Главная » 2021 » Февраль » 26 » Малыш. Аркадий и Борис Стругацкие. 006
05:10
Малыш. Аркадий и Борис Стругацкие. 006

***

***

***

Глава 6. Нелюди и вопросы
Мы проработали всю ночь. В кают-компании был оборудован  импровизированный   диагностер с индикатором эмоций. Мы с Вандерхузе собрали его буквально из ничего. Приборчик получился маломощный, хилый, с безобразной чувствительностью, но кое-какие физиологические параметры он мерил более или менее удовлетворительно, а что касается индикатора, то фиксировал он у нас только три основные позиции: ярко  выраженные отрицательные эмоции (красная
лампочка на пульте), ярко выраженные положительные эмоции (зеленая  лампочка) и вся остальная эмоциональная гамма (белая лампочка). А что было делать? В медотсеке стоял прекрасный стационарный диагностер, но было совершенно ясно, что Малыш не согласится так, ни с того ни с сего, укладываться в матово-белый саркофаг с массивной герметической крышкой. В общем, к девяти часам мы кое-как
управились, и тут во весь рост встала проблема дежурства на посту <уас>.
Вандерхузе, как капитан корабля, отвечающий за безопасность, неприкосновенность и все такое прочее, категорически отказался отменить это дежурство. Майка, просидевшая на посту вторую половину ночи, естественно, льстила  себя  надеждой, что  уж она-то присутствовать при официальном визите будет непременно. Однако она была горько разочарована. Выяснилось, что квалифицированно работать на
диагностере может только Вандерхузе. Выяснилось дальше, что поддерживать в рабочем состоянии диагностер, в любую минуту рискующий потерять  настройку, могу  только я. И наконец, выяснилось, что Комов по каким-то своим высшим
ксенопсихологическим соображениям считал нежелательным присутствие женщины на первой беседе с Малышом. Короче говоря, бледная от бешенства Майка снова отправилась на пост, причем сохранивший полное хладнокровие Вандерхузе не
преминул проводить ее приемным раструбом диагностера, так что все  желающие могли убедиться: индикатор  эмоций действует - красная лампочка горела до тех пор, пока Майка не скрылась в коридоре. Впрочем, на посту <уас> можно было слышать, что говорится в кают-компании, через интерком с усилителем.
В девять пятнадцать по бортовому времени Комов вышел на середину  кают- компании и огляделся. Все было готово. Диагностер был  настроен  и  включен, на столе красовались блюда  со  сладостями, освещение было отрегулировано под
местный дневной свет.Комов коротко повторил инструкцию по поведению при контакте, включил регистрирующую аппаратуру и пригласил нас по местам. Мы  с Комовым уселись за стол напротив двери, Вандерхузе втиснулся за панель диагностера, и мы стали ждать.
Он явился в девять сорок по бортовому времени.
Он  остановился  в  дверях. Вцепившись  левой рукой в косяк и поджав правую ногу. Наверное, целую минуту он стоял так, разглядывая  нас  по  очереди  сквозь прорези своей мертвенной маски. Тишина была такая, что я слышал его дыхание - мерное, мощное, свободное, словно работал хорошо отлаженный механизм. Вблизи и при ярком свете он производил еще более странное впечатление. Все в нем было странным: и поза - по-человечески совершенно неестественная и вместе с
тем непринужденная, и блестящая, словно лаком покрытая зеленовато-голубая   кожа, и неприятная диспропорция в расположении мышц и сухожилий, и необычайно мощные коленные узлы, и удивительно узкие и длинные ступни ног. И то, что он оказался не таким уж маленьким - ростом с Майку. И то, что на пальцах левой руки у него не было ногтей. И то, что в правом кулаке он сжимал горсть свежих листьев.
Взгляд его остановился, наконец, на Вандерхузе. Он смотрел на  Вандерхузе так долго и так пристально, что мне пришла в голову дикая мысль: уж не догадывается ли Малыш о назначении диагностера, - а наш бравый капитан в конце концов с некоторой нервностью взбил согнутым пальцем свои бакенбарды и, вопреки инструкции, слегка поклонился.
- Феноменально! - громко и отчетливо произнес Малыш голосом Вандерхузе. На индикаторе затлела зеленая лампочка.
Капитан снова нервно взбил бакенбарды и искательно
улыбнулся. И тотчас  же лицо Малыша ожило. Вандерхузе был награжден целой серией ужасающих гримас, мгновенно сменявших друг друга. На лбу у Вандерхузе выступил холодный пот. Не знаю, чем бы все это кончилось, но тут Малыш отлепился наконец от косяка, скользнул вдоль стены и остановился возле экрана видеофона.
- Что это? - спросил он.
- Видеофон, - ответил Комов.
- Да, - сказал Малыш. - все движется, и ничего нет, изображения.
- Вот еда, - сообщил Комов. - хочешь поесть?
 - Еда  - отдельно? -  непонятно  спросил  Малыш и приблизился к столу. - это еда? Непохоже. Шарада.
- Непохоже на что?
- Непохоже на еду.
- Все-таки попробуй, - посоветовал Комов, придвигая к
нему блюдо с меренгами.
Тогда Малыш вдруг упал на колени, протянул руки и открыл рот. Мы  молчали, опешив. Малыш тоже не двигался,глаза его были закрыты. Это длилось всего несколько секунд, затем он вдруг мягко повалился на спину, сел и резким движением разбросал на полу перед собой смятые листья. По лицу   его  снова  пробежала ритмичная  рябь. Быстрыми  и какими-то очень точными касаниями пальцев он принялся передвигать листики, время от времени помогая себе ногой. Мы с Комовым, привстав с кресел и вытянув шеи, следили за ним. Листья словно сами собой укладывались в странный узор, несомненно правильный, но не вызывающий решительно никаких ассоциаций. На мгновение  Малыш застыл в неподвижности, и
вдруг снова одним  резким движением сгреб листья в кучку, лицо его замерло.
- Я понимаю, - объявил он, - это - ваша еда. Я так не ем.
- Смотри, как надо, - сказал Комов.
Он протянул руку, взял меренгу, нарочито медленным движением поднес  ее  ко рту, откусил осторожно и принялся демонстративно жевать. По мертвенному лицу Малыша пробежала судорога.
- Нельзя! - почти  крикнул он. - ничего нельзя брать руками в рот. Будет плохо!
- А ты попробуй, - снова предложил Комов, взглянул в сторону диагностера и осекся. - ты прав. Не надо. Что будем делать?
     Малыш   присел  на  левую  пятку  и  сочным  баритоном
произнес:
- Сверчок на печи. Чушь. Объясни мне снова: когда вы отсюда уходите?
- Сейчас объяснить трудно, - мягко ответил Комов. - нам очень, очень  нужно  узнать все о тебе.Ты ведь еще ничего о себе не рассказывал. Когда мы узнаем о тебе все,
мы уйдем, если ты захочешь.
- Ты знаешь обо мне все, - объявил Малыш голосом Комова. - ты знаешь, как я возник. Ты знаешь, как я сюда попал. Ты знаешь, зачем я к тебе пришел. Ты знаешь обо мне все.
У меня глаза на лоб полезли, а Комов как будто даже и не удивился.
- Почему ты думаешь, что я все это знаю? - спросил он спокойно.
 - Я размышлял. Я понял.
 - Это феноменально, - спокойно сказал Комов, - но это
не совсем верно. Я ничего не знаю о том, как ты здесь жил до меня.
- Вы уйдете сразу, когда узнаете обо мне все?
 - Да, если ты захочешь.
 - Тогда спрашивай, - сказал Малыш. - спрашивай быстро, потому что я тоже хочу тебя спросить.
Я взглянул на индикатор. Просто так взглянул. И мне стало не по себе.Только что там был нейтральный белый свет, а сейчас ярким рубиновым огнем горел сигнал
отрицательных эмоций. Я мельком заметил, что лицо у Вандерхузе встревожено.
- Сначала расскажи мне, - произнес Комов, - почему ты так долго прятался?
- Курвиспат, - отчетливо выговорил Малыш и пересел на правую пятку. - я  давно  знал, что люди придут снова. Я ждал, мне было плохо. Потом я увидел: люди пришли. Я стал размышлять и понял - если людям сказать, они уйдут, и тогда
будет хорошо. Обязательно  уйдут, но  я не знал - когда, людей четыре. Очень много. Даже один очень много. Но лучше, чем четыре. Я входил к одному и разговаривал ночью. Шарада. Тогда я подумал: один человек говорить не может. Я пришел к
четверым. Было очень весело, мы играли с изображениями, мы
бежали, как волна. Опять шарада. Вечером я увидел: один
сидит отдельно. Ты. Я подумал и понял: ты ждешь меня. Я
подошел. Чеширский кот! Вот как было.
Он говорил резко и отрывисто, голосом Комова, и только внесмысловые  слова  он  произносил  этим сочным незнакомым баритоном. Руки, пальцы его ни на секунду не оставались в покое, и сам  он  все время двигался, и движения его были
стремительны и неуловимо-плавны, он словно переливался из одной  позы  в другую. Фантастическое это было зрелище: привычные стены кают-компании, ванильный запах от пирожных, все  такое  домашнее, обычное  - только странный лиловатый свет и в этом свете на полу гибкое, плавное и стремительное
маленькое чудовище. И тревожный рубиновый огонек на пульте.
- Откуда ты знал, что  люди придут снова? - спросил Комов. - Я размышлял и понял.
- А может быть, кто-нибудь рассказал тебе?
- Кто? Камни? Солнце? Кусты? Я один. Я и мои изображения. Но они молчат. С ними можно только играть. Нет. Люди пришли и ушли. - он быстрым движением передвинул несколько листочков  на  полу. -  я  подумал и понял: они придут снова.
- А почему тебе было плохо?
- Потому что люди.
- Люди никогда никому  не  вредят. Люди хотят, чтобы всем вокруг было хорошо.
- Я знаю, - сказал Малыш. - я ведь уже говорил: люди уйдут, и будет хорошо.
- От каких действий людей тебе плохо?
- От всех. Они есть, или они могут прийти - это плохо, они уйдут навсегда - это хорошо.
Красный огонек на пульте буравил мне душу. Я не удержался и тихонько толкнул Комова ногой под столом.
- Откуда ты  узнал, что  если  людям сказать, то они уйдут? - спросил Комов, не обратив на меня внимания.
- Я знал: люди хотят, чтобы всем вокруг было хорошо.
- Но  как  ты  это  узнал? Ты же никогда не общался с людьми.
     - Я много размышлял. Долго не понимал. Потом понял.
     - Когда понял? Давно?
     - Нет, недавно. Когда ты ушел от озера, я поймал рыбу.
я очень удивился. Она почему-то умерла. Я стал размышлять и
понял, что вы обязательно уйдете, если вам сказать.
     Комов покусал нижнюю губу.
     - Я заснул  на  берегу  океана, - сказал он вдруг. -
когда я проснулся, то увидел: на мокром песке возле меня -
следы человеческих ног. Я поразмыслил и понял: пока я спал,
мимо меня  прошел  человек. Откуда я это узнал? Ведь я не
видел человека, я увидел только следы. Я размышлял: раньше
следов не было; теперь следы есть; значит, они появились,
пока я  спал. Это  человеческие следы - не следы волн, не
следы камня, который скатился  с горы. Значит, мимо меня
прошел человек. Пока я спал, мимо меня прошел человек. Так
размышляем мы. А как размышляешь ты? Вот прилетели люди. Ты
ничего о них не знаешь. Но ты поразмыслил и узнал, что они
обязательно улетят навсегда, если ты поговоришь с ними. Как
ты размышлял?
     Малыш долго  молчал  - минуты три. На лице и на груди
его вновь начался танец мускулов. Проворные пальцы двигали
и  перемещали  листья. Потом  он  отпихнул  листья ногой и
сказал громко сочным баритоном:
     - Это вопрос. По бим-бом-брамселям!
     Вандерхузе затравлено  кашлянул в своем углу, и Малыш
сейчас же поглядел на него.
     - Феноменально! - воскликнул он все тем же баритоном.
- я всегда хотел узнать: почему длинные волосы на щеках?
     Воцарилось молчание. И вдруг я увидел, как рубиновый
огонек погас и разгорелся изумрудный.
     - Ответьте ему, яков, - спокойно попросил Комов.
     - Гм... - сказал  Вандерхузе, порозовев. - как тебе
сказать, мой мальчик... - он машинально взбил бакенбарды. -
это красиво, это мне нравится... По-моему, это достаточное
обьяснение, как ты полагаешь?
     - Красиво... Нравится... -   повторил   Малыш. -
колокольчик! -  сказал  он  вдруг  нежно. -  нет, ты  не
обьяснил. Но так бывает. Почему только на щеках? Почему нет
на носу?
     - А   на   носу   некрасиво, -  наставительно  сказал
Вандерхузе. - и в рот попадают, когда ешь...
     - Правильно, - согласился Малыш. - но если на щеках, и
если идешь  через  кусты, то  должен  цепляться. Я всегда
цепляюсь волосами, хотя они у меня наверху.
     - Гм, - сказал Вандерхузе. - видишь ли, я редко хожу
через кусты.
     - Не ходи через кусты, - сказал Малыш. - будет больно.
сверчок на печи!
     Вандерхузе не нашелся, что ответить, но по всему видно
было, что  он  доволен. На  индикаторе  горел  изумрудный
огонек, Малыш явно  забыл  о  своих заботах, и наш бравый
капитан, очень   любивший   детей, несомненно  испытывал
определенное умиление. К тому же ему, кажется, льстило, что
его бакенбарды, служившие до сих пор только обьектом более
или  менее  плоских  острот, сыграли такую заметную роль в
ходе   контакта. Но  тут  наступила  моя  очередь. Малыш
неожиданно глянул мне в глаза и выпалил:
     - А ты?
     - Что  -  я? -  спросил  я, растерявшись, а  потому
агрессивно.
     Комов  немедленно  и с явным удовольствием пнул меня в
лодыжку.
     - У меня  вопрос  к  тебе, -  обьявил  Малыш. - тоже
всегда. Но  ты  боялся. Один  раз  чуть меня не погубил -
зашипел, заревел, ударил меня воздухом. Я бежал до самых
сопок. То большое, теплое, с огоньками, делает ровную землю
- что это?
     - Машины, - сказал я и откашлялся. - киберы.
     - Киберы, - повторил Малыш. - живые?
     - Нет, - сказал я. - это машины. Мы их сделали.
     - Сделали? Такое большое? И двигается? Феноменально.
но ведь они большие!
     - Бывают и больше, - сказал я.
     - Еще больше?
     - Гораздо  больше, -  сказал  Комов. -  больше, чем
айсберг.
     - И они тоже двигаются?
     - Нет, - сказал Комов. - но они размышляют.
     И    Комов    принялся    рассказывать, что   такое
кибернетические  машины. Мне  было  очень  трудно судить о
душевных движениях Малыша. Если исходить из предположения,
что   душевные   движения  его  так  или  иначе  выражались
движениями телесными, можно было считать, что Малыш сражен
наповал. Он  метался  по  кают-компании, словно  кот тома
сойера, хлебнувший болеутолителя. Когда Комов обьяснил ему,
почему моих киберов нельзя считать ни живыми, ни мертвыми,
он вскарабкался на потолок и бессильно повис там, прилипнув
к  пластику  ладонями  и  ступнями. Сообщение  о  машинах,
гигантских машинах, которые размышляют быстрее, чем люди,
считают быстрее, чем  люди, отвечают на вопросы в миллион
раз   быстрее, чем   люди, скрутило  Малыша  в  колобок,
развернуло, выбросило  в  коридор  и  через  секунду снова
швырнуло   к  нашим  ногам, шумно  дышащего, с  огромными
потемневшими  глазами, отчаянно  гримасничающего. Никогда
раньше  и никогда после не приходилось мне встречать такого
благодарного   слушателя. Изумрудная   лампа   на  пульте
индикатора  сияла, как  кошачий  глаз, а  Комов говорил и
говорил, точными, ясными, предельно  простыми  фразами,
ровным  размеренным  голосом  и  время  от времени вставлял
интригующие: "подробнее  об  этом мы поговорим позже" или:
"это на самом деле гораздо сложнее и интереснее, но ведь ты
пока еще не знаешь, что такое гемостатика".
     Едва Комов закончил, Малыш вскочил на кресло, обхватил
себя своими длинными жилистыми руками и спросил:
     - А можно  сделать  так, чтобы  я  говорил, а киберы
слушали?
     - Ты это уже сделал, - сказал я.
     Он  бесшумно, как  тень, упал на руки на стол передо
мной.
     - Когда?
     - Ты прыгал  перед  ними, и самый большой - его зовут
Том   -   останавливался  и  спрашивал  тебя, какие  будут
приказания.
     - Почему я не слышал вопроса?
     - Ты видел вопрос. Помнишь, там мигал красный огонек?
это был вопрос. Том задавал его по-своему.
     Малыш перелился на пол.
     - Феноменально! - тихо-тихо сказал он моим голосом. -
это игра. Феноменальная игра. Щелкунчик!
     - Что значит "щелкунчик"? - спросил вдруг Комов.
     - Не знаю, - сказал Малыш нетерпеливо. - просто слово.
приятно выговаривать. Ч-чеширский кот. Щ-щелкунчик.
     - А откуда ты знаешь эти слова?
     - Помню. Два   больших  ласковых  человека. Гораздо
больше, чем   вы... По  бим-бом-брамселям! Щелкунчик...
с-сверчок на печи. Мар-ри, мар-ри! Сверчок кушать хоч-чет!
     Честно   говоря, у  меня  мороз  пошел  по  коже, а
Вандерхузе  побледнел, и  бакенбарды  его  обвисли. Малыш
выкрикивал слова  сочным  баритоном: закрыть глаза - так и
видишь перед собой огромного, полного крови и радости жизни
человека, бесстрашного, сильного, доброго... Потом  в
интонации его что-то изменилось, и он тихонько пророкотал с
неизьяснимой нежностью:
     - Кошенька моя, ласонька... - и вдруг ласковым женским
голосом: - колокольчик!.. Опять мокренький...
     Он замолчал, постукивая себя пальцем по носу.
     - И ты все это помнишь? - слегка изменившимся голосом
произнес Комов.
     - Конечно, - сказал Малыш голосом Комова, - а ты разве
не помнишь все?
     - Нет, - сказал Комов.
     - Это потому, что ты  размышляешь  не так, как я, -
уверенно сказал Малыш. - я помню все. Все, что было вокруг
меня когда-нибудь, я уже не забуду. А когда забываю, надо
только поразмыслить  хорошенько, и все вспоминается. Если
тебе интересно обо мне, я потом расскажу. А сейчас ответь
мне: что вверху? Ты вчера сказал: звезды. Что такое звезды?
сверху падает вода. Иногда я не хочу, а она падает. Откуда
она? И откуда корабли? Очень много вопросов, я очень много
размышлял. Так много ответов, что ничего не понимаю. Нет,
не  так. Много  разных  ответов, и все они спутаны друг с
другом, как   листья... -  он  сбил  листья  на  полу  в
беспорядочную кучку. -  закрывают друг друга, мешают друг
другу. Ты ответишь?
     Комов принялся рассказывать, и Малыш опять заметался,
трепеща  от  возбуждения. У  меня  зарябило  в  глазах, я
зажмурился и стал думать, как же это аборигены не обьяснили
Малышу таких  простых вещей; и как это они исхитрились так
его   одурачить, что   он   даже   не  подозревал  об  их
существовании; и как это Малыш умудряется помнить так точно
все, что слышал во  младенчестве; и как это, в сущности,
страшно  -  особенно  то, что  он  ничего  не  понимает из
запомненного.
     Тут  Комов  вдруг  замолчал, в  нос мне ударил резкий
запах  нашатырного  спирта, и  я  открыл  глаза. Малыша в
кают-компании не  было, только  слабый, совсем прозрачный
фантом быстро  таял  над  горстью  рассыпанных  листьев. В
отдалении   слабо  чмокнула  перепонка  люка. Голос  Майки
обеспокоенно осведомился по интеркому:
     - Куда это он так почесал? Что-нибудь случилось?
     Я взглянул  на Комова. Комов с шелестом потирал руки,
задумчиво улыбаясь.
     - Да, -   проговорил   он. -   любопытная  картина
получается... Майя! - позвал он. - усы эти появлялись?
     - Восемь  штук, -  сказала  Майка. -  только  сейчас
пропали, а то торчали вдоль всего хребта... Причем, цветные
- желтые, зеленые... Я сделала несколько снимков.
     - Молодец, - похвалил Комов. - теперь имейте в виду,
Майя, при    следующей    встрече   обязательно   будете
присутствовать   вы... Яков, забирайте  регистрограммы,
пойдемте ко мне. А вы, Стась... - он встал и направился в
угол, где был  установлен блок видеофонографов. - вот вам
кассета, Стась, передайте все в экстренных импульсах прямо
в центр. Дубль я возьму себе, надо проанализировать... Где
я  тут  видел  проектор? А, вот  он. Я  думаю, в  нашем
распоряжении еще часа три-четыре, потом он снова придет...
да, Стась! Поглядите   заодно  радиограммы. Если  есть
что-нибудь стоящее... Только из центра, с базы или лично от
Горбовского или от мбога.
     - Вы меня просили, - сказал я, поднимаясь. - вам еще
надо поговорить с михаилом альбертовичем.
     - Ах, да! - лицо  Комова стало виноватым. - знаете,
Стась, это не совсем законно... Окажите любезность, выдайте
запись сразу по  двум каналам: не только в центр, но и на
базу, лично   и   конфиденциально   сидорову. Под   мою
ответственность.
     - Я и под свою могу, - проворчал я уже за дверью.
     Придя в  рубку, я вставил кассету в автомат, включил
передачу  и  просмотрел  радиограммы. На  этот раз их было
немного -  всего  три; видимо, центр  принял  меры. Одна
радиограмма была  из информатория и состояла из цифр, букв
греческого алфавита  и  значков, которые  я видел, только
когда регулировал печатающее устройство. Вторая радиограмма
была   из  центра: бадер  продолжал  настойчиво  требовать
предварительных  соображений  относительно других вероятных
зон   обитания  аборигенов, возможных  типов  предстоящего
контакта по  классификации  бюлова и тому подобное. Третья
радиограмма была с  базы, от сидорова: сидоров официально
запрашивал    Комова   о   порядке   доставки   заказанного
оборудования в  зону  контакта. Я пораскинул умом и решил,
что первая радиограмма Комову может понадобиться; третью не
передать  неудобно  перед  михаилом  альбертовичем; а  что
касается  бадера  -  пусть  пока  полежит. Какие  там  еще
предварительные соображения.
     Через полчаса  транслирующий автомат просигналил, что
передача закончена. Я вынул кассету, забрал две карточки с
радиограммами и отправился к Комову. Когда я вошел, Комов и
Вандерхузе сидели перед проектором. По экрану взад и вперед
молнией   проносился   Малыш, виднелись  наши  с  Комовым
напряженные физиономии. Вандерхузе сидел, весь подавшись к
экрану, поставив  локти  на  стол  и захватив бакенбарды в
сжатые кулаки.
     -... Резкое повышение  температуры, -  бубнил  он. -
доходит  до  сорока  трех  градусов... И  теперь  обратите
внимание на  энцефалограмму, Геннадий... Вот  она, волна
Петерса, снова появляется...
     На   столе   перед   ними   были   расстелены   рулоны
регистрограмм   нашего   диагностера, множество   рулонов
валялось на полу и на койке.
     - Ага... - задумчиво  говорил Комов, ведя пальцем по
регистрограмме. - ага... Минуточку, а здесь у нас что было?
- он остановил  проектор, повернулся, чтобы взять один из
рулонов, и   заметил   меня. -   да? -  сказал  он  с
неудовольствием.
     Я положил перед ним радиограммы.
     - Что это? -  спросил  он  нетерпеливо. - а... - он
пробежал радиограмму из информатория, усмехнулся и отбросил
ее в сторону. - все не то, - сказал он. - впрочем, откуда
им  знать... -  потом  он проглядел радиограмму сидорова и
поднял глаза на меня. - вы отправили ему?..
     - Да, - сказал я.
     - Хорошо, спасибо. Составьте   от   моего   имени
радиограмму, что оборудование  пока  не  нужно. Вплоть до
нового запроса.
     - Хорошо, - сказал я и вышел.
     Я  составил  и  отправил  радиограмму  на базу и решил
посмотреть, как  там  Майка. Мрачная  Майка  старательно
крутила верньеры. Насколько  я понял, она тренировалась в
наведении пушки на далеко разнесенные цели.
     - Безнадежное дело, - обьявила она, заметив меня. -
если все они одновременно в нас плюнут, нам каюк. Просто не
успеть.
     - Во-первых, можно увеличить телесный угол поражения,
- сказал я, подходя. - эффективность, конечно, уменьшится
порядка на три, на четыре, но зато можно охватить четверть
горизонта, расстояния здесь небольшие... А во-вторых, ты
действительно веришь, что в нас могут плюнуть?
     - А ты?
     - Да непохоже что-то...
     - А если непохоже, то чего ради я здесь сижу?
     Я опустился на пол возле ее кресла.
     - Честно говоря, не знаю, - сказал я. - все равно надо
вести  наблюдение. Раз  уж  планета оказалась биологически
активной, надо  выполнять  инструкцию. Сторожа-разведчика
ведь не разрешают выпускать...
     Мы помолчали.
     - Тебе его жалко? - спросила вдруг Майка.
     - Н-не знаю, - сказал я. - почему жалко? Я бы сказал -
жутко. А жалеть... Почему, собственно, я должен его жалеть?
он бодрый, живой... Совсем не жалкий.
     - Я не об этом. Не знаю, как это сформулировать... Вот
я  слушала, и  мне  тошно  делалось, как Комов себя с ним
держит. Ведь ему абсолютно наплевать на мальчишку...
     - Что  значит  -  наплевать? Комову  надо  установить
контакт. Он  проводит  определенную  стратегию... Ты ведь
понимаешь, что без Малыша в контакт нам не вступить...
     - Понимаю. От этого меня, наверное, и тошнит. Малыш-то
ничего не знает об аборигенах... Слепое орудие!
     - Ну, не знаю, -  сказал  я. -  по-моему, ты здесь
впадаешь в сентиментальность. Он ведь все-таки не человек.
он абориген. Мы  налаживаем с ним контакт. Для этого надо
преодолеть   какие-то   препятствия, разгадать   какие-то
загадки... Трезво надо  к  этому относиться, по-деловому.
чувства здесь ни при чем. Он ведь к нам тоже, прямо скажем,
любви не испытывает. И испытывать не может. В конце концов,
что такое контакт? Столкновение двух стратегий.
     - Ох, - сказала Майка. - скучно ты говоришь. Суконно.
тебе только программы составлять. Кибертехник.
     Я не обидился. Я видел, что Майке нечего возразить по
существу, и  я  чувствовал, что  ее  действительно что-то
мучает.
     - Опять у тебя предчувствия, - сказал я. - но ведь на
самом-то деле  ты  и сама прекрасно понимаешь, что Малыш -
это  единственная  ниточка, которая  связывает нас с этими
невидимками. Если мы Малышу не понравимся, если мы его не
завоюем...
     - Вот-вот, - прервала меня Майка. - в том-то и дело.
что бы  Комов  ни  говорил, как  бы он ни поступал, сразу
чувствуется: его интересует только одно - контакт. Все для
великой идеи вертикального прогресса!
     - А как надо? - спросил я.
     Она дернула плечом.
     - Не знаю. Может быть, как яков... Во всяком случае,
он   -   единственный   из   вас   -   говорил   с  Малышом
по-человечески.
     - Ну, знаешь, - сказал  я, несколько обидевшись, -
контакт на бакенбардном уровне - тоже, в общем...
     Мы   помолчали, дуясь   друг   на   друга. Майка  с
преувеличенным старанием крутила верньеры, нацеливая черное
перекрестие на заснеженные зубцы хребта.
     - В самом деле, Майка, - сказал я наконец. - ты что,
не хочешь, чтобы контакт состоялся?
     - Да  хочу, наверное, -  сказала  Майка  без всякого
энтузиазма. - ты же видел, я очень обрадовалась, когда мы
впервые поняли, что к чему... Но вот прослушала я эту вашу
беседу... Не знаю. Может быть, это потому, что я никогда не
участвовала в контактах... Я все не так себе представляла.
     - Нет, -  сказал  я. -  здесь  дело  не  в  этом. Я
догадываюсь, что с тобой происходит. Ты думаешь, что он -
человек...
     - Ты уже говорил это, - сказала Майка.
     - Нет, ты дослушай. Тебе все время бросается в глаза
человеческое. А ты  подойди  к этому с другой стороны. Не
будем  говорить  про  фантомы, про  мимикрию  - что у него
вообще наше? В какой-то степени общий облик, прямохождение.
ну, голосовые связки... Что еще? У него даже мускулатура не
наша, а уж это, казалось бы, прямо из ген... Тебя просто
сбивает с толку, что он умеет говорить. Действительно, он
великолепно говорит... Но и это ведь, в конце концов, не
наше! Никакой человек не способен научиться бегло говорить
за  четыре  часа. И  тут дело даже не в запасе слов - надо
освоить   интонации, фразеологию... Оборотень  это, если
хочешь знать! А не человек. Мастерская подделка. Подумай
только: помнить, что было  с тобой в грудном возрасте, а
может быть -  как знать! - и в утробе матери... Разве это
человеческое?.. Вот     ты     видела     когда-нибудь
роботов-андроидов? Не видела, конечно, а я видел.
     - Ну и что? - мрачно спросила Майка.
     - А то, что теоретически идеальный робот-андроид может
быть построен только из человека. Это будет сверхмыслитель,
это   будет  сверхсилач, сверхэмоционал, все  что  угодно
"сверх", в   том  числе  и  сверхчеловек, но  только  не
человек...
     - Ты, кажется, хочешь   сказать, что   аборигены
превратили   его  в  робота? -  проговорила  Майка, криво
улыбаясь.
     - Да нет  же, -  сказал я с досадой. - я только хочу
убедить тебя, что  все  человеческое  в нем случайно, это
просто  свойство  исходного  материала... И  что  не нужно
разводить вокруг  него  сантименты. Считай, что ты ведешь
переговоры с этими цветными усами...
     Майка   вдруг   схватила   меня  за  плечо  и  сказала
вполголоса:
     - Смотри, возвращается!
     Я привстал и  посмотрел на экран. От болота, прямо к
кораблю, быстро   семеня   ногами, во  весь  дух  чесала
скособоченная фигурка. Короткая черно-лиловая тень моталась
по  земле  перед  нею, грязный хохол на макушке отсвечивал
рыжим. Малыш возвращался, Малыш  спешил. Длинными своими
руками  он обнимал и прижимал к животу что-то вроде большой
плетеной  корзины, доверху  набитой  камнями. Тяжеленная,
должно быть, была корзина.
     Майка включила интерком.
     - Пост <уас> - Комову, - громко сказала она. - Малыш
приближается.
     - Понял вас, - сейчас же откликнулся Комов. - яков, по
местам... Попов, смените глумову на посту <уас>. Майя, в
кают-компанию.
     Майка нехотя поднялась.
     - Иди, иди, - сказал  я. - посмотри на него вблизи,
сосуд скорби.
     Она сердито  фыркнула и взбежала по трапу. Я занял ее
место. Малыш был уже совсем близко. Теперь он замедлил свой
бег  и  смотрел  на  корабль, и  снова  у  меня  появилось
ощущение, будто он глядит мне прямо в глаза.
     И  тут  я  увидел: над  хребтом, в серо-лиловом небе
возникли  из  ничего, словно  проявились, чудовищные  усы
чудовищных тараканов. Как и давеча, они медленно гнулись,
вздрагивали, сокращались. Я насчитал их шесть.
     - Пост <уас>! - окликнул меня Комов. - сколько усов на
горизонте?
     - Шесть, - ответил я. - три белых, два красных, один
зеленый.
     - Вот   видите, Яков, -  сказал  Комов, -  строгая
закономерность. Малыш к нам - усы наружу.
     Приглушенный голос Вандерхузе отозвался:
     - Отдаю должное вашей  проницательности, Геннадий, и
тем не менее дежурство полагаю пока обязательным.
     - Ваше право, - коротко сказал Комов. - Майя, садитесь
вот сюда...
     Я доложил:
     - Малыш скрылся в мертвом пространстве. Тащит с собой
здоровенную плетенку с камнями.
     - Понятно, - сказал Комов. - приготовились, коллеги!
     Я весь  обратился в слух и сильно вздрогнул, когда из
интеркома грянул рассыпчатый грохот. Я не сразу сообразил,
что это Малыш разом высыпал на пол свои булыжники. Я слышал
его мощное  дыхание, и вдруг совершенно младенческий голос
произнес:
     - Мам-ма!.. - и снова: - мам-ма...
     А затем раздался уже знакомый мне захлебывающийся плач
годовалого   младенца. По  старой  памяти  у  меня  что-то
сьежилось внутри, и  в  то же мгновение я понял, что это:
Малыш увидел Майку. Это продолжалось не больше полуминуты;
плач  оборвался, снова  загремели  камни, и  голос Комова
деловито произнес:
     - Вот вопрос. Почему  мне все интересно? Все вокруг.
почему у меня все время появляются вопросы? Ведь мне от них
нехорошо. Они  у  меня  чешутся. Много  вопросов. Десять
вопросов в  день, двадцать  вопросов  в  день. Я стараюсь
спастись: бегаю, целый  день  бегаю  или  плаваю, -  не
помогает. Тогда начинаю размышлять. Иногда приходит ответ.
это - удовольствие. Иногда приходят много ответов, не могу
выбрать. Это - неудовольствие. Иногда ответы не приходят.
это  -  беда. Очень  чешется. Ш-шарада. Сначала я думал,
вопросы идут изнутри. Но я поразмыслил и понял: все, что
идет  изнутри, должно  делать  мне  удовольствие. Значит,
вопросы идут снаружи? Правильно? Я размышляю, как ты. Но
тогда, где они лежат, где они висят, где их точка?
     Пауза. Потом снова раздался голос Комова - настоящего
Комова. Очень похоже, только настоящий Комов говорил не так
отрывисто, и голос  его  звучал  не  так  резко. В общем,
отличить было можно, если знаешь, в чем дело.
     - Я мог бы уже сейчас ответить на этот твой вопрос, -
медленно проговорил  Комов. - но я боюсь ошибиться. Боюсь
ответить неправильно или неточно. Когда я узнаю о тебе все,
я смогу ответить без ошибки.
     Пауза. Загремели  и  заскрипели по полу передвигаемые
камни.
     - Ф-фрагмент, - сказал Малыш. - вот еще вопрос. Откуда
берутся ответы? Ты меня заставил думать. Я всегда считал:
есть ответ -  это удовольствие, нет ответа - беда. Ты мне
рассказал, как размышляешь ты. Я вспоминал и вспомнил, что
я тоже часто так размышляю, и часто приходит ответ. Видно,
как он приходит. Так я делаю обьем для камней. Вот такой.
("корзину", - подсказал  Комов). Да, корзину. Один прут
цепляется за второй, второй - за третий, третий - дальше, и
получается... Корзина. Видно  -  как. Но  гораздо чаще я
размышляю, - снова  загремели камни, - и ответ получается
готовый. Есть  куча  прутьев, и  вдруг - готовая корзина.
почему?
     - И  на  этот  вопрос, -  сказал  Комов, -  я  смогу
ответить, только когда узнаю о тебе все.
     - Тогда узнавай! - потребовал Малыш. - узнавай скорее!
почему не узнаешь? Я  расскажу  сам. Был корабль, только
больше твоего, теперь он сьежился, а был очень большой. Это
ты знаешь сам. Потом было так.
     Из интеркома  донесся  раздирающий  хруст  и треск, и
сейчас  же  отчаянно, на  нестерпимо высокой ноте завизжал
ребенок. И  сквозь  этот  визг, сквозь  затихающий треск,
удары, звон бьющегося стекла прохрипел мужской задыхающийся
голос:
     - Мари... Мари... Ма... Ри...
     Ребенок кричал, надрываясь, и некоторое время ничего
больше  не  было  слышно. Потом  раздался  какой-то шорох,
сдавленный стон. Кто-то полз по полу, усеянному обломками и
осколками, что-то покатилось с дребезгом. До жути знакомый
женский голос простонал:
     - Шура... Где ты, Шура... Больно... Что случилось? Где
ты? Я ничего не вижу, Шура... Да отзовись же. Шура! Больно
как! Помоги мне, я ничего не вижу...
     И все это сквозь непрекращающийся крик младенца. Потом
женщина затихла, через некоторое время затих и младенец. Я
перевел дух и обнаружил, что кулаки у меня сжаты, а ногти
глубоко вонзились в ладони. Челюсти у меня онемели.
     - Так было  долго, -  сказал Малыш торжественно. - я
устал кричать. Я заснул. Когда я проснулся, было темно, как
раньше. Мне было холодно. Я хотел есть. Я так сильно хотел
есть и чтобы было тепло, что сделалось так.
     Целый  каскад  звуков хлынул из интеркома - совершенно
незнакомых   звуков. Ровное  нарастающее  гудение, частое
щелканье, какие-то гулы, похожие  на  эхо, басистое, на
пороге слышимости, бормотание; писк, скрип, зудение, медные
удары, потрескИвание... Это продолжалось долго, несколько
минут. Потом все разом  стихло, и Малыш, чуть задыхаясь,
сказал:
     - Нет. Так мне не рассказать. Так я буду рассказывать
столько времени, сколько я живу. Что делать?
     - И  тебя  накормили? Согрели  тебя? - спросил Комов
ровным голосом.
     - Стало так, как мне хотелось. И с тех пор всегда было
так, как мне хотелось. Пока не прилетел первый корабль.
     - А что это было? - спросил Комов, и, на мой взгляд,
очень удачно проимитировал звуковую кашу, которую мы только
что слышали.
     Пауза.
     - А, понимаю, - сказал Малыш. - ты совсем не умеешь,
но я тебя понял. Но я не могу ответить. Ведь у тебя самого
нет слова, чтобы назвать. А ты знаешь больше слов, чем я.
дай мне слова. Ты мне дал много ценных слов, но все не те.
     Пауза.
     - Какого это было цвета? - спросил Комов.
     - Никакого. Цвет -  это  когда смотришь глазами. Там
нельзя смотреть глазами.
     - Где - там?
     - У меня. Глубоко. В земле.
     - А как там на ощупь?
     - Прекрасно, -   сказал   Малыш. -   удовольствие.
ч-чеширский кот! У меня  лучше  всего. Так было, пока не
пришли люди.
     - Ты там спишь? - спросил Комов.
     - Я  там  все. Сплю, ем, размышляю. Только играю я
здесь, потому  что  люблю  глядеть  глазами. И  там тесно
играть. Как в воде, только еще теснее.
     - Но ведь в воде нельзя дышать, - сказал Комов.
     - Почему нельзя? Можно. И играть можно. Только тесно.
     Пауза.
     - Теперь ты все обо мне узнал? - осведомился Малыш.
     - Нет, - решительно сказал Комов. - ничего я о тебе не
узнал. Ты же видишь, у нас нет общих слов. Может быть, у
тебя есть свои слова?
     - Слова... -  медленно  повторил  Малыш. - это когда
двигается рот, а потом  слышно  ушами. Нет. Это только у
людей. Я знал, что  есть  слова, потому что я помню. По
бим-бом-брамселям. Что это такое? Я не знаю. Но теперь я
знаю, зачем многие слова. Раньше не знал. Было удовольствие
говорить. Игра.
     - Теперь  ты  знаешь, что  значит  слово  "океан", -
произнес Комов, -  но океан ты видел и раньше. Как ты его
называл?
     Пауза.
     - Я слушаю, - сказал Комов.
     - Что   ты  слушаешь? Зачем? Я  назвал. Так  нельзя
услышать. Это внутри.
     - Может быть, ты можешь показать? - сказал Комов. - у
тебя есть камни, прутья...
     - Камни и прутья  не  для  того, чтобы показывать, -
обьявил  Малыш, как  мне  показалось, сердито. - камни и
прутья - для того, чтобы размышлять. Если тяжелый вопрос -
камни и прутья. Если не знаешь, какой вопрос, - листья. Тут
много всяких вещей. Вода, лед - он хорошо тает, поэтому...
- Малыш помолчал. - нет слов, - сообщил он. - много всяких
вещей. Волосы... И много такого, для чего нет слова. Но это
там, у меня.
     Послышался    протяжный    тяжкий   вздох. По-моему,
Вандерхузе. Майка вдруг спросила:
     - А когда ты двигаешь лицом? Что это?
     - Мам-ма... - сказал Малыш нежным мяукающим голоском.
- лицо, руки, тело, - продолжал он голосом Майки, - это
тоже вещи  для  размышления. Этих  вещей много. Долго все
называть.
     Пауза.
     - Что делать? - спросил Малыш. - ты придумал?
     - Придумал, -  ответил  Комов. -  ты возьмешь меня к
себе. Я посмотрю и  сразу многое узнаю. Может быть, даже
все.
     - Об этом я размышлял, - сказал Малыш. - я знаю, что
ты хочешь ко мне. Я тоже хочу, но я не могу. Это вопрос!
когда я хочу, я все могу. Только не про людей. Я не хочу,
чтобы они были, а они есть. Я хочу, чтобы ты пришел ко мне,
но не могу. Люди - это беда.
     - Понимаю, -  сказал  Комов. - тогда я возьму тебя к
себе. Хочешь?
     - Куда?
     - К себе. Туда, откуда я пришел. На землю, где живут
все люди. Там  я тоже смогу узнать о тебе все, и довольно
быстро.
     - Но ведь это далеко, - проговорил Малыш. - или я тебя
не понял?
     - Да, это очень  далеко, -  сказал  Комов. - но мой
корабль...
     - Нет! - сказал Малыш. - ты не понимаешь. Я не могу
далеко. Я  не  могу даже просто далеко и уж совсем не могу
очень   далеко. Один  раз  я  играл  на  льдинах. Заснул.
проснулся  от  страха. Большой  страх, огромный. Я  даже
закричал. Фрагмент! Льдина  уплыла, и  я  видел  только
верхушки   гор. Я  подумал, что  океан  проглотил  землю.
конечно, я вернулся. Я очень захотел, и льдина сразу пошла
обратно к берегу. Но теперь я знаю, мне нельзя далеко. Я не
только боялся. Мне было худо. Как от голода, только гораздо
хуже. Нет, к тебе я не могу.
     - Ну, хорошо, -   произнес  Комов  натужно-веселым
голосом. - наверное, тебе надоело отвечать и рассказывать.
я знаю, что ты  любишь задавать вопросы. Задавай, я буду
отвечать.
     - Нет, - сказал Малыш. - у меня много вопросов к тебе.
почему  падает  камень? Что  такое  горячая  вода? Почему
пальцев десять, а чтобы считать, нужен всего один? Много
вопросов. Но я не буду сейчас спрашивать. Сейчас плохо. Ты
не можешь ко  мне, я  не  могу к тебе, слов нет. Значит,
узнать все про меня  ты  не можешь. Ш-шарада! Значит, не
можешь уйти. Я прошу тебя: думай, что делать. Если сам не
можешь  быстро  думать, пусть думают твои машины в миллион
раз    быстрее. Я   ухожу. Нельзя   размышлять, когда
разговариваешь. Размышляй быстрее, потому что мне хуже, чем
вчера. А вчера было хуже, чем позавчера.
     Загремел и покатился камень. Вандерхузе опять протяжно
и тяжко вздохнул. Я глазом не успел моргнуть, а Малыш уже
вихрем мчался  к  сопкам  через  строительную  площадку. Я
видел, как  он  проскочил  взлетную  полосу и вдруг исчез,
словно его и  не было. И в ту же секунду, как по команде,
исчезли разноцветные усы над хребтом.
     - Так, - сказал Комов. - ничего не поделаешь. Яков,
прошу вас, дайте радиограмму Сидорову, пусть доставит сюда
оборудование, я вижу, без ментоскопа мне не обойтись.
     - Хорошо, -  сказал  Вандерхузе. -  но  я  хотел  бы
обратить  ваше  внимание, Геннадий... За весь разговор на
индикаторе ни разу не зажегся зеленый огонь.
     - Я видел, - сказал Комов.
     - Но   ведь   это   не  просто  отрицательные  эмоции,
геннадий. Это ярко выраженные отрицательные эмоции...
     Ответа Комова я не расслышал.
     Я просидел  на  посту  весь вечер и половину ночи. Ни
вечером, ни ночью  Малыш больше не появлялся. Усы тоже не
появлялись. И Майка тоже.  
  Читать  дальше ... 
Источник : https://www.litmir.me/br/?b=35280&p=1
***

***

 

  Малыш. Аркадий и Борис Стругацкие. 001

  Малыш. Аркадий и Борис Стругацкие. 002

  Малыш. Аркадий и Борис Стругацкие. 003 

  Малыш. Аркадий и Борис Стругацкие. 004

  Малыш. Аркадий и Борис Стругацкие. 005

 

  Малыш. Аркадий и Борис Стругацкие. 008

  Малыш. Аркадий и Борис Стругацкие. 009 

   ... У Ефремова и Стругацких... ? 

***

***

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

 

 

***

Яндекс.Метрика

***

***

Обитаемый остров. Стругацкие

Под утро Максим вывел танк на шоссе и развернул носом на юг. Можно было  ехать, но он вылез из отсека управления, спрыгнул  на изломанный бетон и присел на краю кювета, вытирая травой  запачканные  руки. Он проработал  всю  ночь,  но  усталости  не  чувствовал. Аборигены
строили  прочно ... Читать дальше »

***

Поднятая целина.Михаил Шолохов 


   Открытое партийное собрание было назначено на шесть  часов  вечера... Читать дальше »

***

***

Алёшкино сердце. Михаил Шолохов

Два лета подряд засуха дочерна вылизывала мужицкие поля...Читать дальше »

---

***

 

 

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен...

Из живописи фантастической

Шахматист Волков

Шахматы в...

Обучение

О книге 

На празднике

Поэт 

Художник

Песнь

Из НОВОСТЕЙ

Новости

 Из свежих новостей - АРХИВ...

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

Просмотров: 107 | Добавил: iwanserencky | Теги: фантастика, научная фантастика, повесть, слово, Малыш, Стругацкие, проза, текст, Аркадий и Борис Стругацкие, Малыш. Аркадий и Борис Стругацкие | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: