Главная » 2021 » Январь » 31 » А.П.Чехов. Мечты. Лошадиная фамилия. Лишние люди. Крест
11:48
А.П.Чехов. Мечты. Лошадиная фамилия. Лишние люди. Крест

***

***

***

А.П.Чехов. Мечты


     Двое сотских - один чернобородый, коренастый, на необыкновенно коротких
ножках, так что если взглянуть на него сзади, то кажется, что  у  него  ноги
начинаются гораздо ниже, чем у всех людей; другой длинный, худой  и  прямой,
как палка, с жидкой бороденкой темно-рыжего цвета  -  конвоируют  в  уездный
город бродягу, не  помнящего  родства.  Первый  идет  вразвалку,  глядит  по
сторонам, жует то соломинку,  то  свой  рукав,  хлопает  себя  по  бедрам  и
мурлычет, вообще имеет вид беспечный и легкомысленный; другой  же,  несмотря
на  свое  тощее  лицо  и  узкие  плечи,  выглядит  солидным,   серьезным   и
основательным,  складом  и  выражением  всей   своей   фигуры   походит   на
старообрядческих попов или тех воинов, каких пишут на старинных образах; ему
"за  мудрость  бог  лба  прибавил",  то  есть  он  плешив,  что  еще  больше
увеличивает помянутое  сходство.  Первого  зовут  Андрей  Птаха,  второго  -
Никандр Сапожников.
     Человек,  которого  они  конвоируют,  совсем  не   соответствует   тому
представлению, какое имеется у каждого о бродягах. Это  маленький  тщедушный
человек,  слабосильный  и  болезненный,  с  мелкими,  бесцветными  и  крайне
неопределенными чертами лица. Брови у  него  жиденькие,  взгляд  покорный  и
кроткий, усы еле пробиваются, хотя бродяга уже  перевалил  за  тридцать.  Он
шагает несмело,  согнувшись  и  засунув  руки  в  рукава.  Воротник  его  не
мужицкого, драпового, с потертой ворсой пальтишка приподнят до  самых  краев
фуражки, так что только один красный  носик  осмеливается  глядеть  на  свет
божий. Говорит он заискивающим тенорком,  то  и  дело  покашливает.  Трудно,
очень трудно признать в нем бродягу, прячущего свое родное имя.  Скорее  это
обнищавший, забытый богом попович-неудачник, прогнанный за  пьянство  писец,
купеческий сын или племянник, попробовавший свои жидкие силишки на актерском
поприще и теперь идущий домой, чтобы разыграть последний  акт  из  притчи  о
блудном сыне; быт может, судя по тому тупому терпению, с каким он борется  с
осеннею невылазной грязью, это фанатик - монастырский служка, шатающийся  по
русским  монастырям,  упорно  ищущий  "  жития  мирна  и  безгрешна"  и   не
находящий...
     Путники давно уже идут, но никак не могут  сойти  с  небольшого  клочка
земли. Впереди них сажен пять грязной, черно-бурой  дороги,  позади  столько
же, а дальше, куда ни взглянешь, непроглядная стена белого тумана. Они идут,
идут, но земля все та  же,  стена  не  ближе,  и  клочок  остается  клочком.
Мелькнет белый  угловатый  булыжник,  буерак  или  охапка  сена,  оброненная
проезжим, блеснет  большая  мутная  лужа,  а  то  вдруг  неожиданно  впереди
покажется тень с неопределенными очертаниями;  чем  ближе  к  ней,  тем  она
меньше и темнее,  еще  ближе  -  и  перед  путниками  вырастает  погнувшийся
верстовой столб с потертой цифрой или же жалкая березка, мокра,  голая,  как
придорожный нищий. Березка пролепечет что-то остатками своих желтых листьев,
один листок сорвется и лениво полетит к земле... А там опять  туман,  грязь,
бурая трава по краям дороги. На траве виснут тусклые, недобрые слезы. Это не
те слезы тихой радости, каким  плачет  земля,  встречая  и  провожая  летнее
солнце,  и  какими  поит  она  на  заре  перепелов,  дергачей  и   стройных,
длинноносых кроншнепов! Ноги путников вязнут в тяжелой, липкой грязи. Каждый
шаг стоит напряжения.
     Андрей Птаха несколько  возбужден.  Он  оглядывает  бродягу  и  силится
понять, как это живой, трезвый человек может не помнить своего имени.
     - Да ты православный?- спрашивает он.
     - Православный,- кротко отвечает бродяга.
     - Гм!.. стало быть, тебя крестили?
     - А то как же? Я не турок. И в церковь я хожу, и говею, и скоромного не
кушаю, когда не велено. Леригию я исполняю в точности...
     - Ну, так как же тебя звать?
     - А зови, как хочешь, парень.
     Птаха пожимает плечами и в крайнем недоумении хлопает себя  по  бедрам.
Другой же сотский, Никандр Сапожников, солидно молчит. Он не так наивен, как
Птаха, и,  по-видимому,  отлично  знает  причины  побуждающие  православного
человека скрывать от людей  свое  имя.  Выразительное  лицо  его  холодно  и
строго. Он шагает особняком, не снисходит до праздной болтовни с  товарищами
и  как  бы  старается  показать  всем,  даже  туману,  свою  степенность   и
рассудительность.
     - Бог тебя знает, как об тебе  понимать  надо,-  продолжает  приставать
Птаха.- Мужик - не мужик, барин - не барин, а так, словно  середка  какая...
Намеднись в пруде я решета мыл и  поймал  такую  вот,  с  палец,  гадючку  с
зебрами и хвостом. Спервоначалу думал, что оно рыба, потом гляжу -  чтоб  ты
издохла!- лапки есть. Не то она рыбина, не то черт  его  разберет,  что  оно
такое... Так вот и ты... Какого ты звания?
     - Я мужик, крестьянского рода,- вздыхает бродяга.  -  Моя  маменька  из
крепостных дворовых были. С виду я не похож на мужика, это точно, потому мне
такая судьба вышла, добрый человек. Моя маменька  при  господах  в  нянюшках
жили и всякое удовольствие получали, ну, а я плоть и кровь  ихняя,  при  них
состоял в господском доме. Нежили они меня, баловали и  на  ту  точку  били,
чтоб меня из простого звания в хорошие люди  вывесть.  Я  на  кровати  спал,
каждый день настоящий обед кушал, брюки и полусапожки носил на манер  какого
дворянчика. Что маменька сами кушали, тем и  меня  кормили;  им  господа  на
платье подарят, а оне меня одевают... Хорошо жилось! Сколько  я  конфетов  и
пряников на своем ребячьем веку перекушал, так  это  ежели  теперь  продать,
можно хорошую лошадь купить. Грамоте  меня  маменька  обучили,  страх  божий
сызмальства внушили и так меня приспособили, что я теперя не  могу  никакого
мужицкого, неделикатного слова сказать. И водки, парень, не пью, и  одеваюсь
чисто, и могу в хорошем обществе себя содержать в приличном виде.  Коли  еще
живы, то дай бог им здоровья,  а  ежели  померли,  то  упокой,  господи,  их
душечку в царствии твоем, идеже праведные упокояются!
     Бродяга обнажает голову с торчащей на ней  редкой  щетинкой,  поднимает
кверху глаза и осеняет себя дважды крестным знамением.
     - Пошли  ей,  господи,  место  злачно,  место  покойно!  -  говорит  он
протяжным, скорее старушечьим, чем мужским,  голосом.-  Научи  ее,  господи,
рабу твою Ксению, оправданием твоим! Ежели б не маменька любезная,  быть  бы
мне в простых мужиках, без всякого понятия! Теперя, парень, о  чем  меня  ни
спроси, я все понимаю: и светское писание, и божественное, и всякие  молитвы
и катихизиц. И живу по писанию... Людей не забижаю, плоть содержу в  чистоте
и целомудрии, посты соблюдаю,  кушаю  во  благовремении.  У  другого  какого
человека только и есть удовольствия , то водка и горлобесие, а я, коли время
есть, сяду в уголке и читаю книжечку. Читаю и все плачу, плачу...
     - Чего же ты плачешь?
     - Пишут жалостно! За иную книжечку пятачок дашь, а плачешь  и  стенаешь
до чрезвычайности.
     - Отец твой помер?- спрашивает Птаха.
     - Не знаю, парень. Не знаю я своего родителя, нечего греха таить. Я так
об себе рассуждаю,  что  у  маменьки  я  был  незаконнорожденное  дите.  Моя
маменька весь свой век при господах жили и  не  желали  за  простого  мужика
выйтить...
     - И на барина налетела,- усмехается Птаха.
     - Не соблюли себя, это точно. Были они  благочестивые,  богобоязненные,
но девства не сохранили. Оно, конечно, грех, великий грех, что  и  говорить,
но зато, может, во мне дворянская кровь есть.  Может,  только  по  званию  я
мужик, а в естестве благородный господин.
     Говорит все это "благородный господин" тихим, слащавым тенорком,  морща
свой узенький лобик и издавая красным озябшим носиком скрипящие звуки. Птаха
слушает, удивленно косится на него и не перестает пожимать плечами.
     Пройдя верст шесть, сотские и бродяга садятся на бугорке отдохнуть.
     - Собака и то  свою  кличку  помнит,-  бормочет  Птаха.  -  Меня  звать
Андрюшка, его - Никандра, у каждого человека свое святое имя есть,  и  никак
это имя забыть нельзя! Никак!
     - Кому какая надобность  мое  имя  знать?-  вздыхает  бродяга,  попирая
кулачком щеку.- И какая мне от этого польза? Ежели  б  мне  дозволили  идти,
куда я хочу, а то ведь хуже теперешнего будет. Я, братцы православные,  знаю
закон. Теперя я бродяга, не помнящий родства, и самое большее, ежели меня  в
Восточную Сибирь присудят и тридцать не то сорок плетей дадут, а ежели я  им
свое настоящее имя и звание скажу, то опять  они  меня  в  каторжную  работу
пошлют. Я знаю!
     - А нешто ты был в каторжной работе?
     - Был, друг милый. Четыре года с бритой головой ходил и кандалы носил.
     - За какое дело?
     - За душегубство, добрый человек! Когда  я  еще  мальчишком  был,  этак
годов восемнадцати, маменька  моя  по  нечаянности  барину  заместо  соды  и
кислоты мышьяку в стакан всыпали. Коробок  разных  в  кладовой  много  было,
перепутать нетрудно...
     Бродяга вздыхает, покачивает головой и говорит:
     - Они благочестивые были, но кто их знает, чужая душа -  дремучий  лес!
Может, по нечаянности, а может, не могли в душе своей  той  обиды  стерпеть,
что барин к себе новую слугу приблизил... Может, нарочно  ему  всыпали,  бог
знает! Мал я был тогда и не понимал  всего...  Теперь  я  помню,  что  барин
действительно взял себе  другую  наложницу  и  маменька  сильно  огорчались.
Почитай, нас потом  года  два  судили...  Маменьку  осудили  на  каторгу  на
двадцать лет, меня за мое малолетство только на семь.
     - А тебя за что?
     - Как пособника. Стакан-то барину я подавал. Всегда так было:  маменька
приготовляла соду, а я подавал. Только, братцы, все это я вам по-христиански
говорю, как перед богом, вы никому не рассказывайте...
     - Ну, нас и спрашивать  никто  не  станет,-  говорит  Птаха.-  Так  ты,
значит, бежал с каторги, что ли?
     - Бежал, друг милый. Нас человек четырнадцать бежало. Дай бог здоровья,
люди и сами бежали и меня с собой прихватили. Теперь ты рассуди, парень,  по
совести, какой мне резон звание свое скрывать? Ведь  меня  опять  в  каторгу
пошлют! А какой я каторжник? Я человек нежный, болезненный, люблю в  чистоте
и поспать и покушать. Когда богу молюсь, я  люблю  лампадочку  или  свечечку
засветить, и чтоб кругом шуму не было. Когда земные поклоны кладу,  чтоб  на
полу насорено и наплевано не было. А я  за  маменьку  сорок  поклонов  кладу
утром и вечером.
     Бродяга снимает фуражку и крестится.
     - А в Восточную Сибирь пущай ссылают,- говорит он,- я не боюсь!
     - Нешто это лучше?
     - Совсем другая статья! В каторге ты все  равно,  что  рак  в  лукошке:
теснота, давка, толчея, духу перевести негде - сущий ад, такой ад, что и  не
приведи царица небесная! Разбойник ты, и разбойничья тебе честь, хуже собаки
всякой. Ни покушать, ни поспать, ни богу помолиться. А на поселении  не  то.
На поселении перво-наперво я к обществу припишусь на манер прочих. По закону
начальство обязано мне пай дать... да-а! Земля там,  рассказывают,  нипочем,
все равно как снег: бери, сколько желаешь! Дадут мне, парень,  землю  и  под
пашню, и под огород, и под жилье... Стану я, как люди, пахать,  сеять,  скот
заведу и всякое хозяйство, пчелок, овечек, собак...  Кота  сибирского,  чтоб
мыши и крысы добра моего не ели... Поставлю сруб, братцы, образов накуплю...
Бог даст, оженюсь, деточки у меня будут.
     Бродяга бормочет и глядит не на слушателей, а куда-то в сторону. Как ни
наивны его мечтания, но они высказываются таким искренним, задушевным тоном,
что трудно не верить им. Маленький ротик бродяги перекосило улыбкой,  а  все
лицо, и глаза, и носик застыли и отупели от блаженного предвкушения далекого
счастья. Сотские слушают и глядят на него серьезно, не без участия. Они тоже
верят.
     - Не боюсь я Сибири,- продолжает бормотать бродяга.- Сибирь - такая  же
Россия, такой же бог и царь, что и тут, так же там говорят по-православному,
как и я с тобой. Только там приволья больше и люди  богаче  живут.  Все  там
лучше. Тамошние реки, к примеру взять, куда  лучше  тутошних!  Рыбы,  дичины
этой самой - видимо-невидимо! А мне,  братцы,  наипервейшее  удовольствие  -
рыбку ловить. Хлебом меня  не  корми,  а  только  дай  с  удочкой  посидеть.
Ей-богу. Ловлю я и на удочку, и на жерлицу, и верши ставлю, а когда лед идет
- наметкой ловлю. Силы-то у меня нету, чтоб наметкой ловить, так я мужика за
пятачок нанимаю. И господи, что оно такое за удовольствие!  Поймаешь  налима
или голавля  какого-нибудь,  так  словно  брата  родного  увидел.  И,  скажи
пожалуйста, для всякой рыбы своя умственность есть: одну  на  живца  ловишь,
другую на выползка, третью на лягушку или кузнечика. Все ведь  это  понимать
надо! К примеру сказать, налим. Налим рыба неделикатная, она и ерша  хватит,
щука - пескаря любит, шилишпер - бабочку. Голавля,  ежели  на  бойком  месте
ловить, то нет лучше и удовольствия. Пустишь  леску  саженей  в  десять  без
грузила, с бабочкой или с жуком, чтоб приманка  поверху  плавала,  стоишь  в
воде без штанов и пускаешь по течению, а голавль  -  дерг!  Только  тут  так
норовить надо, чтоб  он,  проклятый,  приманку  не  сорвал.  Как  только  он
дерганул тебе за леску, так и подсекай, нечего ждать. Страсть, сколько я  на
своем веку рыбы переловил! Когда вот в бегах были, прочие арестанты  спят  в
лесу, а мне не спится, норовлю к реке. А реки там широкие,  быстрые,  берега
крутые - страсть! По берегу все леса дремучие. Деревья такие, что  взглянешь
на маковку, и голова кружится. Ежели по тутошним ценам, то за  каждую  сосну
можно рублей десять дать.
     Под беспорядочным  напором  грез,  художественных  образов  прошлого  и
сладкого предчувствия счастья как бы шепчась с самим собой. Тупая, блаженная
улыбка не сходит с его  лица.  Сотские  молчат.  Они  задумались  и  поникли
головами. В осеннюю тишину, когда холодный, суровый туман с земли ложится на
душу, когда  он  тюремною  стеною  стоит  перед  глазами  и  свидетельствует
человеку об ограниченности его воли, сладко бывает думать о широких, быстрых
реках с привольными, крутыми берегами, о  непроходимых  лесах,  безграничных
степях. Медленно и покойно рисует воображение, как  ранним  утром,  когда  с
неба еще не сошел румянец зари,  по  безлюдному,  крутому  берегу  маленьким
пятном пробирается человек; вековые мачтовые сосны, громоздящиеся  террасами
по обе стороны потока, сурово глядят на вольного человека и  угрюмо  ворчат;
корни, громадные камни и колючий кустарник заграждают ему путь, но он  силен
плотью и бодр духом, не боится ни сосен, ни камней, ни  своего  одиночества,
ни раскатистого эха, повторяющего каждый его шаг.
     Сотские рисуют себе картины вольной жизни, какою  они  нигде  не  жили;
смутно ли припоминают они образы давно слышанного, или  же  представления  о
вольной жизни достались им в наследство вместе с плотью и кровью от  далеких
вольных предков, бог знает!
     Первый  прерывает  молчание  Никандр  Сапожников,  который  доселе   не
проронил еще ни одного слова. Позавидовал ли он призрачному счастью бродяги,
или, может быть, в душе почувствовал, что мечты о счастье не вяжутся с серым
туманом и черно-бурой грязью, но  только  он  сурово  глядит  на  бродягу  и
говорит:
     - Так-то оно так, все оно хорошо, только, брат,  не  доберешься  ты  до
привольных местов. Где тебе? Верст триста пройдешь и богу душу отдашь. Вишь,
ты какой дохлый! Шесть верст прошел только, а никак отдышаться не можешь!
     Бродяга медленно поворачивается в сторону Никандра, и блаженная  улыбка
исчезает с его лица. Он  глядит  испуганно  и  виновато  на  степенное  лицо
сотского,  по-видимому,  припоминает  что-то  и  поникает   головой.   Опять
наступает молчание... Все трое думают. Сотские напрягают  ум,  чтобы  обнять
воображением то, что может вообразить себе разве один только бог,  а  именно
то страшное пространство, которое отделает их от вольного края. В голове  же
бродяги  теснятся  картины  ясные,  отчетливые   и   более   страшные,   чем
пространство. Перед ним живо  вырастают  судебная  волокита,  пересыльные  и
каторжные  тюрьмы,  арестантские  барки,  томительные  остановки  на   пути,
студеные зимы, болезни, смерти товарищей...
     Бродяга виновато моргает глазами,  вытирает  рукавом  лоб,  на  котором
выступают мелкие капли, и отдувается, как будто только что выскочил из жарко
натопленной бани, потом вытирает лоб другим рукавом и боязливо оглядывается.
     - И впрямь тебе не дойтить!-  соглашается  Птаха.  -  Какой  ты  ходок!
Погляди на себя: кожа да кости! Умрешь, брат!
     - Известно, помрет! Где ему!- говорит Никандр.Его и сейчас в  гошпиталь
положут... Верно!
     Не помнящий родства с ужасом глядит на строгие, бесстрастные лица своих
зловещих спутников и, не снимая фуражки, выпучив глаза, быстро  крестится...
Он весь дрожит, трясет головой, и всего его начинает корчить, как  гусеницу,
на которую наступили...
     - Ну, пора идти,- говорит Никандр, поднимаясь.Отдохнули!
     Через минуту путники уже шагают по грязной дороге. Бродяга  еще  больше
согнулся и глубже засунул руки в рукава. Птаха молчит.

 

***

***

А.П.Чехов. Лошадиная фамилия


     У отставного генерал-майора Булдеева разболелись зубы. Он полоскал  рот
водкой,  коньяком,  прикладывал  к  больному  зубу  табачную  копоть,  опий,
скипидар, керосин, мазал щеку йодом, в ушах у него была  вата,  смоченная  в
спирту, но все это или не помогало, или вызывало тошноту.  Приезжал  доктор.
Он поковырял в зубе, прописал хину, но и  это  не  помогло.  На  предложение
вырвать больной зуб генерал ответил отказом.  Все  домашние  -  жена,  дети,
прислуга, даже поваренок  Петька  предлагали  каждый  свое  средство,  Между
прочим, и приказчик  Булдеева  Иван  Евсеич  пришел  к  нему  и  посоветовал
полечиться заговором.
     - Тут, в нашем уезде, ваше превосходительство, - сказал он,- лет десять
назад служил акцизный Яков Васильич. Заговаривал зубы - первый сорт. Бывало,
отвернется к окошку, пошепчет,  поплюет  -  и  как  рукой!  Сила  ему  такая
дадена...
     - Где же он теперь?
     - А после того, как его из акцизных увольнили, в Саратове у тещи живет.
Теперь только зубами и кормится. Ежели у которого человека заболит зуб, то и
идут к нему, помогает... Тамошних саратовских на дому  у  себя  пользует,  а
ежели которые  из  других  городов,  то  по  телеграфу.  Пошлите  ему,  ваше
превосходительство, депешу, что так,  мол,  вот  и  так...  у  раба  божьего
Алексия зубы болят, прошу выпользовать. А деньги за лечение почтой пошлете.
     - Ерунда! Шарлатанство!
     - А вы попытайте, ваше  превосходительство.  До  водки  очень  охотник,
живет не с женой, а с немкой, ругатель, но, можно  сказать,  чудодейственный
господин.
     - Пошли, Алеша!- взмолилась генеральша.Ты вот не веришь в заговоры, а я
на себе испытала. Хотя ты и не веришь, но отчего не послать?  Руки  ведь  не
отвалятся от этого.
     - Ну, ладно,- согласился Булдеев.- Тут не только что к акциозному, но и
к черту депешу пошлешь... Ох! Мочи нет! Ну, где твой акцизный живет?  Как  к
нему писать?
     Генерал сел за стол и взял перо в руки.
     - Его в Саратове каждая  собака  знает,-  сказал  приказчик.-  Извольте
писать,  ваше  превосходительство,  в  город  Саратов,  стало  быть...   Его
благородию господину Якову Васильичу... Васильичу...
     - Ну?
     - Васильичу... Якову Васильичу... а по фамилии А фамилию вот и забыл!..
Васильичу... Черт... Как же его фамилия? Давеча,  как  сюда  шел,  помнил...
Позвольте-с...
     Иван Евсеич поднял глаза  к  потолку  и  зашевелил  губами.  Булдеев  и
генеральша ожидали нетерпеливо.
     - Ну что же? Скорей думай!
     - Сейчас... Васильичу... Якову Васильичу... Забыл!  Такая  еще  простая
фамилия... словно как бы лошадиная... Кобылин? Нет, не Кобылин.  Постойте...
Жеребцов нешто? Нет, и не Жеребцов. Помню, фамилия лошадиная, а какая  -  из
головы вышибло...
     - Жеребятников?
     - Никак нет. Постойте... Кобылицин... Кобылятников... Кобелев...
     - Это уже собачья, а не лошадиная. Жеребчиков?
     - Нет, и не Жеребчиков... Лошадинин... Лошаков...  Жеребкин...  Все  не
то!
     - Ну, так как же я буду ему писать? Ты подумай!
     - Сейчас. Лошадкин... Кобылкин... Коренной...
     - Коренников?- спросила генеральша.
     - Никак нет. Пристяжкин... Нет, не то! Забыл!
     - Так зачем же, черт тебя возьми,  с  советами  лезешь,  ежели  забыл?-
рассердился генерал.Ступай отсюда вон!
     Иван Евсеич медленно вышел, а генерал схватил себя за щеку и заходил по
комнатам.
     - Ой, батюшки!- вопил он.- Ой, матушки! Ох, света белого не вижу!
     Приказчик вышел в сад и, подняв к небу глаза, стал припоминать  фамилию
акцизного:
     - Жеребчиков... Жеребковский... Жеребенко... Нет, не то! Лошадинский...
Лошадевич... Жеребкович... Кобылянский...
     Немного погодя его позвали к господам.
     - Вспомнил?- спросил генерал.
     - Никак нет, ваше превосходительство.
     - Может быть, Конявский? Лошадников? Нет?
     И в доме,  все  наперерыв,  стали  изобретать  фамилии.  Перебрали  все
возрасты, полы и породы лошадей, вспомнили гриву, копыта, сбрую... В доме, в
саду, в людской и кухне люди ходили из угла в угол и, почесывая лбы,  искали
фамилию..
     Приказчика то и дело требовали в дом.
     - Табунов?- спрашивали у него.- Копытин? Жеребовский?
     - Никак нет,- отвечал Иван  Евечи  и,  подняв  вверх  глаза,  продолжал
думать вслух:- Коненко... Конченко... Жеребеев... Кобылеев...
     - Папа!- кричали из детской.- Тройкин! Уздечкин!
     - Взбудоражилась вся усадьба. Нетерпеливый, замученный генерал пообещал
дать пять рублей тому, кто вспомнит настоящую фамилию, и за Иваном  Евсеичем
стали ходить целыми толпами...
     - Гнедов!- говорили ему.- Рысистый! Лошадицкий!
     Но наступил вечер, а фамилия все еще  не  была  найдена.  Так  и  спать
легли, не послав телеграммы.
     Генерал не спал всю ночь, ходил из угла в угол и  стонал...  В  третьем
часу утра он вышел из дому и постучался в окно к приказчику.
     - Не Меринов ли?- спросил он плачущим голосом.
     - Нет,  не  Меринов,  ваше  превосходительство,ответил  Иван  Евсеич  и
виновато вздохнул.
     - Да, может быть, фамилия не лошадиная, а какая-нибудь другая!
     - Истинно слово, ваше превосходительство, лошадиная... Это  очень  даже
отлично помню.
     - Экий ты какой, братец, беспамятный... Для  меня  теперь  эта  фамилия
дороже, кажется, всего на свете. Замучился!
     Утром генерал опять послал за доктором.
     - Пускай рвет!- решил он.- Нет больше сил терпеть...
     Приехал доктор и вырвал больной зуб. Боль утихла тотчас же,  и  генерал
успокоился. Сделав свое дело и получив, что следует, за труд, доктор  сел  в
свою бричку и поехал домой. За воротами в поле он встретил Ивана  Евсеича...
Приказчик стоял на краю дороги и, глядя  сосредоточенно  себе  под  ноги,  о
чем-то думал. Судя по морщинам, бороздившим его лоб, и  по  выражению  глаз,
думы его были напряженны, мучительны...
     - Буланов... Чересседельников...- бормотал он.Засупонин... Лошадский...
     - Иван Евсеич!- обратился к нему  доктор.-  Не  могу  ли  я,  голубчик,
купить у вас четвертей пять овса? Мне  продают  наши  мужички  овес,  да  уж
больно плохой...
     Иван Евсеич тупо поглядел на  доктора,  как-то  дико  улыбнулся  и,  не
сказав в ответ ни одного слова, всплеснув руками, побежал к усадьбе с  такой
быстротой, точно за ним гналась бешеная собака.
     - Надумал, ваше превосходительство!- закричал  он  радостно,  не  своим
голосом, влетая в кабинет к генералу.- Надумал, дай  бог  здоровья  доктору!
Овсов! Овсов фамилия акцизного! Овсов,  ваше  превосходительство!  Посылайте
депешу Овсову!
     - Накося!- сказал генерал с презрением и поднес к лицу его два кукиша.-
Не нужно мне теперь твоей лошадиной фамилии! Накося!

 

***

***

А.П.Чехов. Лишние люди


     Седьмой час июньского вечера. От полустанка Хилково к  дачному  поселку
плетется толпа только что вышедших из поезда  дачников  -  все  больше  отцы
семейств, нагруженные кульками, портфелями и женскими картонками. Вид у  все
утомленный, голодный и злой, точно не для них сияет солнце и зеленеет трава.
     Плетется, между прочим, и Павел Матвеевич Зайкин, член окружного  суда,
высокий сутуловатый человек, в дешевой коломянке и с кокардой  на  полинялой
фуражке. Он вспотел, красен и сумрачен.
     - Каждый день изволите на дачу  выезжать?обращается  к  нему  дачник  в
рыжих панталонах.
     - Нет,  не  каждый,-  угрюмо  отвечает  Зайкин.Жена  и  сын  живут  тут
постоянно, а я приезжаю раза два в неделю. Некогда каждый день ездить, да  и
дорого.
     - Это верно, что дорого,- вздыхают  рыжие  пантолоны.  -  В  городе  до
вокзала не пойдешь пешком, извозчик нужен, потом-с  билет  стоит  сорок  две
копейки... газетку дорогой купишь, рюмку водки по слабости выпьешь. Все  это
копеечный расход, пустяковый, а гляди - и наберется за лето  рублей  двести.
Оно, конечно, лоно природы дороже стоит, не  стану  спорить-с...  идиллия  и
прочее, но ведь  при  нашем  чиновницком  содержании,  сами  знаете,  каждая
копейка на счету. Потратишь неосторожно копеечку, а потом  и  не  спишь  всю
ночь... Да-с... Я, милостивый государь, не имею чести знать вашего  имени  и
отчества, получаю без малого две тысячи в год-с,  состою  в  чине  статского
советника, а курю табак второго сорта и не имею лишнего рубля,  дабы  купить
себе минеральной воды Виши, прописанной мне против печеночных камней.
     - Вообще мерзко,- говорит Зайкин после некоторого молчания.- Я, сударь,
держусь того мнения, что дачную жизнь выдумали черти да  женщины.  Чертом  в
данном случае руководила злоба, а женщиной крайнее  легкомыслие.  Помилуйте,
это не жизнь, а каторга, ад! Тут душно, жарко, дышать тяжело, а ты мыкаешься
с места на место, как неприкаянный, и никак не найдешь себе приюта.  Там,  в
городе, ни мебели, ни прислуги... все на дачу увезли... питаешься черт знает
чем, не пьешь чаю, потому что самовар поставить  некому,  не  умываешься,  а
приедешь сюда, в это лоно природы, изволь идти пешком по  пыли,  по  жаре...
тьфу! Вы женаты?
     - Да-с... Трое деток,- вздыхают рыжие пантолоны.
     - Вообще мерзко... Просто удивительно, как это мы еще живы.
     Наконец  дачники  доходят  до  поселка.  Зайкин  прощается   с   рыжими
пантолонами и идет к себе на дачу. Дома застает он  мертвую  тишину.  Слышно
только, как жужжат комары да молит о помощи муха, попавшая на обед к  пауку.
Окна завешаны кисейными занавесочками,  сквозь  которые  краснеют  блекнущие
цветы герани. На деревянных, некрашенных стенах, около  олеографий,  дремлют
мухи. В сенях, в кухне, в столовой - ни души. В комнате, которая в одно и то
же время называется гостиной и залой,  Зайкин  застает  своего  сына,  Петю,
маленького шестилетнего мальчика. Петя  сидит  за  столом  и,  громко  сопя,
вытянув нижнюю губу, вырезывает ножницами из карты бубнового валета.
     - А, это ты, папа!- говорит он, не оборачиваясь.Здравствуй!
     - Здравствуй... А мать где?
     - Мама? Она поехала с Ольгой Кирилловной  на  репетицию  играть  театр.
Послезавтра у них будет представление. И меня возьмут... А ты пойдешь?
     - Гм!.. Когда же она вернется?
     - Она говорила, что вернется вечером.
     - А где Наталья?
     - Наталью взяла с собой мама, чтобы она помогала ей одеваться во  время
представления, а Акулина пошла в лес за грибами. Папа, а отчего  это,  когда
комары кусаются, то у них делаются животы красные?
     - Не знаю... Оттого, что они сосут кровь. Стало быть, никого нет дома?
     - Никого. Только я один дома.
     Зайкин садится в кресло и минуту тупо глядит в окно.
     - Кто же нам обедать подаст?- спрашивает он.
     - Обедать сегодня не варили, папа!  Мама  думала,  что  ты  сегодня  не
приедешь, и не велела варить обед. Она с Ольгой Кирилловной будет обедать на
репетиции.
     - Покорнейше благодарю, а ты что же ел?
     - Я ел молоко. Для меня купили молока на шесть копеек.  Папа,  а  зачем
комары сосут кровь?
     Зайкин вдруг почувствовал, как что-то тяжелое подкатывает к его  печени
и начинает сосать ее. Ему становится так досадно, обидно и  горько,  что  он
тяжело дышит и дрожит;  ему  хочется  вскочить,  ударить  о  пол  чем-нибудь
тяжелым и разразиться бранью, но  тут  он  вспоминает,  что  доктора  строго
запретили ему волноваться, встает и, насилуя себя, начинает насвистывать  из
"Гугенотов".
     - Папа, ты умеешь представлять в театре?- слышит он голос Пети.
     - Ах, не приставай ко мне с глупыми вопросами!сердится  Зайкин.Пристал,
как банный лист! Тебе уже шесть лет, а ты все так же глуп, как  и  три  года
назад... Глупый, распущенный мальчишка!  К  чему,  например,  ты  эти  карты
портишь? Как ты смеешь их портить?
     - Эти карты не твои,- говорит Петя,  оборачиваясь.  -  Мне  Наталья  их
дала.
     -Врешь! Врешь, дрянной мальчишка!-  раздражается  Зайкин  все  более  и
более.- Ты всегда врешь! Высечь тебя нужно, свиненка  этакого!  Я  тебе  уши
оборву!
     Петя вскакивает, вытягивает шею и глядит в  упор  на  красное,  гневное
лицо отца. Большие глаза его сначала мигают, потом заволакиваются влагой,  и
лицо мальчика кривится.
     - Да ты что бранишься?- визжит Петя.- Что ты ко мне пристал,  дурак?  Я
никого не трогаю, не шалю, слушаюсь, а ты... сердишься! Ну, за что  ты  меня
бранишь?
     Мальчик говорит убедительно и так горько плачет, что Зайкину становится
совестно.
     "И, правда, за что я к нему  придираюсь?"-  думает  он.-  Ну,  будет...
будет,- говорит он, трогая мальчика за плечо.- Виноват, Петюха... прости. Ты
у меня умница, славный, я тебя люблю.
     Петя утирает рукавом глаза, садится  со  вздохом  на  прежнее  место  и
начинает вырезывать даму. Зайкин идет к себе в кабинет. Он растягивается  на
диване и, подложив руки под голову, задумывается.  Недавние  слезы  мальчика
смягчили его гнев, и  от  печени  мало-помалу  отлегло.  Чувствуется  только
утомление и голод.
     - Папа!- слышит Зайкин  за  дверью.-  Показать  \  тебе  мою  насекомую
коллекцию?
     - Покажи!
     Петя входит в кабинет и подает отцу  длинный  зеленый  ящичек.  Еще  не
поднося к уху, Зайкин слышит отчаянное жужжание и царапанье лапок  о  стенки
ящика. Подняв крышку, он видит множество бабочек, жуков, кузнечиков  и  мух,
приколотых ко дну ящика булавками. Все, за  исключением  двух-трех  бабочек,
еще живы и шевелятся.
     - А кузнечик все еще жив!- удивляется Петя.Вчера утром поймали  его,  а
он до сих пор не умер!
     - Кто это тебя научил прикалывать их?- спрашивает Зайкин.
     - Ольга Кирилловна.
     -  Самое  бы  Ольгу   Кирилловну   приколоть   так!говорит   Зайкин   с
отвращением.- Унеси отсюда! Стыдно мучить животных!
     ЧБоже, как он мерзко воспитывается",- думает он по уходе Пети.
     Павел Матвеевич забыл уже про умиление и голод и думает только о судьбе
своего мальчика. За окнами между  тем  дневной  свет  мало-помалу  тускнеет.
Слышно, как дачники компаниями  возвращаются  с  вечернего  купанья.  Кто-то
останавливается около открытого окна столовой и кричит: "Грибков не  желаете
ли?"- кричит и, не получив ответа, шлепает босыми ногами дальше...  Но  вот,
когда сумерки сгущаются до того, что герань за  кисейной  занавеской  теряет
свои очертания и в окно начинает потягивать свежестью вечера, дверь в  сенях
с шумом открывается, и слышатся быстрые шаги, говор, смех...
     - Мама!- взвизгивает Петя.
     Зайкин выглядывает из кабинета и видит свою  жену  Надежду  Степановну,
здоровую, розовую, как всегда... С нею Ольга Кирилловна, сухая  блондинка  с
крупными веснушками,  и  двое  каких-то  незнакомых  мужчин:  один  молодой,
длинный, с рыжей курчавой головой и с большим кадыком, другой  -  низенький,
коренастый, с бритой актерской физиономией и сизым, кривым подбородком.
     - Наталья, ставь самовар!-  кричит  Надежда  Степановна,  громко  шурша
платьем.- Говорят, Павел  Матвеевич  приехал!  Павел,  где  ты?  Здравствуй,
Павел! - говорит она, вбегая в  кабинет  и  тяжело  дыша.Ты  приехал?  Очень
рада...  Со  мной  приехали  двое  наших   любителей...   пойдем,   я   тебя
представлю... Вот тот, что подлинней, это Коромыслов...  прекрасно  поет,  а
другой,  этот  маленький...  некий  Смеркалов,  настоящий  актер...   читает
великолепно. Уф, утомилась! Сейчас у нас репетиция была... Великолепно идет.
Мы ставим "Жильца с тромбоном" и "Она его ждет"... Послезавтра спектакль...
     - Зачем ты их привезла?- спрашивает Зайкин.
     - Необходимо, папочка! После чая нам нужно  роли  повторить  и  пропеть
кое-что... Я с Коромысловым дуэт буду петь... Да, как бы не  забыть!  Пошли,
голубчик,  Наталью  взять  сардин,  водки,  сыру  и  еще  чего-нибудь.  Они,
вероятно, и ужинать будут... Ох, устала!
     - Гм!.. У меня денег нет!
     - Нельзя же, папочка! Неловко! Не заставляй меня краснеть!
     Через  полчаса  Наталья  посылается  за  водкой  и  закуской;   Зайкин,
напившись чаю и съевши целый французский хлеб, уходит в спальню и ложится  в
постель, а Надежда Степановна и  ее  гости,  шумя  и  смеясь,  приступают  к
повторению ролей. Павел Матвеевич долго слышит гнусавое чтение Коромыслова и
актерские  возгласы  Смеркалова...  За  чтением  следует  длинный  разговор,
прерываемый  визгливым  смехом  Ольги  Кирилловны.  Смеркалов,   на   правах
настоящего актера, с апломбом и жаром объясняет роли...
     Далее следует дуэт, а за дуэтом звяканье посуды...  Зайкин  сквозь  сон
слышит,  как  уговаривают  Смеркалова  прочесть  "Грешницу"   и   как   тот,
поломавшись, начинает декламировать. Он шипит, бьет себя по  груди,  плачет,
хохочет хриплым басом... Зайкин морщится и прячет голову под одеяло.
     - Вам идти  далеко  и  темно,-  слышит  он  час  спустя  голос  Надежды
Степановны.- Почему вам не остаться у нас ночевать? Коромыслов ляжет  здесь,
в гостиной, на диване, а вы, Смеркалов, на Петиной постели... Петю  можно  в
кабинете мужа положить... Право, оставайтесь!
     Наконец, когда часы бьют два, все  смолкает...  Отворяется  в  спальной
дверь, и показывается Надежда Степановна.
     - Павел, ты спишь?- шепчет она.
     - Нет, а что?
     - Поди, голубчик, к себе в кабинет, ляг на  диване,  а  тут,  на  твоей
кровати, я Ольгу  Кирилловну  положу.  Поди,  милый!  Я  бы  ее  в  кабинете
положила, да она боится спать одной... Вставай же!
     Зайкин  поднимается,  накидывает  на  себя  халат  и,  взявши  подушку,
плетется в кабинет... Дойдя ощупью до своего дивана, он  зажигает  спичку  и
видит: на диване лежит Петя. Мальчик не спит и большими  глазами  глядит  на
спичку.
     - Папа, отчего это комары не спят ночью?- спрашивает он.
     - Оттого... оттого,- бормочет Зайкин,- оттого, что  мы  здесь  с  тобой
лишние... Даже спать негде!
     - Папа, а отчего это на лице у Ольги Кирилловны веснушки?
     - Ах, отстань! Надоел!
     Подумав немного, Зайкин одевается и выходит на улицу  освежиться...  Он
глядит на утреннее небо, на неподвижные облака, слушает ленивый крик сонного
коростеля и начинает мечтать о завтрашнем дне, когда он, поехав  в  город  и
вернувшись  из  суда,  завалится  спать...  Вдруг  из-за  угла  показывается
человеческая фигура.
     "Сторож, должно быть..."- думает Зайкин.
     Но, вглядевшись и  подойдя  поближе,  он  узнает  в  фигуре  вчерашнего
дачника в рыжих пантолонах.
     - Вы не спите?- спрашивает он.
     - Да,  не  спится  что-то...-  вздыхают  рыжие  пантолоны.  -  Природой
наслаждаюсь...  Ко  мне,  знаете  ли,  приехала  с  ночным  поездом  дорогая
гостья... мамаша моей жены.  С  нею  прибыли  мои  племянницы...  прекрасные
девушки. Весьма рад, хотя и... очень  сыро!  А  вы  тоже  изволите  природой
наслаждаться?
     - Да,- мычит Зайкин,- и я тоже природой... Не знаете  ли,  нет  ли  тут
где-нибудь поблизости какого-нибудь кабака или трактирчика?
     Рыжие   пантолоны   поднимают   глаза   к   небу   и    глубокомысленно
задумываются...

 

***

***

***

А.П.Чехов. Крест


     В гостиную, наполненную народом, входит поэт.
     - Ну что, как ваша маленькая  поэма?  -  обращается  к  нему  хозяйка.-
Напечатали? Гонорар получили?
     - И не спрашивайте... Крест получил.
     - Вы получили крест? Вы, поэт?! Разве поэты получают кресты?
     - От души поздравляю! - жмет ему руку хозяин.Станислав или Анна?  Очень
рад... рад очень... Станислав?
     - Нет, красный крест...
     - Стало быть,  вы  гонорар  пожертвовали  в  пользу  Общества  Красного
креста?
     - Ничем не пожертвовал.
     - А вам к лицу будет орден... А ну-ка покажите!
     Поэт лезет в боковой карман и достает оттуда рукопись...
     - Вот он...
     Публика глядит в рукопись и видит  красный  крест...  но  такой  крест,
который не прицепишь к сюртуку.

 

  Читать  дальше ... 

***

***

***

 Источник :  https://ilibrary.ru/author/chekhov/l.all/index.html

***

***

***

***

***

***

***

 

ПОДЕЛИТЬСЯ

                

 

***

Яндекс.Метрика

***

***

***

  День рождения Антона Павловича... и его рассказы 

  Антон Павлович Чехов. Рассказы. 002 

  Антон Павлович Чехов. Рассказы.003

  Антон Павлович Чехов. Рассказы. 004

  Антон Павлович Чехов. Рассказы.005

  Антон Павлович Чехов. Рассказы. 006 

  Антон Павлович Чехов. Рассказы. 007

   Поцелуй. Антон Павлович Чехов. 

***

***

***

Шахматы в...

Обучение

О книге

Разные разности

Из НОВОСТЕЙ 

Новости

Из свежих новостей - АРХИВ...

11 мая 2010

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 401 | Добавил: iwanserencky | Теги: крест, из интернета, Лошадиная фамилия, литература, Лишние люди, мечты, День рождения Чехова, Антон Павлович, 29 января, рассказы Чехова, Чехов, рассказ, А.П.Чехов, день рождения, Антон Павлович Чехов, рассказы | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: