***
Он перегнулся к ней и пощупал ее бицепс. Девушка почувствовала, что
рука, сжавшая ее мышцы, -- крепкая и честная рука. И она вздрогнула. В этом
полумужчинеполумальчике было что-то обаятельное и влекущее. Если бы ей так
сжал руку Берт или другой парень, она бы только рассердилась. Но Билл!..
"Может быть, он и есть тот самый?" -- спрашивала она себя. Но тут он прервал
ее мысли, высказав свое заключение:
-- Ваша одежда весит не больше семи фунтов, а отнять семь от... ну,
скажем, от ста двадцати трех, -- словом, ваш вес сто шестнадцать фунтов без
одежды.
Мери воскликнула с упреком:
-- Слушайте, Билл Роберте! О таких вещах не говорят, это не прилично.
Он посмотрел на нее с возрастающим недоумением.
-- О каких вещах? -- спросил он, наконец.
-- Ну вот опять! Бессовестный! Посмотрите, вы заставили Саксон
покраснеть.
-- Вовсе нет! -- возразила Саксон с негодованием.
-- А если вы. Мери, будете продолжать в том же духе, -- проворчал Билл,
-- я, пожалуй, покраснею. Мне кажется, я знаю, что хорошо и что дурно! Дело
не в том, какие слова мужчина говорит, а что он при этом думает. А я не
думаю ни о чем дурном, и Саксон это знает. Ни у нее, ни у меня и в мыслях
нет того, о чем думаете вы.
-- Ой-ой! -- воскликнула Мери. -- Час от часу не легче! Я никогда не
думаю о гадостях.
-- Стой, Мери! Замолчи! -- решительно остановил ее Берт. -- Зачем
говорить зря? Билл себе никогда подобных вещей не позволит.
-- Тогда не надо так грубо выражаться, -- настаивала она.
-- Ну ладно. Мери, перестаньте, не сердитесь, и довольно об этом, --
отрезал Билл и повернулся к Саксон. -- Ну что, угадал?
-- Сто двадцать два, -- отвечала она, задумчиво глядя на Мери. -- Сто
двадцать два с одеждой.
Билл расхохотался, Берт тоже.
-- Как хотите, -- запротестовала Мери, -- но вы ужасны! Вы оба, да и ты
тоже, Саксон. Вот уж никогда бы про тебя не подумала.
-- Послушай, детка, -- вкрадчиво начал Берт, и его рука обвилась вокруг
ее талии.
В своем притворном возмущении Мери резко оттолкнула его, но затем,
боясь, что ее поклонник обидится, принялась подтрунивать над ним и дразнить
его. Она снова пришла в хорошее настроение, его рука вернулась на прежнее
место, и, склонившись друг к другу, они зашептались.
Билл степенно продолжал разговаривать с Саксон.
-- А знаете, у вас все-таки чудное имя. Я никогда не слышал, чтобы
кого-нибудь так звали. Но оно хорошее. Мне нравится.
-- Меня мать так назвала. Она была образованная и каких только мудреных
слов не знала. И вечно сидела с книгой, чуть не до самой смерти. А сколько
она писала! Я нашла ее стихи, напечатанные очень давно в газете, которая
издавалась в Сан-Хосе. Саксы -- это был такой народ, -- она мне все
рассказала про них, когда я была маленькой. Они были дикие, как индейцы,
только белые. У них были голубые глаза и белокурые волосы, и они были
страшно воинственные.
Пока девушка говорила, Билл сосредоточенно слушал, и глаза его не
отрывались от ее глаз.
-- Никогда про них не слыхал, -- сознался он. -- Они, что же, жили
где-нибудь тут в окрестностях?
Она рассмеялась.
-- Нет. Они жили в Англии. Это были первые англичане, а вы ведь знаете,
что американцы произошли от англичан. Мы ведь все саксы -- вы, я. Мери,
Берт. Словом, каждый, если только он настоящий американец, а не какой-нибудь
даго [1] или японец.
-- Мои предки издавна жили в Америке, -- начал Билл, медленно обдумывая
все то новое, что она ему о себе рассказала. -- По крайней мере предки моей
матери. Они высадились в Мэне сотни лет тому назад.
-- Мой отец тоже из Мэна, -- радостно прервала его Саксон. -- А мать
родилась в Огайо, вернее -- там, где теперь находится Огайо. Она обычно
звала это место Великой Западной Резервацией. А кто был ваш отец?
-- Не знаю. -- Билл пожал плечами. -- Он и сам не знал, да и никто не
знал, хотя отец был чистокровный американец.
-- У вас настоящая староамериканская фамилия, -- сказала Саксон. -- И
сейчас в Англии есть известный генерал по фамилии Роберте. Я в газете
читала.
-- Но ведь фамилия моего отца не Роберте. Он не знал своих родителей.
Роберте -- фамилия золотоискателя, который усыновил его. Вот как было дело.
Во время войны с индейским племенем модоков очень многие из золотоискателей
и поселенцев приняли в ней участие. Роберте командовал таким отрядом. И вот
после одного сражения было взято очень много пленных, среди них оказались
женщины, дети и даже грудные младенцы. Один из этих малышей и был мой отец.
Ему было тогда, вероятно, около пяти лет, и он умел говорить только
по-индейски.
Саксон всплеснула руками, и ее глаза заблестели.
-- Индейцы держали его в плену!
-- Так предполагают. Потом многие припомнили, что это племя за четыре
года до того перебило целую партию орегонских поселенцев. Роберте усыновил
мальчика, и вот почему я не знаю настоящей фамилии отца. Но уж через
прерии-то он прошел, можете быть уверены!
-- Мой отец тоже, -- сказала Саксон с гордостью.
-- И моя мать, -- добавил Билл дрогнувшим голосом. -- Во всяком случае
она родилась в повозке, возле реки Платт, когда ее родители миновали прерии.
-- А моей матери, -- сказала Саксон, -- было восемь лет. Волы выбились
из сил, и ей пришлось большую часть дороги идти пешком.
Билл протянул ей руку.
-- Давайте вашу лапку, детка, -- сказал он. -- В судьбе наших родителей
очень много сходного, и мы все равно что старые друзья.
Глаза Саксон засияли, она протянула ему руку, и они обменялись
торжественным рукопожатием.
-- Разве это не чудесно? -- пробормотала она. -- Мы оба от того же
старого американского корня, и если уж вы -- с вашими глазами, цветом волос
и кожи и так далее -- не сакс, то не знаю, кого и назвать саксом! И к тому
же вы герой!
-- Уж если на то пошло, я думаю, что наши предки были закаленный народ.
И это естественно: они, черт побери, были вынуждены бороться, а не то
погибли бы!
-- О чем это вы так оживленно беседуете? -- вмешалась Мери в их
разговор.
-- Успели уже подружиться, -- поддразнил их Берт. -- Можно подумать,
они знакомы по крайней мере неделю.
-- О, мы знали друг друга гораздо раньше, -- возразила Саксон. -- Нас
еще на свете не было, а наши предки уже совершили переход через прерии.
-- А ваши, чтобы отправиться в Калифорнию, ждали, пока им построят
железную дорогу да перебьют всех индейцев, -- словно желая подчеркнуть свою
близость к Саксон, заявил Билл, обращаясь к Мери. -- Нет! Мы -- Саксон и я
-- коренные жители здесь; так и скажите, если кто-нибудь спросит.
-- Ну, не знаю, -- надменно и с тайным раздражением возразила Мери. --
Мой отец предпочел остаться в Восточных штатах, он хотел принять участие в
Гражданской войне. Он был барабанщиком. Вот отчего он только потом попал в
Калифорнию.
-- А мой отец вернулся, чтобы участвовать в Гражданской войне, --
сказала Саксон.
-- И мой, -- подхватил Билл.
Они радостно взглянули друг на друга: еще и это их сближало.
-- Ну, хорошо, но ведь они все умерли, верно? -- желчно заявил Берт. --
Все равно, где умереть, -- в бою или в богадельне. Суть-то в том, что их уже
нет. А мне вот наплевать, хоть бы моего отца повесили. Кто об этом спросит
через тысячу лет? Довольно вам хвастаться своими предками, надоело! Да мой
отец и не мог бы тогда сражаться: он родился спустя два года после войны.
Зато двое моих дядей были убиты при Геттисберге. Кажется, хватит с нас!
-- Еще бы, -- поддержала его Мери.
Берт снова обнял ее.
-- Зато мы живы. Верно? А это главное. Мертвые -- мертвы, и -- голову
даю на отсечение! -- мертвыми и останутся.
Мери зажала ему рот рукой и начала бранить за то, что он говорит такие
ужасные вещи, а он поцеловал ее ладонь и придвинулся к ней.
По мере того как ресторан наполнялся публикой, веселый стук тарелок
становился все громче. Там и сям сквозь гул голосов прорывалась песня,
слышался пронзительный визг и восклицания женщин, взрывы басовитого мужского
хохота. Это молодые люди, как всегда, шутили со своими приятельницами.
Многие мужчины были заметно навеселе. Какие-то девушки, сидевшие за одним из
соседних столиков, стали звать Билла, и Саксон с новым проснувшимся в ней
ревнивым чувством отметила, что он всеобщий любимец и эти девушки очень
хотели бы его заполучить.
-- Какой ужас! -- неодобрительно сказала Мери. -- Экие нахалки! Ни одна
уважающая себя девушка этого себе не позволит! Нет, вы послушайте!
-- Билл! Билл! -- звала одна из них, пухленькая молоденькая брюнетка.
-- Надеюсь, ты узнаешь меня, Билл?
-- Конечно, цыпленок, -- галантно отозвался он.
Но Саксон заметила с радостью, что он морщится, и почувствовала к
брюнетке решительную неприязнь.
-- Потанцуем? -- крикнула брюнетка.
-- Может быть, -- отвечал он и тут же круто повернулся к Саксон.
-- Мы, старые американцы, должны держаться друг друга, правда? Как вы
думаете? Ведь нас осталось так мало. К нам сюда валом валят всякие
иностранцы...
Он говорил спокойно, вполголоса, в тоне интимной доверчивости, склонив
к ней голову и как бы давая этим понять той девушке, что он занят.
Молодой человек, сидевший за столиком напротив, обратил внимание на
Саксон. Одет он был неряшливо и казался грубым, его спутники -- мужчина и
женщина -- тоже. Лицо у него побагровело, глаза дико сверкали.
-- Эй, вы! -- крикнул он. -- Вы там, бархатные туфельки, наше вам!
Девушка, сидевшая рядом с ним, обняла его за шею и пыталась успокоить,
но он бормотал из-под ее руки:
-- Вот это краля так краля. Увидишь... я пойду туда и отобью ее у этих
обормотов!
-- Хулиганы из мясных рядов, -- презрительно фыркнула Мери.
Саксон встретила взгляд девушки, с ненавистью смотревшей на нее. Потом
она посмотрела на Билла и увидела гневные искорки в его взоре. Теперь его
голубые глаза были особенно красивы и задумчивы, они то темнели и
затуманивались, то вспыхивали, то снова меркли. Ей стало в конце концов
казаться, что они таят в себе какую-то бездонную глубину. Он смолк, видимо
ему не хотелось говорить.
-- Не затевай скандала! -- заметил Берт. -- Они с того берега и не
знают тебя, вот и все.
Вдруг Берт поднялся, подошел к соседнему столику, что-то шепнул
сидевшим и вернулся. Все трое сразу же повернулись и посмотрели на Билла.
Парень, пристававший к Саксон, поднялся, стряхнул с себя руку девушки,
пытавшейся удержать его, и, пошатываясь, подошел к Биллу. Это был
широкоплечий малый с жестким, злым лицом и колючим взглядом. Он, видимо,
утихомирился.
-- Так это вы. Большой Билл Роберте? -- спросил он заплетающимся языком
и, покачнувшись, уцепился за стол. -- В таком случае отступаю... Страшно
извиняюсь... Восхищен вашим вкусом по женской части... А уж я в этом деле
знаток! Я же не представлял, кто вы, а то бы и глазом не мигнул в вашу
сторону... Поняли? Еще раз прошу извинить... Дайте мне вашу руку...
-- Ну ладно, -- сказал Билл мрачно. -- Все в порядке. Забудем это
недоразумение. -- Он, насупившись, пожал парню руку и медленным мощным
толчком пихнул его обратно к столу.
Щеки Саксон пылали. Вот это мужчина, это защитник, на него можно
положиться! Достаточно было назвать его имя -- и даже такой хулиган оробел!
...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
После обеда оркестр сыграл еще два танца, затем музыканты перекочевали
на спортивное поле.
Танцоры и вся публика, сидевшая за столиками, а также гулявшая в парке,
последовали за ними. Пять тысяч человек разместились на поросших травой
склонах естественного амфитеатра, а часть зрителей хлынула на спортивное
поле. Первым номером было объявлено перетягивание каната. Состязание
происходило между каменщиками Окленда и Сан-Франциско, и участники игры,
плечистые, грузные, уже занимали места вдоль каната. Они каблуками вырывали
ямки в земле для опоры, натирали землей руки, шутили и балагурили.
Судьи и наблюдатели напрасно старались удержать напиравшую толпу
родственников и друзей -- кельтская кровь взыграла и кельтский дух
соревнования жаждал победы. Стоял невероятный шум: крики, подбадривания,
советы, угрозы. Некоторые из участников одной команды подходили к другой,
чтобы предупредить нечестную игру. Среди разгоряченных зрителей было не
меньше женщин, чем мужчин. От шаркающих, топающих ног стояла в воздухе
неоседающая пыль. Мери кашляла, задыхалась и умоляла Берта увести ее. Но
Берт, возбужденный, как подросток, предстоящей свалкой, старался
протиснуться еще ближе. Саксон прижалась к Биллу, который медленно и
настойчиво пробивал для нее локтями и плечами дорогу.
-- Разве здесь место для девушки, -- проворчал он, глядя на нее с
высоты своего роста, и будто в рассеянности своим могучим локтем так дал под
ребра какому-то верзиле ирландцу, что тот сейчас же попятился. -- Как только
начнут, страсти, конечно, разгорятся. Ребята слишком здорово выпили, а вы
представляете, как в таких случаях могут разойтись этакие буяны.
Саксон чувствовала себя очень неуютно среди обступивших ее коренастых
мужчин и женщин. Она казалась рядом с ними совсем девочкой, нежной и
хрупкой, словно существо другой породы. Только сила и ловкость Билла спасали
ее. Его взгляд то и дело скользил по лицам женщин, затем неизменно
возвращался к ней, -- и она не могла не заметить, в чью пользу было
сравнение.
В нескольких шагах от них произошла какая-то заминка, раздались
возмущенные восклицания, посыпались удары. Толпа тревожно всколыхнулась.
Какой-то огромный мужчина в толкотне боком налетел на Саксон и притиснул ее
к Биллу, тот схватил его за плечо и отшвырнул гораздо решительнее, чем
действовал обычно. У жертвы невольно вырвалось рычание, мужчина повернул
голову; он оказался загорелым блондином с сердитыми, бесспорно ирландскими
глазами.
-- Эк тебя, черт... -- огрызнулся он.
-- Ты чего стоишь, я тебя не держу, -- с презрительным спокойствием
ответил Билл и толкнул ирландца еще решительнее.
Ирландец опять зарычал и сделал отчаянное усилие, чтобы повернуться,
однако, зажатый с двух сторон теснившимися людьми, не смог пошевельнуться.
-- А вот я тебе сейчас морду набью! -- заорал он с бешенством; но вдруг
выражение его лица изменилось -- губы распустились в улыбку и в сердитых
глазах засветилась радость.
-- Так это вот кто! -- сказал он. -- А я и не знал, что это вы так
толкаетесь. Я видел, как вы тогда поколотили "Свирепого Шведа", хотя дело
было решено в его пользу.
-- Нет, не видели, приятель, -- шутливо ответил Билл. -- Вы видели, как
здорово меня отлупили в тот вечер. И решение было совершенно правильное.
Ирландец совсем просиял. Он намеревался своей ложью польстить Биллу, но
тот так горячо опроверг ее, что это только усилило его преклонение перед
молодым боксером.
-- Что верно, то верно, драка была жестокая, -- согласился он, -- но и
вы в долгу не остались. Как только освобожу руку, я пожму вашу и постараюсь,
чтобы вашей даме стало посвободнее.
Потеряв всякую надежду на то, что толпу удастся оттеснить, судья
выстрелил в воздух из револьвера -- это был сигнал. И тут начался сущий ад.
Саксон, защищенная двумя рослыми мужчинами, стояла достаточно близко, чтобы
видеть играющих. Участники двух состязавшихся команд изо всех сил тянули
канат, их лица побагровели, суставы затрещали. Канат был новый, руки по нему
скользили и жены и дочери, прорвавшись вперед, набирали полные горсти земли
и посыпали канат землею, чтобы мужчины могли крепче за него ухватиться.
Какая-то толстуха средних лет в пылу азарта сама ухватилась за канат и
стала тянуть вместе с мужем, ободряя его громкими выкриками. Наблюдатель из
другой команды оттащил толстуху, несмотря на ее протестующие вопли, но,
получив по уху от одного из ее соратников, упал, как бычок, от удара. Не
удержался и его противник: сильные мускулистые женщины поспешили на помощь к
своим мужьям. Тщетно судьи и наблюдатели просили, уговаривали, кричали,
грозили кулаками. Мужчины и женщины из публики бросались к канату и помогали
тянуть. Это уже не команда состязалась с командой, а Окленд с Сан-Франциско,
это была борьба всех против всех. Руки ложились на руки в три этажа, лишь бы
где-нибудь уцепиться за канат. А те, кому никак не удавалось ухватиться,
лупили по зубам наблюдателей, силившихся оторвать постороннюю публику от
каната.
Берт визжал с упоеньем. Мери в ужасе прижималась к нему. Люди падали, и
их топтали ногами. Пыль поднималась тучей, а над толпой стоял бешеный и
бессильный рев и крик мужчин и женщин, тщетно рвавшихся к канату.
-- Безобразие, форменное безобразие, -- бормотал время от времени Билл
и, хотя отлично видел, что творится вокруг, продолжал, поддерживаемый
ирландцем, спокойно выбираться вместе с Саксон из толпы.
Наконец, одна из команд победила. Побежденных вместе с канатом и
добровольцами проволокли по земле, и они исчезли под обрушившейся на них
лавиной зрителей.
Выведя Саксон из свалки и оставив ее в более безопасном месте и под
защитой ирландца, Билл вновь нырнул в людское месиво. Через несколько минут
он вынырнул оттуда с Бергом и Мери: Берт был в крови от удара по уху, хотя
по-прежнему весел, а Мери, вся измятая, была, казалось, близка к истерике.
-- Разве это спорт? -- повторяла она. -- Это стыд, стыд и позор!
-- Давайте-ка скорей выбираться отсюда, -- сказал Билл. -- Потеха
только начинается.
-- Ах, подожди, -- просил Берт, -- я бы за такое зрелище не пожалел
отдать восемь долларов! Да не только восемь, а что хочешь. Я давно не видел
столько синяков и разбитых физиономий.
-- Ну, лезь обратно и наслаждайся, -- отозвался Билл. -- Я поведу
девочек вон в ту сторону, на холм, оттуда мы отлично все увидим. Только
смотри, как бы эти черти тебя не разукрасили, если ты попадешься им в лапы.
Давка кончилась почти мгновенно: с трибуны, расположенной на краю
спортивного поля, кто-то прокричал, что начинаются бега для мальчиков, и
огорченный Берт присоединился к Биллу и обеим девушкам, расположившимся на
склоне холма.
Состоялся бег для мальчиков и для девочек, для молодых женщин и для
старых, для толстяков и для толстух, бег в мешках и бег на трех ногах [2].
Бегуны мчались по беговой дорожке под рев аплодирующих зрителей. Недавняя
свалка была уже забота, и в толпе опять царило добродушнейшее настроение.
Пять молодых людей присели на корточки, вцепившись кончиками пальцев в
землю, и ожидали сигнального выстрела, чтобы сняться со старта. Трое из них
были в носках, двое других -- в подбитой шипами беговой обуви.
-- "Бег молодых людей, -- прочел Берт в программе. -- Всего один приз
-- двадцать пять долларов". Посмотрите на рыжего в башмаках с шипами, -- вон
тот, второй с краю. На него ставит Сан-Франциско. Это их фаворит, за него
держит пропасть народу.
-- А кто, по-вашему, выиграет? -- спросила Мери, полагавшаяся на
исключительные познания Билла в области атлетики и спорта.
-- Откуда я знаю? Я их вижу первый раз. По-моему, все хороши. Пусть
победит достойнейший, это главное.
Выстрел раздался, и пятеро бегунов ринулись вперед. Трое из них отстали
с самого начала. Первым шел рыжий, а за ним, у самого его плеча,
черноволосый, и вопрос мог идти только относительно этих двоих.
Но, сделав полкруга, черноволосый обошел рыжего и повел бег, причем
было ясно, что он до конца удержит первое место. Он обогнал рыжего на десять
шагов, и тому не удавалось ни на дюйм сократить это расстояние.
-- Молодец! -- обрадовался Билл. -- Он еще совсем свеж, а рыжий уже
выдыхается.
Держась неизменно на десять шагов впереди рыжего, черный пришел к
финишу первым и под оглушительные приветствия коснулся грудью ленточки.
Однако слышались и возмущенные возгласы.
Берт ликовал.
-- Ага-а! -- закричал он, пожирая победителя глазами. -- Утерли нос
Фриско? Теперь будет потеха! Смотрите! Ему хотят сделать отвод. Судьи не
выдают деньги. А вон за ним идет вся его партия. Ого-го! Я уж давно так не
веселился!
-- Отчего же они ему не платят, Билл? -- спросила Саксон.
-- Партия Фриско обвиняет его в том, что он профессионал, -- ответил
Билл, -- Вот они и спорят. Но это несправедливо. Каждый из них бежал ради
денег -- значит, все они профессионалы.
Толпа волновалась, спорила и шумела перед судейской трибуной. Это было
ветхое двухэтажное сооружение, причем второй ярус не имел передней стены, и
было видно, что находившиеся там судьи пререкаются между собой так же
горячо, как и толпа внизу.
-- Начинается! -- закричал Берт. -- Вот нахалы!
В сопровождении десятка приверженцев черноволосый взбирался по наружной
лестнице на балкон трибуны.
-- Они с казначеем приятели, -- сказал Билл, -- видите, тот платит ему;
некоторые из судей согласны, другие возражают. А вон идет и партия рыжего.
-- Он повернулся к Саксон с успокаивающей улыбкой. -- На этот раз мы
во-время убрались оттуда. Там, внизу, через несколько минут будет жарко!
-- Судьи хотят, чтобы он отдал деньги обратно, -- пояснил Берт. -- А
если он не отдаст, "рыжие" отнимут их. Смотрите, они уже до него добираются.
Победитель держал бумажный сверток с двадцатью пятью долларами
серебром, высоко подняв его над головой. Приверженцы, окружив его,
отшвыривали тех, кто пытался вырвать у него деньги. Драка еще не началась,
но возня все усиливалась, и шаткое сооружение, наконец, дрогнуло и
покачнулось. Из толпы, окружавшей победителя, раздавались самые
разнообразные восклицания:
-- Верни деньги, пес!
-- Держи их, Тим!
-- Ты их честно выиграл, Тим!
-- Верни, грязный вор! Дружеские советы перемешались с непечатной
бранью. Столкновение грозило перейти в свалку. Сторонники Тима совершенно
запарились, приподнимая его так, чтобы тянувшиеся к нему жадные руки не
могли достать до свертка. Один раз он на мгновенье опустил руку, затем
поднял снова, но бумага все же разорвалась, и Тим последним отчаянным
усилием вытряхнул из нее деньги, которые пролились серебряным дождем на
головы стоявших внизу людей. Затем начались долгие и скучные споры.
-- Скорее бы кончали, мы могли бы хоть разочек еще потанцевать. Тут
совсем не весело, -- сказала Мери.
Судейскую трибуну с трудом очистили от народа, распорядитель подошел к
краю балкона, поднял руку и призвал к молчанию. Сердитый ропот внизу затих.
-- Судьи постановили, -- прокричал он, -- пусть будет этот день днем
товарищества и братства...
-- Слушайте! Слушайте! Более рассудительные зааплодировали:
-- Вот это правильно!
-- Долой драку!
-- Долой грубость!
-- ...и поэтому, -- стал вновь слышен голос распорядителя, -- судьи еще
раз назначают приз в двадцать пять долларов, -- будет перебежка.
-- А Тим? -- заревели десятки голосов. -- А как же с Тимом? Его
ограбили! Долой судей!
Снова распорядитель жестом успокоил толпу:
-- Готовые идти навстречу желаниям публики, судьи решили: пусть Тимоти
Мак-Манус тоже бежит. Победит -- деньги его.
-- Разве это справедливо? -- проворчал Билл с негодованием. -- Если Тим
может быть допущен сейчас, он мог быть допущен и в первый раз. А если он мог
быть допущен в первый раз, то бесспорно деньги его.
-- Ну уж теперь рыжий из кожи будет лезть! -- восторженно заявил Берт.
-- И Тим тоже, -- добавил Билл. -- Он, наверное, взбешен и себя не
пожалеет.
Еще четверть часа ушли на то, чтобы очистить беговую дорожку от
возбужденной толпы, и на этот раз у старта остались только Тим и рыжий.
Остальные трое молодых людей выбыли из состязания.
-- Я все-таки думаю -- он профессионал, и хороший, очень хороший, --
заметил Билл. -- Вы только посмотрите, как он бежит!
Сделав полукруг, Тим пошел на пятьдесят шагов впереди и, сохраняя это
расстояние, легко и красиво понесся по беговой дорожке к финишу. И тут-то,
когда он поравнялся с нашей группой на склоне холма, случилось нечто
неожиданное и немыслимое. У внутренней стороны беговой дорожки стоял
щегольски одетый молодой человек с тонкой, как хлыст, тросточкой. Он казался
совершенно не на месте в этой толпе, и его вид говорил о том, что он не
имеет никакого отношения к рабочему классу. Впоследствии Берт говорил, что
он выглядел как шикарный учитель танцев, а Билл называл его хлюстом.
Но, поскольку дело касалось Тимоти Мак-Мануса, молодой человек сыграл
роковую роль: как только Тим поравнялся с ним, хлюст с чрезвычайно
независимым видом метнул свою трость Тиму в ноги. Тим перекувырнулся в
воздухе и упал лицом вниз, подняв облако пыли.
На миг воцарилась мертвая тишина, у всех перехватило дыхание. Даже сам
молодой человек, казалось, был поражен низостью своего поступка.
Понадобилось немало времени для того, чтобы и он и зрители поняли, что
произошло. Но вот они опомнились, и из тысячи глоток вырвался воинственный
рев ирландцев.
Когда рыжий достиг финиша, не раздалось ни одного хлопка. Буря гнева
обрушилась на молодого человека с тростью. Услышав рев, он с минуту
колебался, затем повернулся и побежал по дорожке.
-- Беги, парень! -- кричал ему вслед Берт, махая шляпой. -- Хорош!
Дальше некуда! Что придумал! Нет, что придумал! Скажи, а? Скажи! -- повторял
он.
-- Ну и ну! Такого ловкача поискать надо! -- сказал Билл с насмешливым
восхищением. -- Только зачем это ему понадобилось? Он не каменщик.
Подгоняемый бешеным воем, молодой человек, точно затравленный кролик,
несся по дорожке к открытому месту на склоне холма. Тут он вскарабкался
наверх и исчез между деревьями. За ним гналась, запыхавшись, сотня жаждущих
мести преследователей.
-- Экая жалость, он так и не увидит, чем все кончится, -- сказал Билл.
-- Посмотри на эту публику.
Берт был вне себя. Он подпрыгивал и все время кричал:
-- Смотри! Смотри! Смотри! Оклендская партия была оскорблена. Ее
фаворита дважды лишили выигрыша. То, что произошло сейчас, -- было,
несомненно, тоже гнусными кознями партии Фриско. Поэтому Окленд грозил
Сан-Франциско своими увесистыми кулаками и жаждал крови. И хотя совесть
другой партии была чиста, она ничего не имела против того, чтобы помериться
силами с противником: обвинение в подобном злодействе не менее чудовищно,
чем само злодейство. Кроме того, ирландцы и так уже сдерживали себя в
течение стольких утомительных часов, и теперь пять тысяч мужчин упоенно
рвались в драку. К ним присоединились и женщины. Весь амфитеатр был вовлечен
в эту потасовку. Шло наступление и отступление, люди бросались в атаку и
контратаку. Более слабые отряды были оттеснены на склоны холма. Другие
группы хитрили, рассыпались между деревьями, вели партизанскую войну,
внезапно набрасываясь на зазевавшихся противников. Десятку полисменов,
специально нанятых правлением Визелпарка, обе стороны надавали по загривку,
не жалея сил.
-- Разве кто любит полицию? -- засмеялся Берт, прижимая платок к
поврежденному уху, из которого все еще шла кровь.
В кустах за ним раздался треск, он отскочил в сторону, и мимо них под
откос покатились двое сцепившихся парней -- каждый, как только оказывался
наверху, колотил того, кто лежал под ним, -- а следом бежала женщина, вопя и
осыпая ударами того из противников, который не принадлежал к ее клану.
Во время второй истории с призом судьи на своей вышке мужественно
оказывали сопротивление бешеному натиску толпы, пока, наконец, шаткое
сооружение не рухнуло.
-- Что эта старуха собирается делать? -- спросила Саксон, указывая
мужчинам на пожилую женщину внизу на дорожке: она села наземь и начала
стаскивать с ноги весьма почтенных размеров башмак на резинках.
-- Верно, собирается купаться, -- засмеялся Берт, когда за башмаком
последовал и чулок.
Удивленные, они продолжали наблюдать за женщиной. Башмак был снова
надет, но уже на босу ногу. Затем она засунула в снятый чулок камень
величиной с кулак и, размахивая этим древним и ужасным оружием, неуклюже
переваливаясь, ринулась в свалку.
-- Ого! Ого! -- вскрикивал Берт при каждом ее ударе. -- Ах ты, чертова
перечница! Держись! Берегись, а то как бы самой не нарваться! Ловко! Вот
прелесть! Видали? Да здравствует старушка! Смотрите, как она взялась за них!
Держись, мамаша!.. А... а... ах!..
Он огорченно смолк, когда другая амазонка, подбежав сзади, схватила
женщину с чулком за волосы и завертела ее.
Напрасно Мери висла на его руке, трясла его и бранила.
-- Неужели ты не уймешься? -- кричала она. -- Это же ужасно! Говорю
тебе, ужасно!
Но Берт был неукротим.
-- Так ее! Так, старушка! -- поощрял он ту. -- Ты победишь! Держу за
тебя! Не зевай, теперь тебе повезло! О! Ловко! Прелесть! Прелесть!
-- Я, кажется, такой зверской свалки еще не видел, -- сказал Билл,
обращаясь к Саксон. -- На это способны только ирландцы. Но зачем
понадобилось этому типу выкинуть сегодня такую штуку, вот чего я никак не
пойму! Он во всяком случае не каменщик и даже не рабочий -- настоящий хлюст;
у него тут в парке ни души знакомой не было. Но если он хотел вызвать драку,
то добился своего. Посмотрите-ка, дерутся везде.
Вдруг он рассмеялся так искренне, что на глазах даже выступили слезы.
-- Почему вы смеетесь? -- спросила Саксон, боясь что-нибудь упустить.
-- Да все этот хлюст! -- объяснял Билл между приступами смеха. -- Нет,
зачем ему понадобилось бросать трость? Вот что мне не дает покоя! Зачем?
В кустах опять послышался треск, и оттуда вынырнули две женщины -- одна
убегала, другая ее преследовала.
Маленькая компания не успела опомниться, как была втянута в эту борьбу,
которая охватила если и не весь мир, то во всяком случае все обозримые
участки парка.
Огибая садовую скамью, убегавшая женщина споткнулась об нее и,
наверное, была бы поймана, но, желая удержать равновесие, схватила Мери за
руку и швырнула ее затем прямо в объятия своей преследовательницы; а та --
коренастая пожилая женщина, потерявшая от гнева способность соображать, --
одной рукой вцепилась Мери в волосы, другую занесла для удара. Однако он не
успел обрушиться, так как Билл удержал женщину за руки.
-- Хватит, бабушка, довольно, -- сказал он рассудительно. -- Вы
ошиблись. Она тут ни при чем.
Тогда женщина повела себя очень странно. Не сопротивляясь, но и не
выпуская волос Мери, она остановилась и преспокойно начала вопить. В этих
воплях отвратительно сочетались и ее собственный страх и желание запугать.
Однако ее лицо не выражало ни того, ни другого. Она холодно рассматривала
Билла, видимо стараясь узнать, как он относится к этим спокойным крикам,
которыми она призывала на помощь членов своего клана.
-- Ах, да заткнись ты, наконец! Развоевалась! -- заорал Берт, схватив
ее за плечи и стараясь оттащить от Мери.
Следствием было то, что все четверо закачались на месте, а женщина
продолжала кричать. И когда в кустах послышался треск, в ее воплях появились
торжествующие нотки.
Вдруг Саксон увидела, что спокойные глаза Билла сверкнули стальным
блеском, и он стиснул руки женщины. Женщина отпустила Мери и, отброшенная
назад, оказалась на свободе. Но тут появился один из ее защитников. Он не
стал расспрашивать и вникать в суть дела: для него было достаточно, что его
знакомая, шатаясь, отступает от Билла и притом кричит от боли, скорее
воображаемой.
-- Это все ошибка, -- поспешно крикнул Билл, -- недоразумение,
приятель!..
Ирландец тяжело замахнулся. Билл, сразу же оборвав свои объяснения,
наклонился, -- и в ту минуту, когда подобный молоту кулак пронесся над его
головой, ударил противника левой рукой в челюсть. Огромный ирландец
повалился на бок и упал на край откоса. Едва он попытался встать на ноги,
как его настиг кулак Берта, и он покатился вниз по склону, хватаясь за
короткую скользкую траву.
Берт был страшен.
-- А это тебе, старая ведьма, получай! -- крикнул он и спихнул женщину
на предательский откос. Из кустов вынырнули еще трое.
Тем временем Билл поставил Саксон позади садового стола, который должен
был ей служить прикрытием. Мери, близкая к обмороку, хотела было за него
уцепиться, но он посадил ее на стол и толкнул к Саксон.
-- Ну-ка, идите сюда, вы, мразь! -- кричал Берт своим новым
противникам. Он был в азарте. Его черные глаза сверкали, обычно смуглое лицо
стало багровым, кровь так и кипела. -- Подходите, мерзавцы! Плевать нам на
всякие там Геттисберги! Мы вам покажем, что есть еще на свете американцы!
-- Заткни глотку! Мы не можем драться, с нами девушки! -- свирепо
зарычал на него Билл, не покидая своих позиций перед столом. Он обернулся к
трем защитникам, которые недоумевали, не найдя никого, кто бы нуждался в их
заступничестве.
-- Проваливайте отсюда, друзья. Мы не собираемся ссориться. Это
недоразумение. Мы в драке не участвуем. Понимаете?
Они все еще колебались. И Биллу, может быть, удалось бы уговорить их,
если бы именно в эту весьма неподходящую минуту скатившийся под откос
ирландец не появился снова: он с трудом полз вверх на четвереньках, и по его
лицу все еще текла кровь. Берт схватил его и снова швырнул вниз, а трое
пришедших с яростным криком бросились на Билла, который ударил одного
кулаком, затем переменил позицию, наклонился, ударил другого и снова
переменил позицию, прежде чем сделать третий выпад.
Удары, которые он обрушивал на своих противников, были беспощадны,
четки, метки, он наносил их по всем правилам искусства, усиливая их тяжестью
всего своего тела.
Саксон, неотрывно следившая за ним, в эти минуты узнала его с какой-то
новой стороны. Хотя сердце ее замирало от страха, но зрение оставалось
зорким, и она была поражена: в его глазах уже не было никакой глубины,
никакой светотени, они словно стали стеклянными -- жесткие, блестящие,
пустые, лишенные всякого выражения, кроме выражения суровой серьезности. У
Берта глаза сверкали безумием. В глазах ирландцев была злость и тоже
серьезность, но где-то светилась озорная радость по случаю лишней драки. В
глазах Билла радости не было. Казалось, он выполняет какую-то трудную работу
и твердо решил довести ее до конца, -- ничего другого не выражало это лицо,
совершенно непохожее на то, которое она видела перед собой в течение всего
дня. Все мальчишеское исчезло. Это был вполне зрелый человек, но какой-то
безвозрастной страшной зрелостью. Его лицо не было злобным, оно даже не было
безжалостным, -- на нем как бы застыло то же леденящее спокойствие, какое
было и в глазах. Ей вспомнились захватывающие рассказы матери о древних
саксах, и Билл показался ей одним из этих людей; где-то в глубине сознания
промелькнула тень длинной темной лодки -- нос ее напоминает клюв хищной
птицы, а в лодке какие-то рослые полуобнаженные мужчины в крылатых шлемах,
причем лицо одного удивительно напоминает лицо Билла. Она не выдумала, она
ощутила, она действительно увидела эту картину при помощи какого-то
непостижимого ясновидения... и тут же удивилась, что бой уже кончен. Он
продолжался всего несколько секунд. Берт приплясывал на самом краю
скользкого откоса и издевался над побежденными, которые беспомощно катились
вниз. Но Билл сразу призвал всех к порядку.
-- Ну, девушки, пойдемте, -- сказал он. -- А ты, Берт, опомнись. Надо
выбираться отсюда. Мы не можем биться с целым войском.
