Главная » 2022 » Март » 3 » Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 045. 7. ЛОТЕРЕЯ. 8.  МАЛАГА. 9.  ПИСЬМО Г-НА ДЕ БЕЗМО.
06:58
Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 045. 7. ЛОТЕРЕЯ. 8.  МАЛАГА. 9.  ПИСЬМО Г-НА ДЕ БЕЗМО.

---

 Глава 7.
 ЛОТЕРЕЯ

 В восемь часов вечера все общество собралось у королевы-матери.
 Анна Австрийская в парадном туалете, блистая остатками красоты и всеми средствами, которые кокетство может дать в искусные руки, скрывала, или, вернее, пыталась скрыть от толпы молодых придворных, окружавших ее и все еще восхищавшихся ею по причинам, указанным нами в предыдущей главе, явные разрушения, вызванные болезнью, от которой ей предстояло умереть через несколько лет.
 Нарядно и кокетливо одетая принцесса и королева, простая и естественная, как всегда, сидели подле Анны Австрийской и наперерыв старались привлечь к себе ее милостивое внимание.
 Придворные дамы соединились в целую армию, чтобы с большей силой и с большим успехом отражать задорные остроты молодых людей. Как батальон, выстроенный в каре, они помогали друг другу держать позицию и отбивать удары.
 Монтале, опытная в таких перестрелках, защищала весь строй перекрестным огнем по неприятелю.
 Де Сент-Эньян, в отчаянии от упорной, вызывающей холодности мадемуазель де Тонне-Шарант, старался выказывать ей равнодушие; но неодолимый блеск больших глаз красавицы каждый раз побеждал его, и он возвращался к ней с еще большей покорностью, на которую мадемуазель де Тонне-Шарант отвечала ему новыми дерзостями. Де Сент-Эньян не знал, какому святому молиться.
 Вокруг Лавальер уже начали увиваться придворные.
 Надеясь привлечь к себе взгляды Атенаис, де Сент-Эньян тоже подошел с почтительным поклоном к этой молодой девушке. Некоторые отсталые умы приняли этот простой маневр за желание противопоставить Луизу Атенаис.
 Но те, кто так думал, не видели сцены во время дождя и ничего не слышали о ней. Большинство же было прекрасно осведомлено о благосклонности короля к Лавальер, и молодая девушка уже привлекла к себе самых ловких и самых глупых.
 Первые угождали ей, говоря себе, как Монтень: «Что знаю я?» Вторые, говоря, как Рабле: «А может быть?» За ними пошли почти все, как во время охоты вся свора устремляется за пятью или шестью искусными ищейками, которые одни только чуют след зверя.
 Королева и принцесса, забывая о своем высоком положении, с чисто женским любопытством рассматривали туалеты своих фрейлин и приглашенных дам. Иными словами, они беспощадно критиковали их. Взгляды молодой королевы и принцессы одновременно остановились на Лавальер, вокруг которой, как мы сказали, толпилось много кавалеров. Принцесса была безжалостна.
 – Право, – сказала она, наклоняясь к королеве-матери, – если бы судьба была справедлива, она оказалась бы милостивой к этой бедняжке Лавальер.
 – Это невозможно, – отвечала с улыбкой королева-мать.
 – Почему же?
 – Билетов только двести, так что нельзя было внести в список всех придворных.
 – Значит, ее нет в нем?
 – Нет.
 – Как жаль! Она могла бы выиграть браслеты и продать их.
 – Продать? – воскликнула королева.
 – Ну да, и составить себе таким образом приданое, избавив себя от необходимости выйти замуж нищей, как это, наверное, случится.
 – Неужели? Вот бедняжка! – сказала королева-мать. – Значит, у нее нет туалетов?
 Она произнесла эти слова тоном женщины, никогда не знавшей недостатка в средствах.
 – Прости меня боже, но мне кажется, что она в той же юбке, в какой была утром на прогулке; ей удалось спасти ее благодаря заботам короля, укрывавшего ее во время дождя.
 Когда принцесса произносила эти слова, вошел король. Принцесса не заметила его появления, настолько она увлеклась злословием. Но она вдруг увидела, что Лавальер, стоявшая против галереи, смутилась и сказала несколько слов окружавшим ее придворным; те тотчас же отошли в сторону. И их движение привлекло глаза принцессы к входной двери. В этот момент капитан гвардии известил о появлении короля.
 Лавальер, которая до тех пор пристально смотрела на галерею, внезапно опустила глаза.
 Король был одет роскошно и со вкусом и разговаривал с принцем и герцогом де Роклором, шедшим справа и слева от него. Король подошел сначала к королевам, которым почтительно поклонился. Он поцеловал руку матери, сказал несколько комплиментов принцессе по поводу элегантности ее туалета и стал обходить собравшихся. Он поздоровался с Лавальер совершенно так же, как и с остальными. Затем его величество вернулся к матери и жене.
 Когда придворные увидели, что король обратился к молодой девушке лишь с самой банальной фразой, они тотчас же вывели отсюда свое заключение: они решили, что у короля было мимолетное увлечение и что это увлечение уже прошло.
 Следует, однако, заметить, что в числе придворных, окружавших Лавальер, находился г-н Фуке и его особая внимательность поддержала растерявшуюся молодую девушку. Г-н Фуке собирался поговорить с нею, но тут подошел г-н Кольбер и, отвесив Фуке поклон по всем правилам искусства, по-видимому, решил, в свою очередь завязать разговор с Лавальер. Фуке тотчас же отошел.
 Монтале и Маликорн пожирали глазами эту сцену, обмениваясь впечатлениями.
 Де Гиш, стоя в оконной нише, видел только принцессу. Но так как она часто останавливала свой взгляд на Лавальер, то глаза де Гиша тоже время от времени устремлялись в сторону фрейлины.
 Лавальер инстинктивно почувствовала на себе силу этих глаз, направляемых на нее с любопытством или с завистью. Ничто не приходило ей на помощь: ни сочувственное слово со стороны подруг, ни любовный взгляд на короля. Невозможно выразить, как страдала бедняжка.
 Королева-мать велела выдвинуть столик, на котором были разложены лотерейные билеты, и попросила г-жу де Мотвиль прочитать список избранных.
 Нечего и говорить, что список был составлен по всем правилам этикета: сначала шел король, потом королева-мать, потом королева, принц, принцесса и т.д. Все сердца трепетали во время этого чтения. Приглашенных было более трехсот. Каждый спрашивал себя, будет ли в списке его имя.
 Король слушал так же внимательно, как я остальные.
 Когда было произнесено последнее имя, он понял, что Лавальер среди них не было. Впрочем, это мог заметить каждый. Король покраснел, как всегда, когда что-нибудь досаждало ему.
 На лице кроткой и покорной Лавальер не выразилось ничего.
 Во время чтения король не спускал с нее глаз. И это успокаивало ее.
 Она была слишком счастлива, чтобы какая-нибудь другая мысль, кроме мысли о любви, могла проникнуть в ее ум или в ее сердце. Вознаграждая ее за это трогательное смирение нежными взглядами, король показывал девушке, что он понимает всю ее деликатность.
 Список был прочитан. Лица женщин, пропущенных или забытых, выражали разочарование. Маликорна тоже забыли внести в список, и его гримаса явно говорила Монтале: «Разве мы не сумеем урезонить фортуну, чтобы она впредь не забывала о нас?»
 «О, конечно», – отвечала тонкая улыбка мадемуазель Оры.
 Билеты были розданы по номерам. Прежде всего получил билет король, потом королева-мать, потом королева, потом принц, принцесса и т.д.
 После этого Анна Австрийская раскрыла мешочек из испанской кожи, в котором было двести перламутровых шариков с выгравированными на них номерами, и предложила самой младшей фрейлине вынуть оттуда один шарик.
 Все эти приготовления делались медленно, и присутствовавшие напряженно ждали, больше с жадностью, чем с любопытством.
 Де Сент-Эньян наклонился к уху мадемуазель де Тонне-Шарант.
 – У нас по билету, мадемуазель, – сказал он ей, – давайте соединим наши шансы. Если я выиграю, браслеты будут ваши; если выиграете вы, вы подарите мне один взгляд ваших чудных глазок.
 – Нет, – отвечала Атенаис, – браслеты будут ваши, если вы их выиграете. Каждый за себя.
 – Вы беспощадны, – вздохнул де Сент-Эньян, – я накажу вас за это четверостишием…
 – Тише, – перебила его Атенаис, – вы помешаете мне услышать, какой номер выиграл.
 – Номер первый, – произнесла девушка, вынувшая перламутровый шарик из мешочка.
 – Король! – вскрикнула королева-мать.
 – Король выиграл! – радостно повторила молодая королева.
 – Ваш сон сбылся, – с восторгом шепнула принцесса на ухо Анне Австрийской.
 Один король не выразил никаких признаков удовольствия Он только поблагодарил фортуну за ее благосклонность к нему, слегка поклонившись девушке, которая играла роль представительницы капризной богини. Получив из рук Анны Австрийской футляр с браслетами, король сказал под завистливый шепот всего собрания:
 – Так эти браслеты действительно красивы?
 – Взгляните, – отвечала Анна Австрийская, – и судите сами.
 Король посмотрел.
 – Да, – сказал он, – и какие чудесные камеи, какая отделка!
 – Какая отделка! – повторила принцесса.
 Королева Мария-Терезия с первого же взгляда поняла, что король не подарит ей браслетов; но так как он по-видимому, не собирался дарить их и принцессе, она была более или менее удовлетворена.
 Король сел.
 Наиболее приближенные к королю придворные один за другим подходили полюбоваться на драгоценность, которая вскоре с позволения короля стала переходить из рук в руки. Тотчас все знатоки и не знатоки стали издавать восхищенные восклицания и осыпать короля поздравлениями. Действительно, было от чего прийти в восторг; одни восхищались брильянтами, другие камеями.
 Дамы выражали явное нетерпение, видя, что подобное сокровище захвачено кавалерами.
 – Господа, господа, – сказал король, от которого ничего не укрылось, – право, можно подумать, что вы носите браслеты, как сабиняне. Вам пора уже вручить их дамам, которые, мне кажется, больше понимают в таких вещах, чем вы.
 Эти слова показались принцессе началом выполнения решения, принятого королем. К тому же ее счастливая уверенность подкреплялась взглядами королевы-матери.
 Придворный, державший браслеты в то мгновение, когда король бросил свое замечание, поспешно подал браслеты королеве Марии-Терезии, которая, хорошо зная, что они предназначаются не для нее, едва взглянула на них и отдала принцессе. Принцесса и особенно принц долго рассматривали браслеты жадными глазами. Потом принцесса передала драгоценность другим дамам, произнеся одно только слово, но с таким выражением, что оно стоило длинной фразы:
 – Великолепны!
 Дамы, получившие браслеты из рук принцессы, полюбовались ими и отправили их дальше.
 А в это время король спокойно разговаривал с де Гишем и Фуке. Вернее, не разговаривал, а слушал. Привыкнув к известным оборотам речи, король, подобно всем людям, обладающим бесспорной властью, схватывал из обращенных к нему фраз лишь те слова, которые заслуживали ответа. Что же касается его внимания, то оно было направлено в другую сторону. Оно двигалось вместе с его взглядом.
 Мадемуазель де Тонне-Шарант была последней в списке дам, участвовавших в лотерее. Поэтому она поместилась в конце шеренги, и после нее оставались только Монтале и Лавальер. Когда браслеты дошли до этих двух фрейлин, никто уже, казалось, не обращал на них внимания. Скромные руки, державшие в этот момент драгоценности, лишали их всякого значения.
 Монтале долго смотрела на браслеты, дрожа от радости, зависти и жадности. Она бы без колебаний предпочла брильянты камеям, стоимость – красоте. Поэтому с большим трудом передала она их своей соседке. Лавальер же бросила на них почти равнодушный взгляд.
 – Какие роскошные, какие великолепные браслеты! – воскликнула Монтале. – И ты не приходишь от них в восторг, Луиза? Право, ты не женщина!
 – Нет, я восхищена, – отвечала Лавальер с грустью. – Но зачем желать того, что не может нам принадлежать?
 Король, чуть наклонившись вперед и вытянув шею, внимательно прислушивался к словам Луизы. Едва затих ее голос, как он, весь сияющий, встал и, пройдя всю залу, приблизился к Лавальер.
 – Вы ошибаетесь, мадемуазель, – сказал он ей, – вы женщина, а всякая женщина имеет право на женские драгоценности.
 – О государь! – воскликнула Лавальер. – Значит, ваше величество совершенно не хочет верить в мою скромность?
 – Я верю, что вы украшены всеми добродетелями, мадемуазель, в том числе искренностью, и прошу вас откровенно сказать, как вы находите эти браслеты.
 – Они так прекрасны, государь, что могут быть поднесены только королеве.
 – Я в восторге от ваших слов, мадемуазель. Браслеты ваши, и король просит вас принять их.
 Лавальер почти с испугом протянула футляр королю, но тот мягко отстранил дрожащую руку Лавальер. Все замерли от удивления, воцарилась тишина. Однако королевы, не слышавшие этого разговора, не могли понять всего происходящего.
 Принцесса поманила к себе де Тонне-Шарант.
 – Боже мой, что за счастливица Лавальер, – воскликнула Атенаис, – король только что подарил ей браслеты!
 Принцесса до крови закусила губы. Молодая королева посмотрела на нее, потом на Лавальер и расхохоталась. Анна Австрийская сидела неподвижно, поглощенная зародившимися у нее подозрениями, и невыносимо страдала от боли в груди.
 Де Гиш, увидя бледность принцессы и поняв ее причину, поспешно вышел.
 Воспользовавшись общей суматохой, Маликорн подошел к Монтале и шепнул ей:
 – Ора, подле тебя наше счастье и наше будущее.
 – Да, – отвечала Монтале.
 И она нежно поцеловала Лавальер, которую охотно задушила бы.

 Глава 8.
 
МАЛАГА

 Во время этой долгой и жестокой борьбы страстей, разыгравшейся под кровом королевского дворца, один из наших героев, которым меньше всего следовало бы пренебрегать, находился, однако, в большом пренебрежении, был забыт и очень несчастен.
 Действительно, д'Артаньян, которого нужно назвать по имени, чтобы вспомнить о его существовании, – д'Артаньян не имел решительно ничего общего с этим блестящим и легкомысленным обществом. Пробыв с королем два дня в Фонтенбло, посмотрев пасторали и героекомические маскарады своего повелителя, мушкетер почувствовал, что это не может наполнить его жизнь.
 Он был окружен людьми, которые поминутно обращались к нему:
 – Как по-вашему, идет мне этот костюм, господин д'Артаньян?
 А он отвечал спокойным и насмешливым голосом:
 – По-моему, вы разряжены, как самая красивая обезьяна на Сен-Лоранской ярмарке.
 Это был обычный комплимент д'Артаньяна; волей-неволей приходилось довольствоваться им.
 Когда же его спрашивали:
 – Как вы оденетесь сегодня вечером, господин д'Артаньян?
 Он отвечал:
 – Наоборот, я разденусь.
 И все хохотали, даже дамы.
 Но, проведя таким образом два дня, мушкетер увидел, что в замке не происходит ничего серьезного и что король совершенно забыл или, по крайней мере, делал вид, что совершенно забыл, и Париж, и Сен-Манде, и Бель-Иль, что г-н Кольбер размышлял только об иллюминациях и фейерверках, что дамам предстояло, по крайней мере, еще целый месяц строить глазки и отвечать на нежные взоры.
 И д'Артаньян попросил у короля отпуск по семейным делам.
 В ту минуту, когда д'Артаньян обратился к королю с этой просьбой, Людовик ложился спать, утомленный танцами.
 – Вы хотите меня покинуть, господин д'Артаньян? – с удивлением спросил он.
 Людовик XIV никак не мог понять, чтобы кто-нибудь, имея счастье лицезреть его, был в силах расстаться с ним.
 – Государь, – сказал д'Артаньян – я уезжаю, потому что я вам не нужен. Ах, если бы я мог поддерживать вас во время танцев, тогда другое дело.
 – Но, дорогой д'Артаньян, – серьезно отвечал король, – кавалеров не поддерживают во время танцев.
 – Простите, – поклонился мушкетер, продолжая иронизировать, – право, я этого не знал.
 – Значит, вы не видели, как я танцую? – удивился король.
 – Видел; но я думал, что с каждым днем танцы будут исполняться все с большим жаром. Я ошибся, тем более мне здесь нечего делать. Государь, повторяю, я вам не нужен. Кроме того, если я понадоблюсь, ваше величество знаете, где меня найти.
 – Хорошо, – согласился король.
 И дал ему отпуск.
 Поэтому мы не станем искать д'Артаньяна в Фонтенбло, это было бы бесполезно, но, с позволения читателей, поедем прямо на Ломбардскую улицу, в лавку под вывеской «Золотой пестик», к нашему почтенному приятелю Планше.
 Восемь часов вечера, жарко; открыто одно-единственное окно в комнате на антресолях. Ноздри мушкетера щекочет запах пряностей, смешанный с менее экзотическим, но более едким, проникающим с улицы запахом навоза.
 Д'Артаньян устроился в громадном кресле, положив ноги на табурет, так что его туловище образует тупой угол. Его взгляд, обыкновенно проницательный и подвижный, теперь застыл. Д'Артаньян тупо глядит на кусочек голубого неба, виднеющийся в просвете между трубами. Этот лоскуток неба так мал, что его хватило бы только на починку мешков с чечевицей или бобами, которыми завалена лавка в нижнем этаже.
 Окаменевший в этой позе, д'Артаньян не похож больше на вояку, не похож и на придворного офицера; это просто буржуа, дремлющий от обеда до ужина, от ужина до отхода ко сну. Мозг его теперь так окостенел, что в нем не осталось места ни для одной мысли, материя всецело завладела духом и бдительно стережет, как бы под крышку черепа не пробрался контрабандой какой-нибудь обрывок мысли.
 Итак, был вечер; в лавках зажигались огни, а окна в верхних этажах закрывались; раздавались шаги сторожевого патруля.
 Д'Артаньян по-прежнему ничего не слышал и тупо смотрел на клочок неба. В двух шагах от него, в темноте, лежал на мешке Планше, подперев подбородок руками. Он смотрел на д'Артаньяна, который мечтал или спал с открытыми глазами.
 Наблюдения Планше длились уже долго.
 – Гм, гм… – проворчал он наконец.
 Д'Артаньян не шевельнулся. Тогда Планше понял, что нужно принять какие-то более радикальные меры. После зрелого размышления он нашел, что при настоящем положении вещей самое лучшее слезть с мешка на пол, что он и сделал, пробормотав при этом:
 – Болван! (Этим эпитетом он наградил самого себя).
 Но д'Артаньян, которому в своей жизни довелось слышать немало шумов, по-видимому, не обратил ни малейшего внимания на шум, произведенный Планше. Вдобавок огромная телега, нагруженная камнями, своим грохотом заглушила шум от этого падения. Однако Планше показалось, будто на лице мушкетера при слове «болван» промелькнула одобрительная улыбка.
 Планше осмелел и сказал:
 – Вы не спите, господин д'Артаньян?
 – Нет, Планше, я даже не сплю, – отвечал мушкетер.
 – Я в отчаянии от слова даже.
 – Почему? Ведь это самое обыкновенное слово.
 – Оно меня огорчает.
 – Объяснись, я тебя не понимаю.
 – Если вы говорите, что даже не спите, это значит, что вы не находите утешения даже в сне. Значит, вы как будто обращаетесь ко мне: «Планше, мне до смерти скучно».
 – Ты знаешь, Планше, что я никогда не скучаю.
 – Кроме сегодняшнего в вчерашнего дня.
 – Что ты!
 – Господин д'Артаньян, вот уже неделя, как вы приехали из Фонтенбло; вот уже неделя, как вы не командуете вашим отрядом и не выводите его на ученье. Вам не хватает треска мушкетов и грохота барабана. Я сам носил мушкет и понимаю вас.
 – Уверяю тебя, Планше, что я ничуть не скучаю, – отвечал д'Артаньян.
 – Так что же в таком случае вы делаете, лежа как мертвый?
 – Друг мой Планше, когда я участвовал, когда ты участвовал, когда все мы участвовали в осаде Ла-Рошели, в нашем лагере был араб, искусный стрелок из кулеврины. Это был смышленый малый, хотя и оливкового цвета.
 Так вот этот араб, поев или поработав, ложился, так, как я лежу в данную минуту, и курил какие-то волшебные листья в трубке с янтарным наконечником; если же какой-нибудь проходивший мимо офицер упрекал его за то, что он вечно дрыхнет, араб спокойно отвечал:
 «Лучше сидеть, чем стоять, лучше лежать, чем сидеть, лучше умереть, чем лежать».
 – Это был мрачный араб и по цвету кожи, и по изречениям, – промолвил Планше. – Я отлично его помню. Он с большим наслаждением рубил головы протестантов.
 – Совершенно верно, и бальзамировал их, когда они того стоили.
 – Да, и, бальзамируя их своими зельями, он был похож на корзинщика за работой.
 – Да, да, Планше, совершенно верно.
 – О, и у меня есть память!
 – Не сомневаюсь. Но что скажешь ты о его рассуждении?
 – С одной стороны, я нахожу его превосходным, а с другой – глупым.
 – Объяснись, Планше, объяснись.
 – Лучше сидеть, чем стоять, – да, это верно, когда устанешь, в некоторых обстоятельствах… (Планше лукаво улыбнулся.) Лучше лежать, чем сидеть; но последнее утверждение: лучше умереть, чем лежать, – я нахожу совершенно нелепым; я, безусловно, предпочитаю постель, и если вы не согласны со мною, то это доказывает только, что вы, как я уже имел честь сказать, смертельно скучаете.
 – Планше, ты знаешь господина Лафонтена?
 – Аптекаря на углу улицы Сен-Медерик?
 – Нет, баснописца.
 – А-а-а… «Ворона и лисица»?
 – Вот-вот. Я точь-в-точь его заяц.
 – Разве у него есть и заяц?
 – У него всякие звери.
 – Что же делает его заяц?
 – Раздумывает.
 – Вот как?
 – Планше, и я раздумываю, как заяц господина Лафонтена.
 – Вы думаете? – с тревогой спросил Планше.
 – Да. Твое жилище, Планше, достаточно уныло и толкает на размышления; надеюсь, ты согласен со мной?
 – Однако, сударь, у вас вид на улицу.
 – Черт возьми, как это весело!
 – А между тем, сударь, если бы ваша комната выходила во двор, вы скучали бы еще пуще… Нет, я хотел сказать: размышляли бы еще больше.
 – Ей-богу, не знаю, Планше!
 – Добро бы еще, – продолжал лавочник, – ваши мысли были похожи на те, что привели вас к реставрации Карла Второго.
 И Планше тихонько засмеялся.
 – Планше, друг мой, – упрекнул его д'Артаньян, – вы становитесь честолюбивы!
 – Разве нет другого короля, которого можно было бы посадить на трон, господин д'Артаньян? Разве нет другого Монка, которого можно было бы упрятать в тюрьму?
 – Нет, дорогой Планше. Все короли сидят на своих тронах… Может быть, впрочем, не так прочно, как я на этом кресле, но все-таки сидят.
 И д'Артаньян вздохнул.
 – Господин д'Артаньян, – сказал Планше, – вы огорчаете меня.
 – Ты очень добр, Планше.
 – У меня есть одно подозрение, да простит меня господь.
 – Какое?
 – Господин д'Артаньян, вы худеете.
 – О-о-о! – воскликнул д'Артаньян, ударяя себя в грудь, которая зазвенела, как пустая кираса. – Это невозможно, Планше.
 – Видите ли, – с чувством продолжал Планше, – так как вы худеете у меня…
 – Ну?
 – То я совершу что-нибудь страшное.
 – Как?
 – Да, да.
 – Что ж ты сделаешь, скажи!
 – Разыщу того, кто печалит вас.
 – Ну вот, теперь ты говоришь о каких-то печалям.
 – Да, у вас есть печаль.
 – Нет, Планше, нет.
 – Уверяю, что у вас есть печаль и от нее вы худеете.
 – Я худею? Ты уверен в этом?
 – На глазах… Малага!.. Если вы будете худеть и дальше, я возьму рапиру и проткну грудь господину д'Эрбле.
 – Что? – воскликнул д'Артаньян, подскочив на кресле. – Что вы сказали, Планше? Почему в вашей лавочке вдруг вспомнили господина д'Эрбле?
 – Хорошо, хорошо! Сердитесь, если вам угодно, проклинайте, если хотите, но – черт возьми! – я знаю то, что знаю.
 После этого второго выпада Планше д'Артаньян сел в такой позе, чтобы не упустить ни одного движения достойного бакалейщика, то есть облокотился на колени и вытянул шею по направлению к собеседнику.
 – Ну-ка, объяснись, – сказал он, – как мог ты произнести такое страшное кощунство, как мог ты поднять оружие на господина д'Эрбле, твоего прежнего господина, моего друга, духовное лицо, мушкетера, ставшего епископом?
 – Я поднял бы оружие на родного отца, когда вижу вас в таком состоянии.
 – Господин д'Эрбле – дворянин.
 – Мне все равно, будь он хоть трижды дворянин. Из-за него у вас черные мысли, вот что я знаю. А от черных мыслей худеют. Малага! Я не хочу, чтобы господин д'Артаньян исхудал у меня в доме.
 – Черные мысли из-за господина д'Эрбле? Объяснись, пожалуйста, объяснись.
 – Уже три ночи подряд вас мучает кошмар.
 – Меня?
 – Да, вас, и во сне вы повторяете: «Арамис, коварный Арамис!»
 – Я говорил это? – тревожно спросил д'Артаньян.
 – Говорили, честное слово!
 – Ну, так что же? Ведь ты знаешь поговорку, друг мой: всякий сон ложь.
 – Нет, нет! Вот уже три дня, как, возвращаясь домой, вы каждый раз спрашиваете: «Ты видел господина д'Эрбле?» или же: «Ты не получал писем на мое имя от господина д'Эрбле?»
 – Что же тут странного, если я интересуюсь своим дорогим другом? ухмыльнулся д'Артаньян.
 – Это, конечно, вполне естественно, но не до такой степени, чтобы из-за этого уменьшаться в объеме.
 – Планше, я потолстею, даю тебе честное слово.
 – Хорошо, сударь, принимаю ваше обещание, так как знаю, что ваше честное слово священно…
 – Мне больше не будет сниться Арамис.
 – Прекрасно!..
 – Я больше не буду спрашивать у тебя, получены ли письма от господина д'Эрбле.
 – Превосходно.
 – Но объясни мне одну вещь.
 – Говорите, сударь…
 – Я человек наблюдательный…
 – Я это отлично знаю…
 – Сейчас ты произносил странное ругательство… Я его никогда от тебя не слышал.
 – «Малага» – хотите вы сказать?
 – Да.
 – Я всегда так ругаюсь, с тех пор как стал лавочником.
 – Но ведь так называется сорт изюма.
 – Я ругаюсь так, когда я взбешен. Если я сказал «малага» – значит, я перестал владеть собой.
 – Но прежде я не слыхал от тебя ничего подобного.
 – Это правда, сударь. Меня научили.
 И, произнося эти слова, Планше подмигнул так хитро, что д'Артаньян внимательно взглянул на него.
 – Эге! – протянул он.
 Планше повторил:
 – Эге!
 – Вот как, вот как, господин Планше!
 – Ей-богу, сударь, – сказал Планше, – я не похож на вас, я не люблю предаваться размышлениям.
 – Напрасно.
 – Я хочу сказать – не люблю скучать, сударь.
 Жизнь так коротка, почему же ею не пользоваться?
 – О, да ты эпикуреец, Планше!
 – А почему же мне не быть им? Руки у меня ловкие, пишу ли я или отвешиваю сахар и пряности; ноги крепкие, танцую я или гуляю; желудок отменный, и ем хорошо и перевариваю; сердце не очень заскорузло… словом, сударь…
 – Словом, Планше?
 – Да вот… – протянул лавочник, потирая руки.
 Д'Артаньян положил ногу на ногу.
 – Планше, друг мой, вы меня огорошили. Вы предстаете предо мной в совершенно новом свете.
 Планше, польщенный до последней степени, продолжал потирать руки с такой силой, словно хотел стянуть с них кожу.
 – Значит, оттого, что я простой человек, вы считали меня болваном?
 – Браво, Планше, превосходное рассуждение.
 – Извольте следить за моей мыслью, сударь. Я сказал, – продолжал Планше. – что без наслаждений нет счастья на земле.
 – Совершенная правда, Планше! – перебил его д'Артаньян.
 – Но так как наслаждения – вещь далеко уж не такая обыкновенная, то ограничимся утешениями.
 – И ты утешаешься?
 – Именно.
 – Расскажи мне, как ты утешаешься.
 – Вступая в бой со скукой, я надеваю щит. До времени я терплю, но накануне того дня, когда мне кажется, что я начну скучать, я развлекаюсь.
 – И это вся твоя мудрость?
 – Вся.
 – Ты сам придумал это?
 – Сам.
 – Чудесно.
 – Что вы скажете по этому поводу?
 – Скажу, что ни одна философия в мире не сравнится с твоей.
 – Так последуйте моему примеру!
 – Соблазнительно. Лучшего я не хотел бы; но не все люди на один образец, и очень может быть, если бы я стал развлекаться, как ты советуешь, я страшно заскучал бы.
 – Сначала попробуйте.
 – Что же ты делаешь, скажи?
 – Вы заметили, что я по временам уезжаю?
 – Дорогой Планше, понимаешь, когда люди видятся почти каждый день и один исчезает, то это очень ощутительно для другого. Разве ты не чувствуешь моего отсутствия, когда я уезжаю из Парижа по делам?
 – Еще бы, я тогда словно тело без души.
 – Итак, у нас на этот счет нет разногласий. Продолжай!
 – А вы обратили внимание, когда я уезжаю?
 – Пятнадцатого и тридцатого каждого месяца.
 – И нахожусь в отсутствии?
 – Иногда два, иногда три, иногда четыре дня.
 – Что же, по-вашему, я делаю?
 – Собираешь деньги.
 – И по возвращении какое у меня, по-вашему, лицо?
 – Очень довольное.
 – Значит, вы заметили, что я тогда бываю очень доволен. И чему вы приписываете это довольство?
 – Тому, что твоя торговля шла хорошо, тому, что ты выгодно закупил рис, сливы, сахар, сушеные груши и патоку. У тебя всегда был очень живой характер, Планше, поэтому я нисколько не удивился, узнав, что ты занялся бакалейной торговлей. Ведь это самая живая и самая приятная торговля, и, занимаясь ею, постоянно имеешь дело с самыми ароматными плодами земли.
 – Хорошо сказано, сударь. Но вы ошибаетесь!
 – Неужели ошибаюсь?
 – Да, думая, что каждые две недели я уезжаю за деньгами или за покупками. Бог с вами, сударь, как вы могли подумать подобную вещь?
 И Планше так расхохотался, что у д'Артаньяна зародились большие сомнения насчет собственной проницательности.
 – Признаюсь, – улыбнулся мушкетер, – что ты гораздо хитрее, чем я думал.
 – Сударь, это правда.
 – Как правда?
 – Вероятно, правда, раз вы говорите; но поверьте, что это нисколько не уронило вас в моем мнении.
 – Я очень рад.
 – Ей-богу, вы человек гениальный. Когда дело касается войны, неожиданных решений, тактики и ловких ударов… О, короли ничто рядом с вами!
 Но когда речь идет о душевных и телесных радостях, о сладостях жизни, если можно так выразиться, – ах, сударь, гениальные люди никуда не годятся! Они – сами себе палачи.
 – Ей-богу, Планше, – сказал д'Артаньян, сгоравший от любопытства, ты меня страшно заинтересовал.
 – Вам уже не так скучно, не правда ли?
 – Я не скучал. Однако с тех пор, как ты начал говорить, мне стало гораздо веселее.
 – Отлично для начала! Я вас вылечу, ручаюсь вам.
 – Был бы очень рад.
 – Давайте попробуем?
 – Хоть сейчас.
 – Ладно. У вас есть здесь лошади?
 – Да, десять, двадцать, тридцать.
 – Так много не нужно. Хватит и двух.
 – Они в твоем распоряжении, Планше.
 – Прекрасно, я вас увезу.
 – Когда?
 – Завтра.
 – Куда?
 – Вы хотите знать слишком много.
 – Однако согласись, что мне нужно знать, куда я еду.
 – Вы любите деревню?
 – Не очень, Планше.
 – Значит, вы любите город?
 – Смотря по обстоятельствам.
 – Ну, так я отвезу вас в одно место, которое наполовину город, наполовину деревня.
 – Хорошо.
 – И там вам будет очень весело, я в этом уверен.
 – Прекрасно!
 – И – о чудо! – это то самое место, откуда вы только что бежали от скуки.
 – Я?
 – Да, вы смертельно скучали.
 – Значит, ты едешь в Фонтенбло?
 – Именно в Фонтенбло.
 – Боже мой, что же ты там будешь делать?
 В ответ на эти слова Планше лукаво подмигнул д'Артаньяну.
 – У тебя, злодей, есть там недвижимость?
 – О, домишко, сущая безделица! По там премило, честное слово.
 – Я еду в поместье, Планше! – воскликнул д'Артаньян.
 – Когда пожелаете?
 – А разве мы не условились на завтра?
 – Хорошо, завтра; к тому же завтра четырнадцатое число, то есть канун того дня, когда я боюсь соскучиться. Итак, решено?
 – Решено.
 – Вы дадите мне одну из ваших лошадей.
 – Лучшую.
 – Нет, я предпочел бы самую смирную; вы же знаете, я никогда не был хорошим наездником. А в лавке я окончательно отвык. И потом…
 – Потом?
 – Потом, – продолжал Планше, снова подмигивая, – я не хочу утомляться.
 – Почему? – решился спросить д'Артаньян.
 – Если бы я устал, какое было бы для меня веселье!
 С этими словами он поднялся с мешка кукурузы и стал потягиваться, довольно гармонично похрустывая всеми суставами.
 – Планше! Планше! – воскликнул д'Артаньян. – Я считаю, что сибаритам не угнаться за тобой! Ах, Планше! Видно, что мы еще не съели вместе пуда соли.
 – Почему же это, сударь?
 – Да ведь я еще не знаю тебя, – сказал д'Артаньян, – и теперь окончательно утверждаюсь в мысли, которая однажды мелькнула у меня в Булони, когда ты чуть не задушил Любена, лакея господина де Варда. Планше, твоя изобретательность неистощима.
 Планше самодовольно засмеялся, пожелал мушкетеру спокойной ночи и спустился в комнату за лавкой, которая служила ему спальней.
 Д'Артаньян снова сел в прежней позе, и его лицо, на мгновенье прояснившееся, стало еще более задумчивым. Он уже позабыл о сумасбродных выходках Планше.
 «Да, – сказал он себе, возвращаясь к мыслям, прерванным только что изложенным приятным разговором. – Да, все дело в следующем: 1) узнать, чего Безмо хотел от Арамиса; 2) узнать, почему нет вестей от Арамиса; 3) узнать, где Портос. Тут скрыта какая-то тайна. И, – продолжал д'Артаньян, – раз друзья ничего не сообщают мне, обратимся к помощи нашего бедного умишки. Сделаем все, что можно, черт побери, или малага, как говорит Планше».

 Глава 9.
 
ПИСЬМО Г-НА ДЕ БЕЗМО

 Для осуществления принятого решения д'Артаньян на следующее же утро отправился к г-ну де Безмо.
 В Бастилии в этот день производилась уборка: полировали и мыли пушки, скоблили лестницы; казалось, что тюремщики чистят даже ключи. Одни гарнизонные солдаты разгуливали по дворам под предлогом, что они достаточно чисты.
 Комендант Безмо принял д'Артаньяна с изысканной вежливостью, но был с ним так сдержан, что, несмотря на все старанья, д'Артаньяну не удалось выудить от него ни слова. Но чем сдержаннее был комендант, тем недоверчивее становился д'Артаньян. И ему показалось даже, что комендант действует так по какому-то недавно полученному приказанию.
 В Пале-Рояле Безмо вел себя с д'Артаньяном совсем иначе. Он не был тем холодным и непроницаемым человеком, каким казался в Бастилии.
 Когда д'Артаньян вздумал завести речь о денежных затруднениях, заставивших Безмо отыскивать Арамиса и побудивших коменданта к разговорчивости в тот вечер, Безмо сослался на распоряжение, которое ему нужно было отдать в тюрьме, и так долго заставил д'Артаньяна скучать в одиночестве, что наш мушкетер, отчаявшись вытянуть у него еще что-нибудь, не дождался его возвращения и ушел.
 Но у д'Артаньяна зародились подозрения, а в таких случаях ум его не дремал. Как кошка среди четвероногих, так и д'Артаньян среди людей был живым воплощением тревоги и нетерпения. Встревоженная кошка так же не способна оставаться на месте, как шелковинка, колеблемая ветром. Кошка, подстерегающая мышь, замирает на своем наблюдательном посту, и ни голод, ни жажда не способны заставить ее тронуться с места.
 Горевший нетерпением д'Артаньян вдруг стряхнул с себя это чувство, как слишком тяжелый плащ. Он пришел к убеждению, что от него скрывают как раз то, что ему важно знать. Развивая свои мысли, он решил далее, что Безмо не преминет сообщить Арамису о только что нанесенном визите, если Арамис действительно дал ему какое-нибудь предписание. Так и случилось.
 Не успел еще Безмо вернуться из тюрьмы, как д'Артаньян спрятался в засаду возле улицы Пти-Мюск, откуда видно было всех выходящих из Бастилии. Пробыв около часа в тени навеса возле гостиницы «Золотая борона», д'Артаньян увидел наконец, как из тюрьмы вышел солдат.
 Это было как раз то, чего он желал. Каждый сторож, каждый тюремщик Бастилии имел свои выходные дни, даже часы, потому что никому из них не позволялось жить в крепости и приводить туда своих жен. Они могли выходить, следовательно, не возбуждая любопытства.
 Но стоявших там солдат запирали на сутки, это всем было известно, и д'Артаньяну лучше, чем другим. Такие солдаты могли выходить в форме только по особому приказанию, по срочному делу.
 Итак, из Бастилии показался солдат и пошел медленно-медленно, с видом счастливого смертного, который, вместо караула в несносной кордегардии или на не менее скучном бастионе, неожиданно получает свободу и возможность прогуляться, причем эти два удовольствия сочетаются у него с исполнением служебного поручения. Солдат направился к предместью Сент-Антуан, упиваясь свежим воздухом, солнцем и поглядывая на женщин.
 Д'Артаньян издали стал следить за ним. Его намерения еще не определились.
 – Прежде всего нужно посмотреть в лицо этого простака. Увидев человека, легче судить о нем.
 Д'Артаньян ускорил шаг и без труда обогнал солдата. Он не только разглядел его смышленое и решительное лицо, но заметил также, что у него был довольно-таки красный нос.
 «Малый любит выпить», – мелькнуло у него в голове.
 Одновременно с красным носом ему бросился в глаза сложенный лист белой бумаги за поясом солдата.
 «Отлично, у него есть письмо, – продолжал рассуждать д'Артаньян. Солдат, должно быть, очень рад, что на него пал выбор господина Безмо.
 Он не продаст послания».
 Пока д'Артаньян досадовал на – это обстоятельство, солдат продолжал шагать по направлению к Сент-Антуанскому предместью.
 «Он, конечно, направляется в Сен-Манде, – решил мушкетер, – и я не узнаю, что в этом письме…»
 Было от чего потерять голову.
 «Если бы я был в форме, – сказал д'Артаньян, – я велел бы задержать молодца вместе с письмом. Первый же патруль помог бы мне. Но, черт возьми, не стану же я объявлять своего имени ради подобного подвига! Напоить его? Но у него родятся подозрения, и я сам, чего доброго, опьянею… Ах, прах побери, какой же я стал безмозглый! Напасть на несчастного, обезоружить его, убить из-за письма? На это можно было бы пойти, если бы дело шло о письме королевы к лорду или о письме кардинала к королеве. Но боже мой, из-за жалких интриг господ Арамиса и Фуке против господина Кольбера погубить человеческую жизнь! Нет, это не стоит даже десяти экю!»
 Так он философствовал, грызя ногти и кусая усы, и вдруг увидел небольшую группу полицейских с комиссаром. Они вели человека красивой наружности, отбивавшегося от них изо всех сил. Полицейские изорвали на нем платье и тащили его. Арестованный требовал, чтобы с ним обращались вежливо, заявляя, что он дворянин.
 Завидя нашего посыльного, бедняга крикнул:
 – Эй, солдат, сюда!
 Солдат подошел к арестованному; вокруг полицейских собиралась толпа.
 В эту минуту у д'Артаньяна родилась мысль. Это была первая его мысль, и, как читатель увидит, неплохая.
 Дворянин стал рассказывать солдату, что его захватили в одном доме как вора, тогда как на самом деле он был любовником хозяйки; курьер выразил ему сочувствие и стал утешать его, давая советы со всей серьезностью, какую французский солдат вкладывает в свои слова, когда дело касается самолюбия и духа корпорации. Д'Артаньян подкрался к солдату, тесно окруженному толпой, и ловко вытащил у него бумагу из-за пояса. Так как в этот момент дворянин в разорванной одежде тянул солдата в свою сторону, а комиссар дергал дворянина к себе, то д'Артаньян овладел письмом без малейшей помехи.
 Он отошел шагов на десять за угол и прочел адрес:
  «Господину дю Валлону у г-на Фуке, в Сен-Манде». 
 – Отлично, – сказал д'Артаньян.
 И, не разрывая конверта, он вскрыл его и вытащил сложенный вчетверо лист, на котором стояли нижеследующие слова:
  «Дорогой дю Валлон. Благоволите передать г-ну д'Эрбле, что он приходил в Бастилию и расспрашивал. 
  Преданный вам де Безмо». 
 – Ну, теперь все ясно! – воскликнул д'Артаньян. – Портос с ними заодно.
 Узнав то, что ему было нужно, мушкетер подумал:
 – Черт возьми! Бедному солдатику достанется от Безмо за мою проделку… Если он вернется без письма… Что ему будет? В сущности, мне вовсе не нужно это письмо; когда яйцо съедено, зачем скорлупа?
 Д'Артаньян увидел, что комиссар и полицейские убедили солдата не вмешиваться и повели арестованного дальше. Посланца Безмо по-прежнему окружала толпа.
 Д'Артаньян замешался в самую гущу, незаметно уронил письмо и поспешно удалился. Наконец солдат снова двинулся в путь по направлению к Сен-Манде, продолжая думать о дворянине, который просил его заступничества.
 Вдруг он вспомнил о поручении, взглянул на пояс и увидел, что письма нет. Его отчаянный крик доставил удовольствие д'Артаньяну.
 Бедняга принялся оглядываться с выражением ужаса на лице и наконец на расстоянии двадцати шагов от себя заметил желанный конверт. Он устремился к нему, как сокол бросается на добычу. Правда, конверт немного запылился и помялся, но письмо все же было найдено.
 Д'Артаньян заметил, что сломанная печать очень обеспокоила солдата.
 Однако он, по-видимому, утешился в конце концов и снова сунул бумагу за пояс.
 «Ступай, – мысленно напутствовал его д'Артаньян, – у меня теперь довольно времени; можешь опередить меня. Должно быть, Арамиса нет в Париже, раз Безмо пишет Портосу. Милый Портос, как приятно повидаться с ним… и побеседовать», – так заключил свои размышления гасконец.
 И, соразмеряя свои шаги с шагами солдата, мушкетер решил явиться к г-ну Фуке через четверть часа после солдата.

   Читать   дальше   ...   

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Читать - Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 001 - с начала...

------ Слушать аудиокнигу  Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя :    https://akniga.xyz/22782-vikont-de-brazhelon-ili-desjat-let-spustja-djuma-aleksandr.html       ===

***


---

Источник :  https://librebook.me/the_vicomte_of_bragelonne__ten_years_later  ===

***

 Три мушкетёра

---

Двадцать лет спустя

---

---

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика 

---

***

***

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

013 Турклуб "ВЕРТИКАЛЬ"

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

019 На лодке, с вёслами

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

---

 

Жил-был Король,
На шахматной доске.
Познал потери боль,
В ударах по судьбе…

Жил-был Король

Иван Серенький

***   

---

О книге -

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Из НОВОСТЕЙ

Новости

Из свежих новостей - АРХИВ...

11 мая 2010

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 81 | Добавил: iwanserencky | Теги: Европа, история, трилогия, общество, текст, франция, писатель Александр Дюма, 17 век, проза, слово, люди, человек, Виконт де Бражелон. Александр Дюма, Александр Дюма, классика, Роман, из интернета, Виконт де Бражелон | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: