малоподвижными лицами.
Лица охотников, изборожденные резкими морщинами, были более энергичны и
интересны, и на них лежала печать необузданной игры страстей. Странно
сказать, но, как я сразу же отметил, в чертах Волка Ларсена не было ничего
порочного. Его лицо тоже избороздили глубокие морщины, но они говорили лишь
о решимости и силе воли.
Выражение лица было скорее даже прямодушное, открытое, и впечатление
это усиливалось благодаря тому, что он был гладко выбрит. Не верилось -- до
следующего столкновения, что это тот самый человек, который так жестоко
обошелся с юнгой.
Вот он открыл рот, собираясь что-то сказать, но в этот миг резкий порыв
ветра налетел на шхуну, сильно накренив. Ветер дико свистел и завывал в
снастях. Некоторые из охотников тревожно поглядывали на небо. Подветренный
борт, у которого лежал покойник, зарылся в воду, и, когда шхуна выпрямилась,
волна перекатилась через палубу, захлестнув нам ноги выше щиколотки.
Внезапно хлынул ливень; тяжелые крупные капли били, как градины. Когда шквал
пронесся, капитан заговорил, и все слушали его, обнажив головы, покачиваясь
в такт с ходившей под ногами палубой.
-- Я помню только часть похоронной службы, -- сказал Ларсен. -- Она
гласит: "И тело да будет предано морю". Так вот и бросьте его туда.
Он умолк. Люди, державшие лючину, были смущены; краткость церемонии,
видимо, озадачила их. Но капитан яростно на них накинулся:
-- Поднимайте этот конец, черт бы вас подрал! Какого дьявола вы
канителитесь?
Кто-то торопливо подхватил конец доски, и мертвец, выброшенный за борт,
словно собака, соскользнул в море ногами вперед. Мешок с углем, привязанный
к ногам, потянул его вниз. Он исчез.
-- Иогансен! -- резко крикнул капитан своему новому помощнику. --
Оставь всех наверху, раз уж они здесь. Убрать топселя и кливера, да поживей!
Надо ждать зюйд-оста. Заодно возьми рифы у грота! И у стакселя!
Вмиг все на палубе пришло в движение. Иогансен зычно выкрикивал слова
команды, матросы выбирали и травили различные снасти, а мне, человеку сугубо
сухопутному, все это, конечно, представлялось сплошной неразберихой. Но
больше всего поразило меня проявленное этими людьми бессердечие. Смерть
человека была для них мелким эпизодом, который канул в вечность вместе с
зашитым в парусину трупом и мешком угля, и корабль все так же продолжал свой
путь, и работа шла своим чередом. Никто не был взволнован. Охотники уже
опять смеялись какому-то непристойному анекдоту Смока. Команда выбирала и
травила снасти, двое матросов полезли на мачту. Волк Ларсен всматривался в
облачное небо с наветренной стороны. А человек, так жалко окончивший свои
дни и так недостойно погребенный, опускался все глубже и глубже на дно.
Ощущение жестокости и неумолимости морской стихии вдруг нахлынуло на
меня, и жизнь показалась мне чем-то дешевым и мишурным, чем-то диким и
бессмысленным -- каким-то нелепым барахтаньем в грязной тине. Я держался за
фальшборт у самых вант и смотрел на угрюмые, пенистые волны и низко нависшую
гряду тумана, скрывавшую от нас Сан-Франциско и калифорнийский берег.
Временами налетал шквал с дождем, и тогда и самый туман исчезал из глаз за
плотной завесой дождя. А наше странное судно, с его чудовищным экипажем,
ныряло по волнам, устремляясь на юго-запад в широкие, пустынные просторы
Тихого океана.

...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Все мои старания приспособиться к новой для меня обстановке зверобойной
шхуны "Призрак" приносили мне лишь бесконечные страдания и унижения.
Магридж, которого команда называла "доктором", охотники -- "Томми", а
капитан -- "коком", изменился, как по волшебству. Перемена в моем положении
резко повлияла на его обращение со мной. От прежней угодливости не осталось
и следа: теперь он только покрикивал да бранился. Ведь я не был больше
изящным джентльменом, с кожей "нежной, как у леди", а превратился в
обыкновенного и довольно бестолкового юнгу.
Кок требовал, как это ни смешно, чтобы я называл его "мистер Магридж",
а сам, объясняя мне мои обязанности, был невыносимо груб. Помимо
обслуживания кают-компании с выходившими в нее четырьмя маленькими каютами,
я должен был помогать ему в камбузе, и мое полное невежество по части мытья
кастрюль и чистки картофеля служило для него неиссякаемым источником
изумления и насмешек. Он не желал принимать во внимание мое прежнее
положение, вернее, жизнь, которую я привык вести. Ему не было до этого
Никакого дела, и признаюсь, что уже к концу первого Дня я ненавидел его
сильнее, чем кого бы то ни было в Жизни.
Этот первый день был для меня тем труднее, что "Призрак", под
зарифленными парусами (с подобными терминами я познакомился лишь
впоследствии), нырял в волнах, которые насылал на нас "ревущий", как
выразился мистер Магридж, зюйд-ост. В половине шестого я, по указанию кока,
накрыл стол в каюткомпании, предварительно установив на нем решетку на
случай бурной погоды, а затем начал подавать еду и чай. В связи с этим не
могу не рассказать о своем первом близком знакомстве с сильной морской
качкой.
-- Гляди в оба, не то окатит! -- напутствовал меня мистер Магридж,
когда я выходил из камбуза с большим чайником в руке и с несколькими
караваями свежеиспеченного хлеба под мышкой. Один из охотников, долговязый
парень по имени Гендерсон, направлялся в это время из "четвертого класса"
(так называли они в шутку свой кубрик) в кают-компанию. Волк Ларсен курил на
юте свою неизменную сигару.
-- Идет, идет! Держись! -- закричал кок.
Я остановился, так как не понял, что, собственно, "идет". Дверь камбуза
с треском затворилась за мной, а Гендерсон опрометью бросился к вантам и
проворно полез по ним вверх, пока не очутился у меня над головой. И только
тут я заметил гигантскую волну с пенистым гребнем, высоко взмывшую над
бортом. Она шла прямо на меня. Мой мозг работал медленно, потому что все
здесь было для меня еще ново и необычно. Я понял только, что мне грозит
опасность, и застыл на месте, оцепенев от ужаса. Тут Ларсен крикнул мне с
юта:
-- Держись за что-нибудь, эй, ты... Хэмп! [3]
Но было уже поздно. Я прыгнул к вантам, чтобы уцепиться за них, и в
этот миг стена воды обрушилась на меня, и все смешалось. Я был под водой,
задыхался и тонул. Палуба ушла из-под ног, и я куда-то полетел,
перевернувшись несколько раз через голову. Меня швыряло из стороны в
сторону, ударяло о какие-то твердые предметы, и я сильно ушиб правое колено.
Потом волна отхлынула, и мне удалось наконец перевести дух. Я увидел, что
меня отнесло с наветренного борта за камбуз мимо люка в кубрик, к шпигатам
подветренного борта. Я чувствовал острую боль в колене и не мог ступить на
эту ногу, или так по крайней мере мне казалось. Я был уверен, что нога
сломана. Но кок уже кричал мне из камбуза:
-- Эй, ты! Долго ты будешь там валандаться? Где чайник? Уронил за борт?
Жаль, что ты не сломал себе шею!
Я кое-как поднялся на ноги и заковылял к камбузу. Огромный чайник все
еще был у меня в руке, и я отдал его коку. Но Магридж задыхался от
негодования -- то ли настоящего, то ли притворного.
-- Ну и растяпа же ты! Куда ты годишься, хотел бы я знать? А? Куда ты
годишься? Не можешь чай донести! А я теперь изволь заваривать снова!
-- Да чего ты хнычешь? -- с новой яростью набросился он на меня через
минуту. -- Ножку зашиб? Ах ты, маменькино сокровище!
Я не хныкал, но лицо у меня, вероятно, кривилось от боли. Собравшись с
силами, я стиснул зубы и проковылял от камбуза до кают-компании и обратно
без дальнейших злоключений. Этот случай имел для меня двоякие последствия:
прежде всего я сильно ушиб коленную чашечку и страдал от этого много месяцев
-- ни о каком лечении, конечно, не могло быть и речи, -- а кроме того, за
мной утвердилась кличка "Хэмп", которой наградил меня с юта Волк Ларсен. С
тех пор никто на шхуне меня иначе и не называл, и я мало-помалу настолько к
этому привык, что уже и сам мысленно называл себя "Хэмп", словно получил это
имя от рождения.
Нелегко было прислуживать за столом каюткомпании, где восседал Волк
Ларсен с Иогансеном и шестерыми охотниками. В этой маленькой, тесной каюте
двигаться было чрезвычайно трудно, особенно когда шхуну качало и кидало из
стороны в сторону. Но тяжелее всего было для меня полное равнодушие людей,
которым я прислуживал. Время от времени я ощупывал сквозь одежду колено,
чувствовал, что оно пухнет все сильнее и сильнее, и от боли у меня кружилась
голова. В зеркале на стене кают-компании временами мелькало мое бледное,
страшное, искаженное болью лицо. Сидевшие за столом не могли не заметить
моего состояния, но никто из них не выказал мне сочувствия. Поэтому я почти
проникся благодарностью к Ларсену, когда он бросил мне после обеда (я в это
время уже мыл тарелки):
-- Не обращай внимания на эти пустяки! Привыкнешь со временем. Немного,
может, и покалечишься, но зато научишься ходить. Это, кажется, называется
парадоксом, не так ли? -- добавил он.
По-видимому, он остался доволен, когда я, утвердительно кивнув, ответил
как полагалось: "Есть, сэр".
-- Ты должно быть, смыслишь кое-что в литературе? Ладно. Я как-нибудь
побеседую с тобой.
Он повернулся и, не обращая на меня больше внимания, вышел на палубу.
Вечером, когда я справился наконец с бесчисленным множеством дел, меня
послали спать в кубрик к охотникам, где нашлась свободная койка. Я рад был
лечь, дать отдых ногам и хоть на время избавиться от несносного кока! Одежда
успела высохнуть на мне, и я, к моему удивлению, не ощущал ни малейших
признаков простуды ни от последнего морского купания, ни от более
продолжительного пребывания в воде, когда затонул "Мартинес". При обычных
обстоятельствах я после подобных испытаний лежал бы, конечно, в постели и
около меня хлопотала бы сиделка.
Но боль в колене была мучительная. Насколько я мог понять, так как
колено страшно распухло, -- у меня была смещена коленная чашечка. Я сидел на
своей койке и рассматривал колено (все шесть охотников находились тут же --
они курили и громко разговаривали), когда мимо прошел Гендерсон и мельком
глянул на меня.
-- Скверная штука, -- заметил он. -- Обвяжи потуже тряпкой, пройдет.
Вот и все; а случись это со мной на суше, меня лечил бы хирург и,
несомненно, прописал бы полный покой. Но следует отдать справедливость этим
людям. Так же равнодушно относились они и к своим собственным страданиям. Я
объясняю это привычкой и тем, что чувствительность у них притупилась. Я
убежден, что человек с более тонкой нервной организацией, с более острой
восприимчивостью страдал бы на их месте куда сильнее.
Я страшно устал, вернее, совершенно изнемог, и все же боль в колене не
давала мне уснуть. С трудом удерживался я от стонов. Дома я, конечно, дал бы
себе волю но эта новая, грубая, примитивная обстановка невольно внушала мне
суровую сдержанность. Окружавшие меня люди, подобно дикарям, стоически
относились к важным вещам, а в мелочах напоминали детей. Впоследствии мне
пришлось наблюдать, как Керфуту, одному из охотников, размозжило палец.
Керфут только не издал ни звука, но даже не изменился в лице. И вместе с тем
я много раз видел, как тот же Керфут приходил в бешенство из-за сущих
пустяков.
Вот и теперь он орал, размахивая руками, и отчаянно бранился -- и все
только потому, что другой охотник не соглашался с ним, что тюлений белек от
рождения умеет плавать. Керфут утверждал, что этим умением новорожденный
тюлень обладает с первой минуты своего появления на свет, а другой охотник,
Лэтимер, тощий янки с хитрыми, похожими на щелочки глазами, утверждал, что
тюлень именно потому и рождается на суше, что не умеет плавать, и мать
обучает его этой премудрости совершенно так же, как птицы учат своих птенцов
летать.
Остальные четыре охотника с большим интересом прислушивались к спору,
-- кто лежа на койке, кто приподнявшись и облокотясь на стол, -- и временами
подавали реплики. Иногда они начинали говорить все сразу, и тогда в тесном
кубрике голоса их звучали подобно раскатам бутафорского грома. Они спорили о
пустяках, как дети, и доводы их были крайне наивны. Собственно говоря, они
даже не приводили никаких доводов, а ограничивались голословными
утверждениями или отрицаниями. Умение или неумение новорожденного тюленя
плавать они пытались доказать просто тем, что высказывали свое мнение с
воинственным видом и сопровождали его выпадами против национальности,
здравого смысла или прошлого своего противника. Я рассказываю об этом, чтобы
показать умственный уровень людей, с которыми принужден был общаться.
Интеллектуально они были детьми, хотя и в обличье взрослых мужчин.
Они беспрерывно курили -- курили дешевый зловонный табак. В кубрике
нельзя было продохнуть от дыма. Этот дым и сильная качка боровшегося с бурей
судна, несомненно, довели бы меня до морской болезни, будь я ей подвержен. Я
и так уже испытывал дурноту, хотя, быть может, причиной ее были боль в ноге
и переутомление.
Лежа на койке и предаваясь своим мыслям, я, естественно, прежде всего
задумывался над положением, в которое попал. Это же было невероятно,
неслыханно! Я, Хэмфри Ван-Вейден, ученый и, с вашего позволения, любитель
искусства и литературы, принужден валяться здесь, на какой-то шхуне,
направляющейся в Берингово море бить котиков! Юнга! Никогда в жизни я не
делал грубой физической, а тем более кухонной работы. Я всегда вел тихий,
монотонный, сидячий образ жизни. Это была жизнь ученого, затворника,
существующего на приличный и обеспеченный доход. Бурная деятельность и спорт
никогда не привлекали меня. Я был книжным червем, так сестры и отец с
детства и называли меня. Только раз в жизни я принял участие в туристском
походе, да и то сбежал в самом начале и вернулся к комфорту и удобствам
оседлой жизни. И вот теперь передо мной открывалась безрадостная перспектива
бесконечной чистки картофеля, мытья посуды и прислуживания за столом. А ведь
физически я совсем не был силен. Врачи, положим, утверждали, что у меня
великолепное телосложение, но я никогда не развивал своих мускулов
упражнениями, и они были слабы и вялы, как у женщины. По крайней мере те же
врачи постоянно отмечали это, пытаясь убедить меня заняться гимнастикой. Но
я предпочитал упражнять свою голову, а не тело, и теперь был, конечно,
совершенно не подготовлен к предстоящей мне тяжелой жизни.
Я рассказываю лишь немногое из того, что передумал тогда, и делаю это,
чтобы заранее оправдаться, ибо жалкой и беспомощной была та роль, которую
мне предстояло сыграть.
Думал я также о моей матери и сестрах и ясно представлял себе их горе.
Ведь я значился в числе погибших на "Мартинесе", одним из пропавших без
вести. Передо мной мелькали заголовки газет, я видел, как мои приятели в
университетском клубе покачивают головой и вздыхают: "Вот бедняга!" Видел я
и Чарли Фэрасета в минуту прощания, в то роковое утро, когда он в халате на
мягком диванчике под окном изрекал, словно оракул, свои скептические
афоризмы.
А тем временем шхуна "Призрак", покачиваясь, ныряя, взбираясь на
движущиеся водяные валы и скатываясь в бурлящие пропасти, прокладывала себе
путь все дальше и дальше -- к самому сердцу Тихого океана... и уносила меня
с собой. Я слышал, как над морем бушует ветер. Его приглушенный вой долетал
и сюда. Иногда над головой раздавался топот ног по палубе. Кругом все
стонало и скрипело, деревянные крепления трещали, кряхтели, визжали и
жаловались на тысячу ладов. Охотники все еще спорили и рычали друг на друга,
словно какие-то человекоподобные земноводные. Ругань висела в воздухе. Я
видел их разгоряченные лица в искажающем, тускло-желтом свете ламп,
раскачивавшихся вместе с кораблем. В облаках дыма койки казались логовищами
диких зверей. На стенах висели клеенчатые штаны и куртки и морские сапоги;
на полках кое-где лежали дробовики и винтовки. Все это напоминало картину из
жизни пиратов и морских разбойников былых времен. Мое воображение
разыгралось и не давало мне уснуть. Это была долгая, долгая, томительная и
тоскливая, очень долгая ночь.

...

ГЛАВА ПЯТАЯ

Первая ночь, проведенная мною в кубрике охотников, оказалась также и
последней. На другой день новый помощник Иогансен был изгнан капитаном из
его каюты и переселен в кубрик к охотникам. А мне велено было перебраться в
крохотную каютку, в которой до меня в первый же день плавания сменилось уже
два хозяина. Охотники скоро узнали причину этих перемещений и остались ею
очень недовольны. Выяснилось, что Иогансен каждую ночь вслух переживает во
сне все свои дневные впечатления. Волк Ларсен не пожелал слушать, как он
непрестанно что-то бормочет и выкрикивает слова команды, и предпочел
переложить эту неприятность на охотников.
После бессонной ночи я встал слабый и измученный. Так начался второй
день моего пребывания на шхуне "Призрак". Томас Магридж растолкал меня в
половине шестого не менее грубо, чем Билл Сайкс [4] будил свою собаку. Но за
эту грубость ему тут же отплатили с лихвой. Поднятый им без всякой
надобности шум -- я за всю ночь так и не сомкнул глаз -- потревожил кого-то
из охотников. Тяжелый башмак просвистел в полутьме, и мистер Магридж, взвыв
от боли, начал униженно рассыпаться в извинениях. Потом в камбузе я увидел
его окровавленное и распухшее ухо. Оно никогда уже больше не приобрело
своего нормального вида, и матросы стали называть его после этого "капустным
листом".
Этот день был полон для меня самых разнообразных неприятностей. Уже с
вечера я взял из камбуза свое высохшее платье и теперь первым делом поспешил
сбросить с себя вещи кока, а затем стал искать свой кошелек. Кроме мелочи (у
меня на этот счет хорошая память), там лежало сто восемьдесят пять долларов
золотом и бумажками. Кошелек я нашел, но все его содержимое, за исключением
мелких серебряных монет, исчезло. Я заявил об этом коку, как только поднялся
на палубу, чтобы приступить к своей работе в камбузе, и хотя и ожидал от
него грубого ответа, однако свирепая отповедь, с которой он на меня
обрушился, совершенно меня ошеломила.
-- Вот что, Хэмп, -- захрипел он, злобно сверкая глазами. -- Ты что,
хочешь, чтобы тебе пустили из носу кровь? Если ты считаешь меня вором, держи
это про себя, а не то крепко пожалеешь о своей ошибке, черт тебя подери! Вот
она, твоя благодарность, чтоб я пропал! Я тебя пригрел, когда ты совсем
подыхал, взял к себе в камбуз, возился с тобой, а ты так мне отплатил?
Проваливай ко всем чертям, вот что! У меня руки чешутся показать тебе
дорогу.
Сжав кулаки и продолжая кричать, он двинулся на меня. К стыду своему
должен признаться, что я, увернувшись от удара, выскочил из камбуза. Что мне
было делать? Сила, грубая сила, царила на этом подлом судне. Читать мораль
было здесь не в ходу. Вообразите себе человека среднего роста, худощавого,
со слабыми, неразвитыми мускулами, привыкшего к тихой, мирной жизни,
незнакомого с насилием... Что такой человек мог тут поделать? Вступать в
драку с озверевшим коком было так же бессмысленно, как сражаться с
разъяренным быком.
Так думал я в то время, испытывая потребность в самооправдании и желая
успокоить свое самолюбие. Но такое оправдание не удовлетворило меня, да и
сейчас, вспоминая этот случай, я не могу полностью себя обелить. Положение,
в которое я попал, не укладывалось в обычные рамки и не допускало
рациональных поступков -- тут надо было действовать не рассуждая. И хотя
логически мне, казалось, абсолютно нечего было стыдиться, я тем не менее
всякий раз испытываю стыд при воспоминании об этом эпизоде, ибо чувствую,
что моя мужская гордость была попрана и оскорблена.
Однако все это не относится к делу. Я удирал из камбуза с такой
поспешностью, что почувствовал острую боль в колене и в изнеможении
опустился на палубу у переборки юта. Но кок не стал преследовать меня.
-- Гляньте на него! Ишь как улепетывает! -- услышал я его насмешливые
возгласы. -- А еще с больной ногой! Иди назад, бедняжка, маменькин сынок! Не
трону, не бойся!