Главная » 2022 » Март » 2 » Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 043. ЧАСТЬ IV. 1.ЧЕГО НЕ ПРЕДВИДЕЛИ НИ НАЯДА, НИ ДРИАДА. 2. НОВЫЙ ГЕНЕРАЛ ИЕЗУИТСКОГО ОРДЕНА. 3. ГРОЗА.
06:25
Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 043. ЧАСТЬ IV. 1.ЧЕГО НЕ ПРЕДВИДЕЛИ НИ НАЯДА, НИ ДРИАДА. 2. НОВЫЙ ГЕНЕРАЛ ИЕЗУИТСКОГО ОРДЕНА. 3. ГРОЗА.

---

 ЧАСТЬ IV

 Глава 1.
 ЧЕГО НЕ ПРЕДВИДЕЛИ НИ НАЯДА, НИ ДРИАДА

 Де Сент-Эньян остановился на площадке лестницы, которая вела на антресоли к фрейлинам и во второй этаж к принцессе. Там он велел проходившему лакею позвать Маликорна, который еще был у принца.
 Через десять минут пришел Маликорн и стал внимательно всматриваться в темноту.
 Король отступил в дальний угол вестибюля. Наоборот, де Сент-Эньян выступил вперед.
 Выслушав его просьбу, Маликорн растерялся.
 – Ого, – сказал он, – вы хотите, чтобы я провел вас в комнаты фрейлин?
 – Да.
 – Вы понимаете, что я не могу исполнить подобной просьбы, не зная цели вашего визита.
 – К несчастью, дорогой Маликорн, я лишен возможности дать вам какое-либо объяснение; вы должны довериться мне, как другу, оказавшему вам услугу вчера, который просит, чтобы вы оказали ему услугу сегодня.
 – Но ведь я, сударь, сказал вам, что мне было нужно: я просто не хотел спать под открытым небом. Каждый честный человек может признаться в этом, вы же ничего не сообщаете мне.
 – Поверьте, дорогой Маликорн, – настаивал де Сент-Эньян, – что, если бы мне было позволено, я объяснил бы вам все.
 – В таком случае, сударь, я никак не могу дозволить вам войти к мадемуазель де Монтале.
 – Почему?
 – Вам это известно лучше, чем кому-нибудь, потому что вы застали меня на заборе, когда я открывал свое сердце мадемуазель де Монтале; согласитесь, что моя любезность простиралась бы слишком далеко, если бы, ухаживая за ней, я сам открыл бы дверь в ее комнату.
 – Кто же вам сказал, что я прошу у вас ключ от ее комнаты?
 – Тогда от чьей же?
 – Она, кажется, живет не одна?
 – Нет, не одна.
 – Вместе с мадемуазель де Лавальер?
 – Да; но у вас не может быть дела к мадемуазель де Лавальер, так же как и к мадемуазель де Монтале; есть только два человека, которым я вручил бы этот ключ: господину де Бражелону, если бы он попросил меня дать его, и королю, если бы он приказал мне.
 – В таком случае дайте мне этот ключ, сударь, я вам приказываю, произнес король, выступая из темноты и распахивая свой плащ. – Мадемуазель де Монтале спустится к вам, а мы поднимемся к мадемуазель де Лавальер; у нас дело только к ней.
 – Король! – вскричал Маликорн, падая к ногам Людовика.
 – Да, король, – отвечал с улыбкой Людовик, – который вам так же благодарен за ваше сопротивление, как и за вашу капитуляцию. Вставайте, сударь, и окажите нам услугу, которую мы просим от вас.
 – Слушаю, государь, – сказал Маликорн, поднимаясь с колен.
 – Попросите мадемуазель де Монтале спуститься, – приказал король, – и ни слова о моем визите.
 Маликорн поклонился в знак повиновения и стал подниматься по лестнице.
 Однако король внезапно изменил решение и двинулся за ним так поспешно, что хотя Маликорн поднялся уже до половины лестницы, Людовик одновременно с ним дошел до комнаты фрейлин.
 Он увидел через полуоткрытую дверь Лавальер, сидевшую в кресле, и в другом углу комнаты Монтале, причесывающуюся перед зеркалом и вступившую в переговоры с Маликорном.
 Король быстро распахнул дверь и вошел. Монтале вскрикнула и, узнав короля, убежала. Видя это, Лавальер тоже выпрямилась, но тотчас же снова упала в кресло.
 Король медленно подошел к ней.
 – Вы хотели аудиенции, мадемуазель, – холодно начал он ей, – я готов выслушать вас. Говорите.
 Де Сент-Эньян, верный своей роли глухого, слепого и немого, поместился в углу подле двери на табурете, который точно нарочно был поставлен для него. Спрятавшись за портьеру, он исполнял роль доброй сторожевой собаки, охраняющей своего хозяина и не беспокоящей его.
 Пришедшая в ужас при виде раздраженного короля, Лавальер встала во второй раз и умоляюще взглянула на Людовика.
 – Государь, – пробормотала она, – простите меня.
 – За что же вас прощать, сударыня? – спросил Людовик XIV.
 – Государь, я очень провинилась, больше того: я совершила преступление.
 – Вы?
 – Государь, я оскорбила ваше величество.
 – Ни капельки, – отвечал Людовик XIV.
 – Государь, умоляю вас, не говорите со мной так сурово. Я чувствую, что я оскорбила вас, государь. Но я объясню вам, что это было сделано мной не умышленно.
 – Чем же, однако, сударыня, – сказал король, – вы оскорбили меня? Я ничего не понимаю. Шуткой молодой девушки, шуткой совершенно наивной? Вы посмеялись над легковерным молодым человеком: это вполне естественно; каждая женщина на вашем месте подшутила бы точно так же.
 – О ваше величество, вы уничтожаете меня этими словами.
 – Почему же?
 – Потому что, если бы шутка исходила от меня, она не была бы невинной.
 – Это все, что вы хотели сказать мне, прося у меня аудиенции?
 И король сделал движение, как бы собираясь уйти.
 Тогда Лавальер, шагнув к королю, отрывистым, прерывающимся голосом воскликнула:
 – Ваше величество слышали все?
 – Что все?
 – Все, что было сказано мной под королевским дубом?
 – Я не проронил ни одного слова, мадемуазель.
 – И, слушая меня, ваше величество могли подумать, что я злоупотребила вашим легковерием?
 – Да, легковерием, это вы правильно сказали.
 – Разве вашему величеству неизвестно, что бедные девушки иногда бывают вынуждены повиноваться чужой воле?
 – Простите, я не могу понять, каким образом та воля, которая, по всей вероятности, проявилась так свободно под королевским дубом, могла до такой степени подчиниться чужой воле.
 – О, но угроза, государь?
 – Угроза?.. Кто вам грозил? Кто смел вам грозить?..
 – Те, кто имеет на это право, государь.
 – Я не признаю ни за кем права грозить в моем королевстве.
 – Простите меня, государь, даже около вашего величества есть люди, достаточно высокопоставленные, которые считают возможным погубить девушку без будущности, без состояния, не имеющую ничего, кроме доброго имени.
 – Как же они могут погубить ее?
 – Погубить ее репутацию путем позорного изгнания.
 – Мадемуазель, – проговорил король с глубокой горечью, – я не люблю людей, которые, оправдываясь, возводят вину на других.
 – Государь!
 – Да, мне тяжело видеть, что вместо простого признания вы плетете передо мной целую сеть упреков и обвинений.
 – Которым вы не придаете никакого значения?.. – воскликнула Луиза.
 Король промолчал.
 – Скажите же! – с горячностью повторила Лавальер.
 – Мне грустно признаться в этом, – сказал король с холодным поклоном.
 Девушка всплеснула руками.
 – Значит, вы мне не верите? – спросила она.
 Король ничего не ответил.
 – Значит, вы предполагаете, что я, я… что это я составила этот смешной, бесчестный заговор, чтобы так безрассудно посмеяться над вашим величеством?
 – Боже мой, это совсем не смешно и не бесчестно, – возразил король, - это даже не заговор, просто довольно забавная шутка, и больше ничего.
 – О! – в отчаянии прошептала Лавальер. – Король мне не верит! Король не хочет мне верить!
 – Да, не хочу.
 – Боже! Боже!
 – Послушайте, что может быть естественнее? Король идет за мной следом, подслушивает меня, подстерегает; король, может быть, хочет позабавиться надо мной; ну что же, а мы позабавимся над ним. И так как у короля есть сердце, уколем его в сердце.
 Лавальер закрыла лицо руками, заглушая рыдания.
 Людовик безжалостно продолжал говорить, вымещая на бедной жертве все, что он вытерпел сам:
 – Придумаем же басню, скажем, что я люблю его, что я остановила на нем свой выбор. Король так наивен и так самонадеян, что поверит мне; тогда мы повсюду разгласим об этой наивности короля и посмеемся над ним.
 – О, – вскричала Лавальер, – думать так… это ужасно!
 – Это еще не все, – продолжал король. – Если этот надменней король примет шутку всерьез, если он неосторожно выразит при других что-либо похожее на радость, вот тогда-то мы унизим его перед всем двором; то-то будет приятно рассказать об этом моему возлюбленному; похождение государя, одураченного лукавой девушкой, – чем не приданое для будущего мужа!
 – Государь, – воскликнула в полном отчаянии Лавальер, – ни слова больше, умоляю вас! Разве вы не видите, что вы убиваете меня!
 – О, тонкая шутка, – прошептал король, уже начавший немного смягчаться.
 Лавальер внезапно рухнула на колени, сильно ударившись о паркет.
 – Государь, – молила она, ломая руки, – я предпочитаю позор предательству!
 – Что вы делаете? – спросил король, но не шевельнул пальцем, чтобы поднять девушку.
 – Государь, когда я пожертвую ради вас своей честью и своей жизнью, вы, может быть, поверите моей правдивости. Рассказ, который вы слышали у принцессы, – ложь; а то, что я сказала под дубом…
 – Ну?
 – Только это и было правдой.
 – Сударыня! – воскликнул король.
 – Государь, – продолжала Лавальер, увлекаемая своим неистово пылким чувством. – Государь, если бы даже мне пришлось умереть от стыда на этом месте, я твердила бы до потери голоса: я сказала, что люблю вас… я действительно люблю вас!
 – Вы!
 – Я вас люблю, государь, с того дня, как я вас увидела, с той минуты, как там, в Блуа, где я томилась, ваш царственный взгляд упал на меня, лучезарный и животворящий; я вас люблю, государь! Я знаю: бедная девушка, любящая своего короля и признающаяся ему в этом, совершает оскорбление величества. Накажите меня за эту дерзость, презирайте за безрассудство, но никогда не говорите, никогда не думайте, что я посмеялась над вами, что я предала вас! Во мне течет кровь, верная королям, государь; и я люблю… люблю моего короля!.. Ах, я умираю!
 И, лишившись сил, задыхаясь, она упала как подкошенная, подобно цветку, срезанному серпом жнеца, о котором рассказывает Вергилий.
 После этих слов, после этой горячей мольбы у короля не осталось ни досады, ни сомнений; все его сердце открылось для жгучего дыхания этой любви, высказанной с таким благородством и таким мужеством.
 Услышав это страстное признание, Людовик ослабел и закрыл лицо руками. Но когда пальцы Лавальер ухватились за его руки и горячее пожатие влюбленной девушки согрело их, он загорелся, в свою очередь, и, схватив Лавальер в объятия, поднял ее и прижал к сердцу.
 Голова ее безжизненно опустилась к нему на плечо.
 Испуганный король подозвал де Сент-Эньяна.
 Де Сент-Эньян, неподвижно сидевший в своем углу, подбежал, делая вид, что вытирает слезы. Он помог Людовику усадить девушку в кресло, попытался помочь ей, обрызгал «водой венгерской королевы», повторяя при этом:
 – Сударыня! Послушайте, сударыня! Успокойтесь! Король вам верит, король вас прощает. Да очнитесь же! Вы можете очень сильно разволновать короля, сударыня; его величество чувствительны, у его величества ведь тоже есть сердце. Ах, черт возьми! Сударыня, извольте обратить ваше внимание, король очень побледнел!
 Но Лавальер оставалась в забытьи.
 – Сударыня, сударыня! – продолжал де Сент-Эньян. – Да очнитесь же, прошу вас, умоляю, пора! Подумайте: если королю сделается дурно, мне придется звать врача. Ах, какое несчастье, боже мой! Дорогая, да очнитесь же! Сделайте усилие, живее, живее!
 Трудно было говорить более красноречиво и более убедительно, чем Сент-Эньян; но нечто более сильное, чем это красноречие, привело Лавальер в чувство.
 Король опустился перед ней на колени и стал покрывать ее руки жгучими поцелуями. Она наконец пришла в себя, открыла глаза, в которых едва теплилась жизнь, и прошептала:
 – О государь, значит, ваше величество прощаете меня?
 Король не отвечал… Он был слишком взволнован.
 Де Сент-Эньян снова счел своим долгом отойти. Он увидел, что глаза его величества зажглись пламенем.
 Лавальер встала.
 – А теперь, государь, – мужественно произнесла она, – теперь, когда я оправдалась, по крайней мере в глазах вашего величества, разрешите мне удалиться в монастырь. Там я буду благословлять моего короля всю жизнь и умру, прославляя бога, который даровал мне один день счастья.
 – Нет, нет, – отвечал король, – вы будете жить здесь, благословляя бога и любя Людовика, который устроит вам жизнь, полную блаженства, который вас любит и клянется вам в этом!
 – О государь, государь!
 Чтобы рассеять сомнения Лавальер, король стал целовать ее с таким жаром, что де Сент-Эньян поспешил скрыться за портьерой.
 Эти поцелуи, которые она сначала не имела силы отвергнуть, воспламенили молодую девушку.
 – О государь! – воскликнула она. – Не заставляйте меня раскаяться в моей откровенности, ибо это доказало бы мне, что ваше величество все еще презираете меня.
 – Сударыня, – сказал король, почтительно отступая от нее, – никого в мире я не люблю и не уважаю так, как вас. И отныне никто при моем дворе, клянусь вам, не будет пользоваться таким почетом, как вы. Прошу вас простить мой порыв, сударыня, рожденный избытком любви; но я еще лучше докажу вам ее силу, оказывая вам все уважение, какого вы можете пожелать.
 Затем, поклонившись ей, спросил:
 – Сударыня, вы разрешите запечатлеть поцелуй на вашей руке?
 И он почтительно коснулся губами дрожащей руки молодой девушки.
 – Отныне, – прибавил Людовик, выпрямляясь и лаская Лавальер взглядом, – отныне вы под моим покровительством. Никогда не говорите никому о зле, которое я вам причинил, и простите других за то, что они сделали вам.
 Теперь вы будете стоять настолько выше их, что они не только не внушат вам ни тени страха, но будут возбуждать у вас даже жалость.
 И, сделав ей почтительный поклон, точно выходя из храма, король подозвал де Сент-Эньяна.
 – Граф, – сказал он, – надеюсь, что мадемуазель согласится удостоить вас некоторой долей своей благосклонности взамен той дружбы, которую я навеки дарю ей.
 Де Сент-Эньян преклонил колено перед Лавальер.
 – Как я буду счастлив, – прошептал он, – если мадемуазель удостоит меня этой чести!
 – Я пошлю вам вашу подругу, – произнес король. – Прощайте, мадемуазель, или, лучше – до свидания!
 И король весело удалился, увлекая за собой де Сент-Эньяна.
 Принцесса не предвидела такой развязки. Ни наяда, ни дриада ничего не говорили ей об этом.

 Глава 2.
 НОВЫЙ ГЕНЕРАЛ ИЕЗУИТСКОГО ОРДЕНА

 В то время как Лавальер и король соединяли в первом признании печали прошлого, счастье текущей минуты и надежды на будущее, Фуке, вернувшись домой, то есть в апартаменты, отведенные ему в замке, разговаривал с Арамисом обо всем том, чем король в данную минуту пренебрегал.
 – Скажите мне, – начал Фуке, усадив своего гостя в кресло и сам усевшись рядом, – скажите мне, господин д'Эрбле, как идут дела в Бель-Иле, есть у вас оттуда какие-нибудь известия?
 – Господин суперинтендант, – отвечал Арамис, – там все идет согласно нашим желаниям, все расходы оплачены, ни один из наших планов не обнаружен.
 – А гарнизон, который король собирался поставить там?
 – Сегодня утром я узнал, что он прибыл туда уже две недели назад.
 – А как его там приняли?
 – Прекрасно.
 – Что же сталось с прежним гарнизоном?
 – Он высадился в Сарзо, и оттуда его немедленно отправили в Кемпер.
 – А новый гарнизон?
 – Он сейчас наш.
 – Вы уверены в том, что говорите, епископ?
 – Уверен. И вы сейчас узнаете, как все это произошло.
 – Но ведь из всех гарнизонных стоянок Бель-Иль самая худшая?
 – Знаю – и действую сообразно с этим; теснота, отрезанность от мира, нет женщин, нет игорных домов. А в наше время, – прибавил Арамис со свойственной только ему одному улыбкой, – очень грустно видеть, до чего молодые люди жаждут развлечения и, следовательно, до чего они бывают расположены к тому, кто дает им возможность повеселиться.
 – А если они будут развлекаться в Бель-Иле?
 – Если они будут развлекаться благодаря королю, они отдадут сердце королю; если же они будут скучать из-за короля и развлекаться по милости господина Фуке, они полюбят господина Фуке.
 – А вы предупредили моего интенданта, чтобы немедленно по их прибытии…
 – Нет: мы дали им поскучать с недельку, а через неделю они взвыли, сказав, что прежние офицеры имели больше, развлечений, чем они. Тогда им было сказано, что прежние офицеры умели завязать дружбу с господином Фуке и что господин Фуке, видя в них своих друзей, приложил все старания, чтобы они не скучали в его владениях. Они задумались. Но интендант тотчас же прибавил, что хотя ему и неизвестно распоряжение господина Фуке, он все же достаточно знает своего господина и с уверенностью может сказать, что каждый дворянин, состоящий на службе короля, интересует его. И хотя новоприбывшие неизвестны ему, он готов сделать для них то же, что делал и для других.
 – Чудесно! И, надеюсь, обещания были приведены в исполнение? Ведь вы знаете, я не хочу, чтобы от моего имени давались пустые обещания.
 – После этого в распоряжение офицеров были предоставлены два судна и лошади; им были вручены ключи от главного здания; теперь они устраивают там охоты и катаются с бель-ильскими дамами, по крайней мере, с теми из них, которые не боятся морской болезни.
 – Ну а солдаты?
 – Все относительно, вы понимаете; солдатам дают вино, превосходную пищу и большое жалованье. Значит, мы можем положиться на этот гарнизон.
 – Хорошо.
 – Отсюда следует, что если каждые два месяца у нас будут менять гарнизон, то за два года вся армия перебывает в Бель-Иле. Тогда за нас будет не один полк, а пятьдесят тысяч человек.
 – Я хорошо знал, – сказал Фуке, – что никто, кроме вас, господин д'Эрбле, не может быть таким драгоценным, таким незаменимым другом, но при всем этом, – прибавил он со смехом, – мы забываем нашего друга дю Валлона. Что с ним? В течение трех дней, которые я провел в Сен-Манде, я забыл обо всем на свете, признаюсь.
 – Ну, да я-то не забыл, – отвечал Арамис. – Портос в Сен-Манде; его там ублажают как нельзя лучше, кормят изысканно, подают тонкие вина; он гуляет в маленьком парке, открытом только для вас одного; он им пользуется. Он упражняет свои мышцы, сгибая молодые вязы или ломая старые дубы, как Милон Кротонский, а так как в парке нет львов, то мы, вероятно, застанем его невредимым. Наш Портос – храбрец!
 – Да, но тем временем он соскучится, начнет расспрашивать.
 – Он ни с кем не видится.
 – Но ведь он же чего-нибудь ждет, на что-нибудь надеется?
 – Я внушил ему одну надежду, и он живет ею.
 – Какую же?
 – Быть представленным королю.
 – Ого! В качестве кого?
 – В качестве инженера Бель-Иля, черт возьми?
 – Значит, теперь нужно, чтобы он вернулся в Бель-Иль?
 – Обязательно; я даже думаю отослать туда его как можно скорее. Портос – представительная личность; только д'Артаньян, Атос и я знаем его слабости. Портос никому не доверяется, он исполнен достоинства; на офицеров он произведет впечатление паладина времен крестовых походов. Он напоит весь главный штаб, не пьянея сам, и станет предметом общего удивления и симпатии, затем, если бы нам понадобилось какое-нибудь приказание, Портос – воплощенный приказ: всякий вынужден будет исполнить то, что он пожелает.
 – Так отошлите его.
 – Это как раз то, чего я хочу, но только через несколько дней, ибо мне нужно сказать вам одну вещь.
 – Какую?
 – Я не доверяю д'Артаньяну. Как вы могли заметить, его нет в Фонтенбло, а д'Артаньян никогда не уезжает попусту. Поэтому теперь, покончив со своими делами, я постараюсь узнать, что за дела у д'Артаньяна.
 – Вы все уладили?
 – Да.
 – Счастливец вы, хотелось бы и мне сказать то же.
 – Надеюсь, что у вас нет никаких беспокойств?
 – Гм!
 – В таком случае, – произнес Арамис со свойственной ему последовательностью в мыслях, – в таком случае мы можем подумать о том, что я говорил вам вчера по поводу малютки.
 – Какой?
 – По поводу де Лавальер.
 – Ах, правда!
 – Вам не противно поухаживать за этой девушкой?
 – Этому мешает только одно.
 – Что?
 – Мое сердце занято другой, и я ровно ничего не чувствую к этой девушке.
 – Ужасно, если занято сердце в то время, когда так нужна голова.
 – Вы правы. Но вы видите, что по первому же вашему слову я все бросил. Однако вернемся к малютке. Какую пользу вы видите в том, чтобы я занялся ею?
 – Видите ли, говорят, что король заинтересовался ею.
 – А по-вашему, это неправда? Ведь вы все знаете.
 – Я знаю, что король внезапно переменился; еще третьего дня он пылал страстью к принцессе, и несколько дней тому назад принц жаловался на это королеве-матери, происходили супружеские недоразумения и слышалось материнское брюзжание.
 – Откуда вам все это известно?
 – Известно доподлинно!
 – Что же из этого следует?
 – А то, что после этих недоразумений, этого брюзжания король перестал разговаривать с ее высочеством.
 – А дальше?
 – Дальше он занялся де Лавальер. Мадемуазель де Лавальер – фрейлина принцессы. Знаете ли вы, что в любви называют прикрытием?
 – Конечно.
 – Так вот: мадемуазель де Лавальер служит прикрытием принцессы. Воспользуйтесь этим положением вещей. Раненое самолюбие облегчит победу; тайны короля и принцессы будут в руках малютки. А вы знаете, что умный человек делает с тайнами?
 – Но как подступиться к ней?
 – И это спрашиваете у меня вы? – удивился Арамис.
 – Спрашиваю, потому что у меня нет времени заниматься ею.
 – Она бедна, скромна, вы создадите ей положение: покорит ли она себе короля как фаворитка или же просто приблизится к нему как поверенная его тайн, в ней вы приобретете верного человека.
 – Хорошо, – сказал Фуке. – Что же мы предпримем в отношении этой малютки?
 – А что вы предпринимали, когда хотели понравиться женщине, господин суперинтендант?
 – Писал ей. Объяснялся в любви. Предлагал ей свои услуги и подписывался: Фуке.
 – И ни одна не оказала сопротивления?
 – Только одна, – отвечал Фуке. – Но четыре дня тому назад и она сдалась, как прочие.
 – Не будете ли вы добры написать несколько слов? – улыбнулся Арамис, подавая Фуке перо.
 Фуке взял его.
 – Диктуйте, – попросил он. – Моя голова до того занята другими делами, что я не в состоянии сочинить двух строчек.
 – Идет, – согласился Арамис, – пишите.
 И он продиктовал:
  «Сударыня, я видел вас, и вы не удивитесь, что я нашел вас красавицей. Но из-за отсутствия положения, достойного вас, вы только прозябаете при дворе. 
  Если у вас есть какое-нибудь честолюбие, то любовь порядочного человека послужит опорой для вашего ума и ваших прелестей. 
  Приношу мою любовь к вашим ногам; но так как даже самая благоговейная и окруженная тайнами любовь может скомпрометировать предмет своего культа, то такой достойной особе не подобает подвергать опасности свою репутацию, не получив взамен гарантий, обеспечивающих ее будущность. 
  Если вы соблаговолите ответить на мою любовь, то она сумеет доказать вам свою признательность, сделав вас навсегда свободной и независимой». 
 Написав это письмо, Фуке взглянул на Арамиса.
 – Подпишите.
 – Нужно ли это?
 – Ваша подпись на письме стоит миллиона. Вы забываете это, дорогой суперинтендант.
 Фуке подписался.
 – С кем вы пошлете это письмо? – спросил Арамис.
 – Со своим лакеем.
 – Вы в нем уверены?
 – Это испытанный человек. Впрочем, мы ведем игру без риска.
 – Почему?
 – Если правда то, что вы говорите об услугах этой малютки королю и принцессе, то король даст ей денег, сколько она пожелает.
 – Так, значит, у короля есть деньги? – удивился Арамис.
 – Да, нужно думать, потому что у меня он их не просит.
 – Попросит, будьте спокойны!
 – Больше того: я думал, что он заговорит со мной о празднике в Во.
 – И что же?
 – Он и не заикнулся.
 – Еще заговорит.
 – Вы считаете короля очень жестоким, дорогой д'Эрбле.
 – Не его.
 – Он молод, следовательно, он добр.
 – Он молод, следовательно, он слаб и подвержен страстям; и господин Кольбер держит в своих грязных лапах его слабости и его страсти.
 – Вот видите, вы боитесь его.
 – Я не отрицаю.
 – В таком случае я пропал.
 – Как так?
 – Я пользовался влиянием у короля только благодаря деньгам.
 – Ну так что же?
 – Я разорен.
 – Нет!
 – Как нет? Разве вы знаете мои дела лучше меня?
 – Может быть.
 – А что, если он потребует от меня этого праздника?
 – Вы дадите его.
 – А деньги?
 – А разве их у вас когда-нибудь но хватало?
 – О, если бы вы знали, какой ценой я достал последние деньги!
 – Следующая сумма не будет стоить вам труда.
 – Кто же мне ее даст?
 – Я.
 – Вы дадите мне шесть миллионов?.. Что говорите?.. Шесть миллионов?!
 – Если понадобится, то и десять.
 – Право, дорогой д'Эрбле, – сказал Фуке, – ваша самоуверенность пугает меня больше, чем гнев короля.
 – Пустое!
 – Кто же вы такой?
 – Кажется, вы меня знаете.
 – Я ошибаюсь в вас; чего же вы хотите?
 – Я хочу видеть на троне Франции короля, который был бы предан господину Фуке, и хочу, чтобы господин Фуке был предан мне.
 – О! – воскликнул Фуке, пожимая руку Арамиса. – Что касается моей преданности, то я весь ваш, но, дорогой д'Эрбле, вы заблуждаетесь.
 – Относительно чего?
 – Король никогда не будет мне предан.
 – Мне кажется, я не говорил, что король будет вам предан.
 – Напротив, вы только что это сказали.
 – Я не говорил – теперешний король, я сказал – король вообще.
 – Разве это не все равно?
 – Нет, это совершенно разные вещи.
 – Не понимаю.
 – Сейчас поймете. Предположите, что королем у нас не Людовик Четырнадцатый.
 – Не Людовик Четырнадцатый?
 – Нет, а человек, всецело зависящий от вас.
 – Это немыслимо.
 – Даже обязанный вам троном.
 – Вы с ума сошли! Только Людовик Четырнадцатый может сидеть на французском престоле, я не вижу никого, кто мог бы заменить его.
 – А я вижу.
 – Разве что принц, брат короля, – сказал Фуке, с беспокойством поглядывая на Арамиса. – Но принц…
 – Нет, не принц.
 – Как же вы хотите, чтобы принц не королевской крови… как вы хотите, чтобы принц, не имеющий никакого права…
 – Мой король, или, вернее, ваш король, будет обладать всеми необходимыми качествами, поверьте мне.
 – Берегитесь, господин д'Эрбле, берегитесь, вы повергаете меня в трепет, у меня голова идет кругом.
 Арамис улыбнулся:
 – Какой, однако, пустяк повергает вас в трепет.
 – Повторяю, вы меня пугаете.
 Арамис снова улыбнулся.
 – Вы смеетесь? – спросил Фуке.
 – Придет время, когда вы тоже посмеетесь. Теперь же я буду смеяться один.
 – Объяснитесь.
 – Когда придет время, я объясню вам все, будьте спокойны. Вы не апостол Петр, а я не Христос, однако я скажу вам: «Маловерный, зачем ты усомнился?»
 – Ах, боже мой, я сомневаюсь… я сомневаюсь, потому что ничего не вижу.
 – Значит, вы слепы, в таком случае я обращусь к вам не как к апостолу Петру, а как к апостолу Павлу: «Наступит день, когда глаза твои откроются».
 – О, как я хотел бы верить! – вздохнул Фуке.
 – Вы не верите? А ведь я десять раз провел вас над бездной, в которую вы один низверглись бы; ведь из генерального прокурора вы сделались интендантом, из интенданта первым министром, из первого министра дворцовым мэром. Нет, нет, – прибавил Арамис со своей неизменной улыбкой, – нет, вы не можете видеть и, значит, не можете верить. – С этими словами Арамис встал, собираясь уходить.
 – Одно только слово, – остановил его Фуке. – Вы никогда еще не говорили со мной так, не выказывали такой уверенности, или, лучше сказать, такой дерзости.
 – Для того чтобы говорить громко, нужно иметь свободу голоса.
 – И она у вас есть?
 – Да.
 – С каких же пор?
 – Со вчерашнего дня.
 – О господин д'Эрбле, берегитесь, вы слишком самонадеянны!
 – Как же не быть самонадеянным, имея в руках власть?
 – Так у вас есть власть?
 – Я уже предлагал вам десять миллионов и снова предлагаю их.
 Взволнованный Фуке тоже встал.
 – Ничего не понимаю! Вы сказали, что собираетесь свергать королей и возводить на трон других. Я, должно быть, с ума сошел, или мне все это послышалось.
 – Нет, вы не сошли с ума, я действительно говорил все это.
 – Как же вы могли сказать подобные вещи?
 – Можно с полным правом говорить о низвержении тронов и о возведении на них новых королей, когда стоишь выше королей и тронов… земных.
 – Так вы всемогущи? – вскричал Фуке.
 – Я сказал вам это и снова повторяю, – отвечал Арамис дрожащим голосом; глаза его блестели.
 Фуке в бессилии опустился в кресло и сжал голову руками. Арамис несколько мгновений смотрел на него, словно ангел человеческих судеб, взирающий на простого смертного.
 – Прощайте, – произнес он наконец, – спите спокойно и отошлите письмо Лавальер. Завтра увидимся, не правда ли?
 – Да, завтра, – отвечал Фуке, тряхнув головой, точно человек, приходящий в себя, – но где же мы увидимся?
 – На прогулке короля, если вам угодно.
 – Отлично.
 И они расстались.

 Глава 3.
 ГРОЗА

 На другой день с утра было пасмурно, сумрачно; так как в этот день была назначена прогулка короля, то всякий, открывая глаза, прежде всего устремлял взор на небо.
 Над деревьями висел густой душный туман, и солнце, едва заметное сквозь тяжелую пелену, не в силах было рассеять его. Росы не было. Газоны стояли сухие, цветы жаждали влаги. Птицы пели сдержаннее, чем обыкновенно, посреди неподвижной, точно застывшей листвы. Не слышно было шороха и шума, этого дыхания природы, порождаемого солнцем. Стояла мертвая тишина.
 Проснувшись и взглянув в окно, король был поражен сумрачностью природы. Однако все распоряжения были сделаны, все было приготовлено, и, главное, Людовик очень рассчитывал на эту прогулку, которая сулила ему много заманчивого; поэтому он без колебания решил, что погода не имеет никакого значения и так как прогулка назначена, она должна состояться.
 Впрочем, в некоторых излюбленных богом земных царствах бывают часы, когда кажется, будто воля земного короля имеет влияние на божественную волю. У Августа был Вергилий, говоривший: «Nocte puit tota redeunt spectacula mane» 27 . У Людовика XIV был Буало, говоривший совсем другое, и бог, относившийся к нему почти так же милостиво, как Юпитер к Августу.
 Людовик по обыкновению прослушал мессу, хотя, по правде говоря, воспоминание об одном создании сильно отвлекало его от мыслей о создателе.
 Во время службы он не раз принимался считать минуты, а потом секунды, отделявшие его от счастливого мгновения, когда должна была начаться прогулка, то есть того мгновения, когда на дороге должна была появиться принцесса с фрейлинами.
 Само собой разумеется, что никто в замке не знал о ночном свидании короля с Лавальер. Может быть, болтливая Монтале и разгласила бы о нем, но на этот раз ее удержал Маликорн, предупредивший, что болтливость будет не в ее интересах.
 Что же касается Людовика XIV, то он был так счастлив, что простил или почти простил принцессе ее вчерашнюю выходку. В самом деле, он должен был скорее быть довольным ею. Не будь этой злой шалости, он не получил бы письма от Лавальер; не будь этого письма, не было бы и аудиенции, а не будь этой аудиенции, он оставался бы в неизвестности. Его сердце было так переполнено блаженством, что там не оставалось места для досады, по крайней мере, в данную минуту.
 Итак, вместо того чтобы нахмуриться при виде невестки, Людовик решил обойтись с нею еще дружелюбнее и любезнее, чем обыкновенно. Однако лишь при одном условии – что она не заставит себя долго ждать.
 Вот о чем думал Людовик, слушая мессу, вот что заставляло его забывать во время церковной службы о вещах, над которыми ему следовало размышлять в качестве христианнейшего короля и старшего сына церкви.
 Но бог так снисходителен к юным заблуждениям, и все, что касается любви, даже любви греховной, отечески им поощряется, что, выйдя от мессы и подняв глаза к небу, Людовик увидел сквозь разорванные тучи уголок лазурного ковра, разостланного под ногами господними.
 Он вернулся в замок и, так как прогулка была назначена в полдень, а часы показывали только десять, усердно принялся за работу с Кольбером и Лионом.
 Во время работы Людовик медленно расхаживал от стола к окну, выходившему на павильон принцессы; он заметил поэтому на дворе г-на Фуке, которого почтительно приветствовали придворные, узнавшие о вчерашней аудиенции. Фуке с любезным и счастливым видом направился, в свою очередь, приветствовать короля.
 Завидев Фуке, король инстинктивно обернулся к Кольберу. Кольбер улыбнулся и, казалось, тоже был весь полон любезности и ликования. Это приятное настроение охватило его после того, как один из его секретарей вручил ему бумажник, который он, не открывая, спрятал в глубокий карман своих штанов.
 Но так как в радости Кольбера всегда содержалось что-то зловещее, то из двух улыбок Людовик предпочел улыбку Фуке. Он знаком приказал суперинтенданту войти; затем обратился к Лиону и Кольберу:
 – Закончите эту работу и положите ее на мой письменный стол, я прочту бумаги со свежей головой.
 И король ушел.
 По знаку Людовика XIV Фуке быстро поднялся по лестнице. Арамис же, сопровождавший суперинтенданта, затерялся в толпе придворных, так что король даже не заметил его.
 Король встретился с Фуке на верхних ступеньках лестницы.
 – Государь, – сказал Фуке, видя приветливую улыбку на лице Людовика, – вот уже несколько дней ваше величество осыпает меня милостями. Теперь не юный король царствует во Франции, а юный бог, бог наслаждения, счастья и любви.
 Король покраснел. Комплимент был очень лестным, но он слишком прямо бил в цель.
 Король проводил Фуке в маленький салон, отделявший его рабочий кабинет от спальни.
 – Знаете ли, почему я вас позвал? – спросил король, садясь на подоконник, чтобы не упустить из виду цветник, куда выходили вторые двери из павильона принцессы.
 – Нет, государь… но уверен, что для чего-нибудь приятного, судя по милостивой улыбке вашего величества.
 – Вам так кажется?
 – Нет, государь, я вижу это.
 – В таком случае вы ошибаетесь.
 – Я, государь?
 – Да, я призвал вас, напротив, чтобы поссориться с вами.
 – Со мной, государь?
 – С вами, и очень серьезно.
 – Право, ваше величество пугаете меня… По я готов слушать, уверенный в справедливости и доброте вашего величества.
 – Говорят, господин Фуке, что вы затеваете большой праздник в Во?
 Фуке улыбнулся, как больной, ощутивший первые симптомы забытой им и возвращающейся лихорадки.
 – И вы не приглашаете меня? – продолжал король.
 – Государь, – отвечал Фуке, – я не думал об этом празднике, и только вчера вечером один из моих друзей (Фуке подчеркнул эти слова) напомнил мне о нем.
 – Но ведь вчера вечером я вас видел, и вы ничего не сказали мне об этом, господин Фуке.
 – Государь, мог ли я надеяться, что ваше величество спуститесь со своих царственных высот и удостоите своим посещением мое жилище?
 – Простите, господин Фуке, вы ни слова не говорили мне о вашем празднике.
 – Повторяю, я ничего не сказал об этом празднике королю, во-первых, потому, что еще ничего не было решено, а во-вторых, я боялся отказа.
 – Что же заставило вас бояться отказа, господин Фуке? Берегитесь, я решил до конца выспросить вас.
 – Горячее желание получить согласие короля на мое приглашение.
 – Хорошо, господин Фуке, я вижу, что нам очень легко прийти к соглашению. Вы горите желанием пригласить меня на свой праздник, а я горю желанием побывать на нем; начинайте же, я приму ваше приглашение.
 – Как! Ваше величество соблаговолите принять его? – пролепетал суперинтендант.
 – Право, – засмеялся король, – выходит, как будто я не только принимаю приглашение, но сам напрашиваюсь.
 – Ваше величество удостаиваете меня величайшей чести! – вскричал Фуке. – Но я принужден повторить слова господина де Ла Вьевиля, обращенные к вашему деду, Генриху Четвертому: «Господи, я недостоин».
 – А я отвечу, господин Фуке, что, если вы устроите праздник, я приду к вам даже без приглашения.
 – Благодарю вас, ваше величество, благодарю, – сказал Фуке, поднимая голову при вести об этой милости, которая, но его мнению, должна была его разорить. – Но кто же предупредил ваше величество?
 – Молва, господин Фуке; рассказывают чудеса о вас и о вашем доме. Вы возгордитесь, господин Фуке, если узнаете, что король ревнует к вам?
 – Это сделает меня счастливейшим из смертных, государь, потому что в тот день, когда король воспылает ревностью к владельцу Во, у того найдется подарок, достойный короля.
 – Итак, господин Фуке, устраивайте праздник и распахните настежь двери вашего дома.
 – Я прошу ваше величество назначить день, – отвечал Фуке.
 – Ровно через месяц.
 – Вашему величеству не угодно выразить еще какое-нибудь желание?
 – Нет, господин суперинтендант. Я хочу только почаще видеть вас подле себя.
 – Государь, я имею честь принимать участие в прогулке вашего величества.
 – Отлично; так я ухожу, господин Фуке, а вот и дамы собираются.
 Произнеся эти слова, король с пылкостью влюбленного юноши побежал от окна за перчатками и тростью, которые подал ему камердинер.
 Со двора доносился топот лошадей и шум колес по усыпанному песком двору.
 Король спустился вниз. Когда он появился на крыльце, все придворные замерли. Король пошел прямо к молодой королеве. Что касается королевы матери, то, чувствуя себя нездоровой, она не пожелала выезжать. Мария-Терезия села в карету вместе с принцессой и спросила у короля, куда ему будет угодно ехать.
 Как раз в этот момент король увидел Лавальер, усталую и бледную после событий вчерашнего дня; она садилась в коляску с тремя подругами. Людовик рассеянно ответил королеве, что ему все равно, куда ехать, и что он будет чувствовать себя хорошо всюду, где будет королева.
 Тогда королева приказала стремянным ехать в сторону Апремона.
 Стремянные поскакали вперед.
 Король сел на лошадь. Несколько минут он ехал рядом с каретой королевы и принцессы, держась у дверцы.
 Небо прояснилось; однако в воздухе висела какая-то дымка, похожая на грязную кисею; в солнечных лучах кружились блестящие пылинки. Стояла удушливая жара. Но так как король, по-видимому, не обращал внимания на погоду, то она не тревожила и остальных, и кортеж по приказанию королевы направился к Апремону.
 Толпа придворных шумела и была весела; видно было, что каждый хотел забыть язвительные речи, раздававшиеся накануне.
 Особенно очаровательна была принцесса. В самом деле, она видела короля у дверцы и, поскольку ей не приходило в голову, что он едет возле кареты ради королевы, надеялась, что ее рыцарь вернулся к ней.
 Но через какие-нибудь четверть лье король милостиво улыбнулся, поклонился, приостановил лошадь и пропустил карету королевы, затем карету старших фрейлин, а затем и прочие экипажи, которые, видя, что король не трогается с места, хотели остановиться, в свою очередь. Но король подал знак продолжать путь.
 Когда карета, где сидела Лавальер, поравнялась с ним, король приблизился к ней. Король поклонился дамам и собирался ехать рядом с каретой фрейлин, как он ехал рядом с каретой принцессы, как вдруг весь кортеж разом остановился Очевидно, королева, обеспокоенная отсутствием короля, отдала приказ подождать его.
 Король велел спросить, зачем она это сделала.
 – Хочу пройтись пешком, – был ответ.
 Она, очевидно, надеялась, что король, ехавший верхом подле кареты фрейлин, не решится идти пешком вместе с ними.
 Кругом был лес. Прогулка обещала быть прекрасной, особенно для мечтателей и для влюбленных.
 Три красивые аллеи, длинные, тенистые и извилистые, расходились в разные стороны от места, на котором процессия остановилась. Сквозь кружево листвы виднелись кусочки голубого неба.
 В глубине аллеи то и дело пробегали испуганные дикие козы, на секунду останавливались посреди дороги, подняв голову, затем мчались как стрелы, одним прыжком скрываясь в чаще леса; время от времени кролик-философ, сидя на задних лапках, потирал передними мордочку и нюхал воздух, чтобы узнать, не бежит ли собака за этими людьми, потревожившими его размышления, его обед и его любовные дела, и нет ли у кого-нибудь из них ружья под мышкой.
 Вслед за королевой все общество вышло из карет.
 Мария-Терезия оперлась на руку одной из фрейлин и, искоса взглянув на короля, который, по-видимому, совсем не заметил, что является предметом внимания королевы, углубилась в лес по первой тропинке, открывшейся перед ней. Перед ее величеством шли двое стремянных и палками приподнимали ветки и раздвигали кусты, загораживавшие дорогу.
 Выйдя из кареты, принцесса увидела подле себя г-на де Гиша, который поклонился ей и предложил ей свои услуги.
 Принц, восхищенный своим вчерашним купаньем, объявил, что идет к реке, и, отпустив де Гиша, остался в замке с шевалье де Лорреном и Маниканом. Он больше не испытывал и тени ревности. Поэтому его напрасно искали в кортеже; впрочем, принц редко принимал участие в общих развлечениях, так что его отсутствие скорее обрадовало, чем огорчило.
 По примеру королевы и принцессы, каждый устроился по своему вкусу.
 Как мы сказали, король находился возле Лавальер. Соскочив с лошади, когда отворились дверцы кареты, он предложил ей руку. Монтале и Тонне-Шарант тотчас же отошли в сторону, первая – по корыстным соображением, а другая – из скромности, одна хотела сделать приятное королю, другая досадить ему.
 В течение последнего получаса погода тоже приняла решение, висевшая в воздухе дымка мало-помалу сгустилась на западе, потом, как бы увлекаемая течением воздуха, стала медленно и тяжело приближаться. Чувствовалась гроза; но так как король не замечал ее, то и никто не считал себя вправе ее заметить.
 Поэтому прогулка продолжалась; иногда, впрочем, время от времени поднимали глаза к небу. Более робкие прогуливались у экипажей, в которых они надеялись укрыться в случае грозы. Но большая часть кортежа, видя, что король отважно углубился в лес с Лавальер, последовала за королем.
 Заметив это, король взял Лавальер под руку и увлек на боковую тропинку, куда уже никто не посмел пойти за ним.

  Читать   дальше   ...   

---

Читать - Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 001 - с начала...

Слушать аудиокнигу  Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя :    https://akniga.xyz/22782-vikont-de-brazhelon-ili-desjat-let-spustja-djuma-aleksandr.html       ===

 

---


---

Источник :  https://librebook.me/the_vicomte_of_bragelonne__ten_years_later  ===

***

 Три мушкетёра

---

Двадцать лет спустя

---

---

---

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика 

---

***

***

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

013 Турклуб "ВЕРТИКАЛЬ"

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

019 На лодке, с вёслами

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

---

 

Жил-был Король,
На шахматной доске.
Познал потери боль,
В ударах по судьбе…

Жил-был Король

Иван Серенький

***   

---

О книге -

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев

Солдатская песнь 

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Из НОВОСТЕЙ

Новости

Из свежих новостей - АРХИВ...

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

Просмотров: 75 | Добавил: iwanserencky | Теги: из интернета, Виконт де Бражелон, классика, Роман, Александр Дюма, Виконт де Бражелон. Александр Дюма, человек, люди, 17 век, слово, проза, писатель Александр Дюма, франция, общество, текст, трилогия, история, Европа | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: