Главная » 2021 » Декабрь » 4 » Очарованный странник. Николай Лесков. 004
01:13
Очарованный странник. Николай Лесков. 004

 ***

  А Бакшей и Чепкун так и рвутся, за нагайки хватаются.
   Степенный татарин и говорит им: "Подождите", -- и сам им эти нагайки подал: одну Чепкуну, а другую Бакшею, да ладошками хлопает тихо, раз, два и три... И только что он в третье хлопнул, как Бакшей стегнет изо всей силы Чепкуна нагайкою через плечо по голой спине, а Чепкун таким самым манером на ответ его. Да и пошли эдак один другого потчевать: в глаза друг другу глядят, ноги в ноги следками упираются и левые руки крепко жмут, а правыми с нагайками порются... Ух, как они знатно поролись! Один хорошо черкнет, а другой еще лучше. Глаза-то у обоих даже выстолбенели и левые руки замерли, а ни тот, ни другой не сдается.
   Я спрашиваю у моего знакомца:
   "Что же это, мол, у них, стало быть, вроде как господа на дуэль, что ли, выходят?"
   "Да, -- отвечает, -- тоже такой поединок, только это, -- говорит, -- не насчет чести, а чтобы не расходоваться".
   "И что же, -- говорю, -- они эдак могут друг друга долго сечь?"
   "А сколько им, -- говорит, -- похочется и сколько силы станет".
   А те все хлещутся, а в народе за них спор пошел: одни говорят: "Чепкун Бакшея перепорет", -- а другие спорят: "Бакшей Чепкуна перебьет", -- и кому хочется, об заклад держат -- те за Чепкуна, а те за Бакшея, кто на кого больше надеется. Поглядят им с познанием в глаза и в зубы, и на спины посмотрят, и по каким-то приметам понимают, кто надежнее, за того и держат. Человек, с которым я тут разговаривал, тоже из зрителей опытных был и стал сначала за Бакшея держать, а потом говорит:
   "Ах, квит, пропал мой двугривенный: Чепкун Бакшея собьет".
   А я говорю:
   "Почему то знать? Еще, мол, ничего не можно утвердить: оба еще ровно сидят".
   А тот мне отвечает:
   "Сидят-то, -- говорит, -- они еще оба ровно, да не одна в них повадка".
   "Что же, -- говорю, -- по моему мнению, Бакшей еще ярче стегает".
   "А вот то, -- отвечает, -- и плохо. Нет, пропал за него мой двугривенный: Чепкун его запорет".
   "Что это, -- думаю, -- такое за диковина: как он непонятно, этот мой знакомец, рассуждает? А ведь он же, -- размышляю, -- должно быть, в этом деле хорошо понимает практику, когда об заклад бьется!"
   И стало мне, знаете, очень любопытно, и я к этому знакомцу пристаю.
   "Скажи, -- говорю, -- милый человек, отчего ты теперь за Бакшея опасаешься?"
   А он говорит:
   "Экой ты пригородник глупый! ты гляди, -- говорит, -- какая у Бакшея спина".
   Я гляжу: ничего, спина этакая хорошая, мужественная, большая и пухлая, как подушка.
   "А видишь, -- говорит, -- как он бьет?"
   Гляжу, и вижу тоже, что бьет яростно, даже глаза на лоб выпялил, и так его как ударит, так сразу до крови и режет.
   "Ну, а теперь сообрази, как он нутрем действует?"
   "Что же, мол, такое нутрем?" -- я вижу одно, что сидит он прямо, и весь рот открыл, и воздух в себя шибко забирает.
   А мой знакомец и говорит:
   "Вот это-то и худо: спина велика, по ней весь удар просторно ложится; шибко бьет, запыхается, а в открытый рот дышит, он у себя воздухом все нутро пережжет".
   "Что же, -- спрашиваю, -- стало быть, Чепкун надежней?"
   "Непременно, -- отвечает, -- надежнее: видишь, он весь сухой, кости в одной коже держатся, а спиночка у него как лопата коробленая, по ней ни за что по всей удар не падет, а только местечками, а сам он, зри, как Бакшея спрохвала поливает, не частит, а с повадочкой, и плеть сразу не отхватывает, а под нею коже напухать дает. Вон она от этого, спина-то, у Бакшея вся и вздулась и как котел посинела, а крови нет, и вся боль у него теперь в теле стоит, а у Чепкуна на худой спине кожичка как на жареном поросенке трещит, прорывается, и оттого у него вся боль кровью сойдет, и он Бакшея запорет. Понимаешь ты это теперь?"
   "Теперь, -- говорю, -- понимаю, -- и точно, тут я всю эту азиатскую практику сразу понял и сильно ею заинтересовался: как в таком случае надо полезнее действовать?"
   "А еще самое главное, -- указует мой знакомец, -- замечай, -- говорит, -- как этот проклятый Чепкун хорошо мордой такту соблюдает; видишь: стегнет и на ответ сам вытерпит и соразмерно глазами хлопнет, -- это легче, чем пялить глаза, как Бакшей пялит, и Чепкун зубы стиснул и губы прикусил, это тоже легче, оттого что в нем через эту замкнутость излишнего горения внутри нет".
   Я все эти его любопытные приметы на ум взял и сам вглядываюсь и в Чепкуна и в Бакшея, и все мне стало и самому понятно, что Бакшей непременно свалится, потому что у него уже и глазища совсем обостолопели и губы веревочкой собрались и весь оскал открыли... И точно, глядим, Бакшей еще раз двадцать Чепкуна стеганул, и все раз от разу слабее, да вдруг бряк назад и левую Чепкунову руку выпустил, а своею правою все еще двигает, как будто бьет, но уже без памяти, совсем в обмороке. Ну, тот мой знакомый говорит: "Шабаш: пропал мой двугривенный". Тут все и татары заговорили, поздравляют Чепкуна, кричат:
   "Ай, башка Чепкун Емгурчеев, ай, умнай башка -- совсем пересек Бакшея, садись -- теперь твоя кобыла".
   И сам хан Джангар встал с кошмы и похаживает, а сам губами шлепает и тоже говорит:
   "Твоя, твоя, Чепкун, кобылица: садись, гони, на ней отдыхай".
   Чепкун и встал: кровь струит по спине, а ничего виду болезни не дает, положил кобылице на спину свой халат и бешмет, а сам на нее брюхом вскинулся и таким манером поехал, и мне опять скучно стало.
   "Вот, -- думаю, -- все это уже и окончилось, и мне опять про свое положение в голову полезет", -- а мне страх как не хотелось про это думать.
   Но только, спасибо, мой тот знакомый человек говорит мне:
   "Подожди, не уходи, тут непременно что-то еще будет".
   Я говорю:
   "Чему же еще быть? все кончено".
   "Нет, -- говорит, -- не кончено, ты смотри, -- говорит, -- как хан Джангар трубку жжет. Видишь, палит: это он непременно еще про себя что-нибудь думает, самое азиатское".
   Ну, а я себе думаю: "Ах, если еще что будет в этом самом роде, то уже было бы только кому за меня заложиться, а уже я не спущу!"      ***
  

6

   -- И что же вы изволите полагать? Все точно так и вышло, как мне желалось: хан Джангар трубку палит, а на него из чищобы гонит еще татарчонок, и уже этот не на такой кобылице, какую Чепкун с мировой у Бакшея взял, а караковый жеребенок, какого и описать нельзя. Если вы видали когда-нибудь, как по меже в хлебах птичка коростель бежит, -- по-нашему, по-орловски, дергач зовется: крыла он растопырит, а зад у него не как у прочих птиц, не распространяется по воздуху, а вниз висит и ноги книзу пустит, точно они ему не надобны, -- настоящее, выходит, будто он едет по воздуху. Вот и этот новый конь, на эту птицу подобно, точно не своей силой несся.
   Истинно не солгу скажу, что он даже не летел, а только земли за ним сзади прибавлялось. Я этакой легкости сроду не видал и не знал, как сего конька и ценить, на какие сокровища, и кому его обречь, какому королевичу, а уже тем паче никогда того не думал, чтобы этот конь мой стал.
   -- Как он ваш стал? -- перебили рассказчика удивленные слушатели.
   -- Так-с, мой, по всем правам мой, но только на одну минуту, а каким манером, извольте про это слушать, если угодно. Господа, по своему обыкновению, начали и на эту лошадь торговаться, и мой ремонтер, которому я дитя подарил, тоже встрял, а против них, точно ровня им, взялся татарин Савакирей, этакий коротыш, небольшой, но крепкий, верченый, голова бритая, словно точеная, и круглая, будто молодой кочешок крепенький, а рожа как морковь красная, и весь он будто огородина какая здоровая и свежая. Кричит: "Что, -- говорит, -- по-пустому карман терять нечего, клади кто хочет деньги за руки, сколько хан просит, и давай со мною пороться, кому конь достанется?"
   Господам, разумеется, это не пристало, и они от этого сейчас в сторону; да и где им с этим татарином сечься, он бы, поганый, их всех перебил. А у моего ремонтера тогда уже и денег-то не очень густо было, потому он в Пензе опять в карты проигрался, а лошадь ему, я вижу, хочется. Вот я его сзади дернул за рукав, да и говорю: так и так, мол, лишнего сулить не надо, а что хан требует, то дайте, а я с Савакиреем сяду потягаться на мировую. Он было не хотел, но я упросил, говорю:
   "Сделайте такую милость: мне хочется".
   Ну, так и сделали.
   -- Вы с этим татарином... что же, секли друг друга?
   -- Да-с, тоже таким манером попоролись на мировую, и жеребенок мне достался.
   -- Значит, вы татарина победили?
   -- Победил-с, не без труда, но пересилил его.
   -- Ведь это, должно быть, ужасная боль.
   -- Ммм... как вам сказать... Да, вначале есть-с; и даже очень чувствительно, особенно потому, что без привычки, и он, этот Савакирей, тоже имел сноровку на опух бить, чтобы кровь не спущать, но я против этого его тонкого искусства свою хитрую сноровку взял: как он меня хлобыснет, я сам под нагайкой спиною поддерну, и так приноровился, что сейчас шкурку себе и сорву, таким манером и обезопасился, и сам этого Савакирея запорол.
   -- Как запороли, неужто совершенно до смерти?
   -- Да-с, он через свое упорство да через политику так глупо себя допустил, что его больше и на свете не стало, -- отвечал добродушно и бесстрастно рассказчик и, видя, что слушатели все смотрят на него если не с ужасом, то с немым недоумением, как будто почувствовал необходимость пополнить свой рассказ пояснением.
   -- Видите, -- продолжал он, -- это стало не от меня, а от него, потому что он во всех Рынь-песках первый батырь считался и через эту амбицыю ни за что не хотел мне уступить, хотел благородно вытерпеть, чтобы позора через себя на азиатскую нацыю не положить, но сомлел, беднячок, и против меня не вытерпел, верно потому, что я в рот грош взял. Ужасно это помогает, и я все его грыз, чтобы боли не чувствовать, а для рассеянности мыслей в уме удары считал, так мне и ничего.
   -- И сколько же вы насчитали ударов? -- перебили рассказчика.
   -- А вот наверное этого сказать не могу-с, помню, что я сосчитал до двести до восемьдесят и два, а потом вдруг покачнуло меня вроде обморока, я и сбился на минуту и уже так, без счета пущал, но только Савакирей тут же вскоре последний разок на меня замахнулся, а уже ударить не мог, сам, как кукла, на меня вперед и упал: посмотрели, а он мертвый... Тьфу ты, дурак эдакий! до чего дотерпелся? Чуть я за него в острог не попал. Татарва -- те ничего: ну, убил и убил: на то такие были кондиции, потому что и он меня мог засечь, но свои, наши русские, даже досадно как этого не понимают, и взъелись. Я говорю:
   "Ну, вам что такого? что вам за надобность?"
   "Как, -- говорят, -- ведь ты азиата убил?"
   "Ну так что же, мол, такое, что я его убил? Ведь это дело любовное. А разве лучше было бы, если бы он меня засек?"
   -- "Он, -- говорят, -- тебя мог засечь, и ему ничего, потому что он иновер, а тебя, -- говорят, -- по христианству надо судить. Пойдем, -- говорят, -- в полицию".
   Ну, я себе думаю: "Ладно, братцы, судите ветра в поле"; а как, по-моему, полиция, нет ее ничего вреднее, то я сейчас шмыг за одного татарина, да за другого. Шепчу им:
   "Спасайте, князья: сами видели, все это было на честном бою..."
   Они сжались, и пошли меня друг за дружку перепихивать, и скрыли.
   -- То есть позвольте... как же они вас скрыли?
   -- Совсем я с ними бежал в их степи.
   -- В степи даже!
   -- Да-с, в самые Рынь-пески.
   -- И долго там провели?
   -- Целые десять лет: двадцати трех лет меня в Рынь-пески доставили, по тридцать четвертому году я оттуда назад убежал.
   -- Что же, вам понравилось или нет в степи жить?
   -- Нет-с; что же там может нравиться? скучно, и больше ничего; а только раньше уйти нельзя было.
   -- Отчего же: держали вас татары в яме или караулили?
   -- Нет-с, они добрые, они этого неблагородства со мною не допускали, чтобы в яму сажать или в колодки, а просто говорят: "Ты нам, Иван, будь приятель; мы, -- говорят, -- тебя очень любим, и ты с нами в степи живи и полезным человеком будь, -- коней нам лечи и бабам помогай".
   -- И вы лечили?
   -- Лечил; я так у них за лекаря и был, и самих их, и скотину всю, и коней, и овец, всего больше жен ихних, татарок, пользовал.
   -- Да вы разве умеете лечить?
   -- Как бы вам это сказать... Да ведь в этом какая же хитрость? Чем кто заболит -- я сабуру дам или калганного корня (*19), и пройдет, а сабуру у них много было, -- в Саратове один татарин целый мешок нашел и привез, да они до меня не знали, к чему его определить.
   -- И обжились вы с ними?
   -- Нет-с, постоянно назад стремился.
   -- И неужто никак нельзя было уйти от них?
   -- Нет-с, отчего же, если бы у меня ноги в своем виде оставались, так я, наверно, давно бы назад в отечество ушел.
   -- А у вас что же с ногами случилось?
   -- Подщетинен я был после первого раза.
   -- Как это?.. Извините, пожалуйста, мы не совсем понимаем, что это значит, что вы были подщетинены?
   -- Это у них самое обыкновенное средство: если они кого полюбят и удержать хотят, а тот тоскует или попытается бежать, то и сделают с ним, чтобы он не ушел. Так и мне, после того как я раз попробовал уходить, да сбился с дороги, они поймали меня и говорят: "Знаешь, Иван, ты, -- говорят, -- нам будь приятель, и чтобы ты опять не ушел от нас, мы тебе лучше пятки нарубим и малость щетинки туда пихнем"; ну и испортили мне таким манером ноги, так что все время на карачках ползал.
   -- Скажите, пожалуйста, как же они делают эту ужасную операцию?
   -- Очень просто-с: повалили меня на землю человек десять и говорят: "Ты кричи, Иван, погромче кричи, когда мы начнем резать: тебе тогда легче будет", -- и сверх меня сели, а один такой искусник из них в одну минуточку мне на подошвах шкурку подрезал да рубленой коневьей гривы туда засыпал и опять с этой подсыпкой шкурку завернул и стрункой зашил. После этого тут они меня, точно, ден несколько держали руки связавши, -- все боялись, чтобы я себе ран не вредил и щетинку гноем не вывел; а как шкурка зажила, и отпустили: "Теперь, -- говорят, -- здравствуй, Иван, теперь уже ты совсем наш приятель и от нас отсюда никуда не уйдешь".
   Я тогда только встал на ноги, да и бряк опять на землю: волос-то этот рубленый, что под шкурой в пятах зарос, так смертно больно в живое мясо кололся, что не только шагу ступить невозможно, а даже устоять на ногах средства нет. Сроду я не плакивал, а тут даже в голос заголосил.
   "Что же это, -- говорю, -- вы со мною, азиаты проклятые, устроили? Вы бы меня лучше, аспиды, совсем убили, чем этак целый век таким калекой быть, что ступить не могу".
   А они говорят:
   "Ничего, Иван, ничего, что ты по пустому делу обижаешься".
   "Какое же, -- говорю, -- это пустое дело, так человека испортить, да еще чтобы не обижаться?"
   "А ты, -- говорят, -- присноровись, прямо-то на следки не наступай, а раскорячком на косточках ходи".
   "Тьфу вы, подлецы!" -- думаю я себе и от них отвернулся и говорить не стал, и только порешил себе в своей голове, что лучше уже умру, а не стану, мол, по вашему совету раскорякою на щиколотках ходить; но потом полежал-полежал, -- скука смертная одолела, и стал присноравливаться и мало-помалу пошел на щиколотках ковылять. Но только они надо мной через это нимало не смеялись, а еще говорили:
   "Вот и хорошо, и хорошо, Иван, ходишь".
   -- Экое несчастие, и как же вы это пустились уходить и опять попались?
   -- Да невозможно-с; степь ровная, дорог нет, и есть хочется... Три дня шел, ослабел не хуже лиса, руками какую-то птицу поймал и сырую ее съел, а там опять голод, и воды нет... Как идти?.. Так и упал, а они отыскали меня и взяли и подщетинили.
   Некто из слушателей заметил по поводу этого подщетиниванья, что ведь это, должно быть, из рук вон неловко ходить на щиколотках.
   -- Попервоначалу даже очень нехорошо, -- отвечал Иван Северьяныч, -- да и потом хоть я изловчился, а все много пройти нельзя. Но только зато они, эта татарва, не стану лгать, обо мне с этих пор хорошо печалились.
   "Теперь, -- говорят, -- тебе, Иван, самому трудно быть, тебе ни воды принесть, ни что прочее для себя сготовить неловко. Бери, -- говорят, -- брат, себе теперь Наташу, -- мы тебе хорошую Наташу дадим, какую хочешь выбирай".
   Я говорю:
   "Что мне их выбирать: одна в них во всех польза. Давайте какую попало". Ну, они меня сейчас без спора и женили.
   -- Как! женили вас на татарке?
   -- Да-с, разумеется, на татарке. Сначала на одной, того самого Савакирея жене, которого я пересек, только она, эта татарка, вышла совсем мне не по вкусу: благая какая-то и все как будто очень меня боялась и нимало меня не веселила. По мужу, что ли, она скучала, или так к сердцу ей что-то подступало. Ну, так они заметили, что я ею стал отягощаться, и сейчас другую мне привели, эта маленькая была девочка, не более как всего годов тринадцати... Сказали мне:
   "Возьми, Иван, еще эту Наташу, эта будет утешнее".
   Я и взял.
   -- И что же: эта точно была для вас утешнее? -- спросили слушатели Ивана Северьяныча.
   -- Да, -- отвечал он, -- эта вышла неутешнее, только порою, бывало, веселит, а порою тем докучает, что балуется.
   -- Как же она баловалась?
   -- А разно... Как ей, бывало, вздумается; на колени, бывало, вскочит; либо спишь, а она с головы тюбетейку ногой скопнет да закинет куда попало, а сама смеется. Станешь на нее грозиться, а она хохочет, заливается, да, как русалка, бегать почнет, ну а мне ее на карачках не догнать -- шлепнешься, да и сам рассмеешься.
   -- А вы там, в степи, голову брили и носили тюбетейку?
   -- Брил-с.
   -- Для чего же это? верно, хотели нравиться вашим женам?
   -- Нет-с; больше для опрятности, потому что там бань нет.
   -- Таким образом, у вас, значит, зараз было две жены?
   -- Да-с, в этой степи две; а потом у другого хана, у Агашимолы, кой меня угонил от Отучева, мне еще две дали.
   -- Позвольте же, -- запытал опять один из слушателей, -- как же вас могли угнать?
   -- Подвохом-с. Я ведь из Пензы бежал с татарвою Чепкуна Емгурчеева и лет пять подряд жил в емгурчеевской орде, и тут съезжались к нему на радости все князья, и уланы, и ших-зады, и мало-зады, и бывал хан Джангяр и Бакшей Отучев.
   -- Это которого Чепкун сек?
   -- Да-с, тот самый.
   -- Как же это... Разве Бакшей на Чепкуна не сердился?
   -- За что же?
   -- За то, что он так порол его и лошадь у него отбил?
   -- Нет-с, они никогда за это друг на друга не сердятся: кто кого по любовному уговору перебьет, тот и получай, и больше ничего; а только хан Джангар мне, точно, один раз выговаривал... "Эх, -- говорит, -- Иван, эх, глупая твоя башка, Иван, зачем ты с Савакиреем за русского князя сечься сел, я, -- говорит, -- было хотел смеяться, как сам князь рубаха долой будет снимать".
   "Никогда бы, -- отвечаю ему, -- ты этого не дождал".
   "Отчего?"
   "Оттого, что наши князья, -- говорю, -- слабодушные и не мужественные, и сила их самая ничтожная".
   Он понял.
   "Я так, -- говорит, -- и видел, что из них, -- говорит, -- настоящих охотников нет, а все только если что хотят получить, так за деньги".
   "Это, мол, верно: они без денег ничего не могут". Ну, а Агашимола, он из дальней орды был, где-то над самым Каспием его косяки ходили, он очень лечиться любил и позвал меня свою ханшу попользовать и много голов скота за то Емгурчею обещал. Емгурчей меня к нему и отпустил: набрал я с собою сабуру и калганного корня и поехал с ним. А Агашимола как взял меня, да и гайда в сторону со всем кочем, восемь дней в сторону скакали.
   -- И вы верхом ехали?
   -- Верхом-с.
   -- А как же ваши ноги?
   -- А что же такое?
   -- Да волос-то рубленый, который у вас в пятках был, разве он вас не беспокоил?
   -- Ничего; это у них хорошо приноровлено: они эдак кого волосом подщетинят, тому хорошо ходить нельзя, а на коне такой подщетиненный человек еще лучше обыкновенного сидит, потому что-он, раскорякой ходючи, всегда ноги колесом привыкает держать и коня, как обручем, ими обтянет так, что ни за что его долой и не сбить.
   -- Ну и что же с вами далее было в новой степи у Агашимолы?
   -- Опять и еще жесточе погибал.
   -- Но не погибли?
   -- Нет-с, не погиб.
   -- Сделайте же милость, расскажите: что вы дальше у Агашимолы вытерпели.
   -- Извольте.                   ***
  

7

   -- Как Агашимолова татарва пригонили со мной на становище, так и гайда на другое, на новое место пошли и уже не выпустили меня.
   "Что, -- говорят, -- тебе там, Иван, с Емгурчеевыми жить, -- Емгурчей вор, ты с нами живи, мы тебя с охотой уважать будем и хороших Наташ тебе дадим. Там у тебя всего две Наташи было, а мы тебе больше дадим".
   Я отказался.
   "На что, -- говорю, -- мне их больше? мне больше не надо".
   "Нет, -- говорят, -- ты не понимаешь, больше Наташ лучше: они тебе больше Колек нарожают, все тебя тятькой кричать будут".
   "Ну, -- говорю, -- легко ли мне обязанность татарчат воспитывать. Кабы их крестить и причащать было кому, другое бы еще дело, а то что же: сколько я их ни умножу, все они ваши же будут, а не православные, да еще и обманывать мужиков станут, как вырастут". Так двух жен опять взял, а больше не принял, потому что если много баб, так они хоть и татарки, но ссорятся, поганые, и их надо постоянно учить.
   -- Ну-с, и что же, любили вы этих ваших новых жен?
   -- Как-с?
   -- Этих новых жен своих вы любили?
   -- Любить?.. Да, то есть вы про это? ничего, одна, что я от Агашимолы принял, была до меня услужлива, так я ее ничего... сожалел.
   -- А ту девочку, что прежде молоденькая-то такая у вас в женах была? она вам, верно, больше нравилась?
   -- Ничего; я и ее жалел.
   -- И скучали, наверно, по ней, когда вас из одной орды в другую украли?
   -- Нет; скучать не скучал.
   -- Но ведь у вас, верно, и там от тех от первых жен дети были?
   -- Как же-с, были: Савакиреева жена родила двух Колек да Наташку, да эта, маленькая, в пять лет шесть штук породила, потому что она двух Колек в один раз парою принесла.
   -- Позвольте, однако, спросить вас: почему вы их все так называете "Кольками" да "Наташками"?
   -- А это по-татарски. У них все если взрослый русский человек -- так Иван, а женщина -- Наташа, а мальчиков они Кольками кличут, так и моих жен, хоть они и татарки были, но по мне их все уже русскими числили и Наташками звали, а мальчишек Кольками. Однако все это, разумеется, только поверхностно, потому что они были без всех церковных таинств, и я их за своих детей не почитал.
   -- Как же не почитали за своих? почему же это так?
   -- Да что же их считать, когда они некрещеные-с и миром не мазаны.
   -- А чувства-то ваши родительские?
   -- Что же такое-с?
   -- Да неужто же вы этих детей нимало и не любили и не ласкали их никогда?
   -- Да ведь как их ласкать? Разумеется, если, бывало, когда один сидишь, а который-нибудь подбежит, ну ничего, по головке его рукой поведешь, погладишь и скажешь ему: "Ступай к матери", -- но только это редко доводилось, потому мне не до них было.
   -- А отчего же не до них: дела, что ли, у вас очень много было?
   -- Нет-с; дела никакого, а тосковал: очень домой в Россию хотелось.
   -- Так вы и в десять лет не привыкли к степям?
   -- Нет-с, домой хочется... тоска делалась. Особенно по вечерам, или даже когда среди дня стоит погода хорошая, жарынь, в стану тихо, вся татарва от зною попадает по шатрам и спит, а я подниму у своего шатра полочку и гляжу на степи... в одну сторону и в другую -- все одинаково... Знойный вид, жестокий; простор -- краю нет; травы, буйство; ковыль белый, пушистый, как серебряное море, волнуется, и по ветерку запах несет: овцой пахнет, а солнце обливает, жжет, и степи, словно жизни тягостной, нигде конца не предвидится, и тут глубине тоски дна нет... Зришь сам не знаешь куда, и вдруг пред тобой отколь ни возьмется обозначается монастырь или храм, и вспомнишь крещеную землю и заплачешь.
   Иван Северьяныч остановился, тяжело вздохнул от воспоминания и продолжал:
   -- Или еще того хуже было на солончаках над самым над Каспием: солнце рдеет, печет, и солончак блестит, и море блестит... Одурение от этого блеску даже хуже, чем от ковыля, делается, и не знаешь тогда, где себя, в какой части света числить, то есть жив ты или умер и в безнадежном аду за грехи мучишься. Там, где степь ковылистее, она все-таки радостней; там хоть по увалам кое-где изредка шалфей сизеет или мелкий полынь и чабрец пестрит белизну, а тут все одно блыщание... Там где-нибудь огонь палом по траве пойдет, -- суета поднимется: дрохвы летят, стрепеты, кулики степные, и охота на них затеется. Тудаков этих, или по-здешнему дрохвов, на конях заезжаем и длинными кнутьями засекаем; а там, гляди, надо и самим с конями от огня бежать... Все от этого развлечение. А потом по старому палу опять клубника засядет; птица на нее разная налетит, все больше мелочь этакая, и пойдет в воздухе чириканье... А потом еще где-нибудь и кустик встретишь: таволожка, дикий персичек или чилизник... (*20) И когда на восходе солнца туман росою садится, будто прохладой пахнет, и идут от растения запахи... Оно, разумеется, и при всем этом скучно, но все еще перенесть можно, но на солончаке не приведи господи никому долго побывать. Конь там одно время бывает доволен: он соль лижет и с нее много пьет и жиреет, но человеку там -- погибель. Живности даже никакой нет, только и есть, как на смех, одна малая птичка, красноустик, вроде нашей ласточки, самая непримечательная, а только у губок этакая оторочка красная. Зачем она к этим морским берегам летит -- не знаю, но как сесть ей постоянно здесь не на что, то она упадет на солончак, полежит на своей хлупи (*21) и, глядишь, опять схватилась и опять полетела, а ты и сего лишен, ибо крыльев нет, и ты снова здесь, и нет тебе ни смерти, ни живота, ни покаяния, а умрешь, так как барана тебя в соль положат, и лежи до конца света солониною. А еще и этого тошнее зимой на тюбеньке; снег малый, только чуть траву укроет и залубенит -- татары тогда все в юртах над огнем сидят, курят... И вот тут они со скуки тоже часто между собою порются. Тогда выйдешь, и глянуть не на что: кони нахохрятся и ходят свернувшись, худые такие, что только хвосты да гривы развеваются. Насилу ноги волочат и копытом снежный паст разгребают и мерзлую травку гложут, тем и питаются, -- это и называется тюбенькуют... Несносно. Только и рассеяния, что если замечают, что какой конь очень ослабел и тюбеньковать не может -- снегу копытом не пробивает и мерзлого корня зубом не достает, то такого сейчас в горло ножом колют и шкуру снимают, а мясо едят. Препоганое, однако, мясо: сладкое, все равно вроде как коровье вымя, но жесткое; от нужды, разумеется, ешь, а самого мутит. У меня, спасибо, одна жена умела еще коневьи ребра коптить: возьмет как есть коневье ребро, с мясом с обеих сторон, да в большую кишку всунет и над очагом выкоптит. Это еще ничего, сходнее есть можно, потому что оно, по крайней мере, запахом вроде ветчины отдает, но а на вкус все равно тоже поганое. И тут-то этакую гадость гложешь и вдруг вздумаешь: эх, а дома у нас теперь в деревне к празднику уток, мол, и гусей щипят, свиней режут, щи с зашеиной варят жирные-прежирные, и отец Илья, наш священник, добрый-предобрый старичок, теперь скоро пойдет он Христа славить, и с ним дьяки, попадьи и дьячихи идут, и с семинаристами, и все навеселе, а сам отец Илья много пить не может: в господском доме ему дворецкий рюмочку поднесет; в конторе тоже управитель с нянькой вышлет попотчует, отец Илья и раскиснет и ползет к нам на дворню, совсем чуть ножки волочит пьяненький: в первой с краю избе еще как-нибудь рюмочку прососет, а там уже более не может и все под ризой в бутылочку сливает. Так это все у него семейственно, даже в рассуждении кушанья, он если что посмачнее из съестного увидит, просит: "Дайте, -- говорит, -- мне в газетную бумажку, я с собой заверну". Ему обыкновенно скажут: "Нету, мол, батюшка, у нас газетной бумаги", -- он не сердится, а возьмет так просто и не завернувши своей попадейке передаст, и дальше столь же мирно пойдет. Ах, судари, как это все с детства памятное житье пойдет вспоминаться, и понапрет на душу, и станет вдруг загнетать на печенях, что где ты пропадаешь, ото всего этого счастия отлучен, и столько лет на духу не был, и живешь невенчанный, и умрешь неотпетый, и охватит тебя тоска, и... дождешься ночи, выползешь потихоньку за ставку, чтобы ни жены, ни дети и никто бы тебя из поганых но видал, и начнешь молиться... и молишься... так молишься, что даже снег инда под коленами протает и где слезы падали -- утром травку увидишь.
   Рассказчик умолк и поник головою. Его никто не тревожил; казалось, все были проникнуты уважением к святой скорби его последних воспоминаний; но прошла минута, и Иван Северьяныч сам вздохнул, как рукой махнул; снял с головы своей монастырский колпачок и, перекрестясь, молвил:
   -- А все прошло, слава богу!
   Мы дали ему немножко поотдохнуть и дерзнули на новые вопросы о том, как он, наш очарованный богатырь, выправил свои попорченные волосяною сечкою пятки и какими путями он убежал из татарской степи от своих Наташей и Колек и попал в монастырь?
   Иван Северьяныч удовлетворил это любопытство с полною откровенностью, изменять которой он, очевидно, был вовсе не способен.    

 Читать  дальше ...   

***

***

Примечания 

Очарованный странник. Николай Лесков. 001 

Очарованный странник. Николай Лесков. 002

Очарованный странник. Николай Лесков. 003

Очарованный странник. Николай Лесков. 004 

Очарованный странник. Николай Лесков. 005

Очарованный странник. Николай Лесков. 006 

Очарованный странник. Николай Лесков. 007

Очарованный странник. Николай Лесков. 008

Очарованный странник. Николай Лесков. 009

Очарованный странник. Николай Лесков. 010

Писатель Николай Семёнович Лесков

***

***

***

***

***

***

***

***

***

 Источник : http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_0029.shtml   Lib.ru/Классика:---

Очарованный странник. Николай Лесков. 

   Слушать :  https://audiobks.net/book/ocharovannyj-strannik

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

                

 

***

Яндекс.Метрика

***

***

 

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

013 Турклуб "ВЕРТИКАЛЬ"

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

019 На лодке, с вёслами

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

***

***

 

Мгновенья Жизни создают Любовь
Цемент тот важный, стройки Бытия
Чьи краски свежие волнуют вновь,
И шепчут, что живёшь не зря…

 Читать дальше... 

 ***

***

***

 http://svistuno-sergej.narod.ru/news/o_fizkulture_oko_vozrozhdenija/2015-05-09-260

 

http://svistuno-sergej.narod.ru/news/sustavy_pozvonichnik_i_fizkultura/2017-06-03-1386

 

http://svistuno-sergej.narod.ru/news/iz/2020-02-13-2839


http://svistuno-sergej.narod.ru/index/biografija_g_s_shatalovoj/0-71

***

***

***

***

Рогнеда, княжна полоцкая, ...одна из жён

*** 

 

...Ни одной женской судьбе не посвятили древнерусские летописцы столько сочувственных страниц, как полоцкой княжне - красавице Рогнеде. (ок. 960 — 1000).   Княжна Рогнеда жила в Полоцке вместе с отцом — князем Рогволодом, матерью и братьями. Знатное происхождение, могущественное положение и богатства отца, яркая внешность, неистребимое жизнелюбие и страстность великолепной Рогнеды — все, казалось, сулило ей любовь, преклонение, обожание, счастье. Но эти упования рухнули в одночасье. Вовлечённая бурных событий, прекрасная и гордая Рогнеда стала жертвой непримиримого политического столкновения и мужского соперничества двух родных братьев — Ярополка и Владимира Святославичей.     В последней трети Х века Рогволод, отец Рогнеды, был одним из самых влиятельных князей Древней Руси, о котором летописи сообщают, что он «держащю и владеющю и княжащю Полотьскую землю».

Полоцкая земля, которой вполне законно, по наследству, владел Рогволод, находилась в середине между Киевским и Новгородским княжествами — владениями Ярополка и Владимира. По Полоцкой земле проходил «великий путь«из варяг в греки» — торговая артерия., жизненно необходимая как для северо-западных, так и для южных областей Древней Руси.   Стремясь отнять друг у друга престол, братья-князья Святославичи искали союза с Рогволодом. Но не только политические и экономические соображения были тому причиной. Оба юных соперника желали взять в жены дочь полоцкого князя, прекрасную Рогнеду.

Первым к Рогволоду отправил своих послов сватать его дочь Рогнеду Ярополк. Ярополк был старшим сыном великого князя Святослава Игоревича. Перед своим последним дунайским походом Святослав дал ему стол в Киеве, среднему сыну Олегу выделил древлянскую землю со стольным городом Овручем, а младшего его сына Владимира, по совету Добрыни, выпросили себе новгородцы.  Через несколько лет после смерти отца между старшими братьями Святославичами началась борьба, в результате которой Олег погиб во время взятия киевлянами города Овруча.

Когда весть об этом пришла в Новгород, Добрыня, чтобы спасти своего юного племянника, четырнадцатилетнего княжича Владимира, бежал с ним за море.

Но уже через два года возмужавший Владимир вернулся в Новгород с варяжской дружиной, прогнал из города посадников Ярополка, объявив, что будет вести борьбу за великое княжение. Тогда же, прослышав о необычайной красоте дочери полоцкого князя Рогнеде, он решил отбить у Ярополка невесту. 

 ... Читать дальше »

***

***

***

***

***

 Радиостанция Джаз, лаунж и прочее   фоновое..."..."  

---

***

 

О книге - 

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев 

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Из НОВОСТЕЙ

Новости

Из свежих новостей - АРХИВ...

11 мая 2010

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 242 | Добавил: iwanserencky | Теги: рассказ, повесть, литература, классика, слово, Очарованный странник.Николай Лесков, текст, Николай Лесков, Очарованный странник, проза | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: