Главная » 2021 » Январь » 30 » Палата No 6. Чехов, Антон Павлович. 001
02:08
Палата No 6. Чехов, Антон Павлович. 001

---

***

Антон Павлович Чехов. Палата No 6


     Издательство "Художественная литература", М., 1968.
     OCR Бычков М.Н.

I

     В больничном дворе стоит  небольшой  флигель,  окруженный  целым  лесом
репейника, крапивы и дикой конопли. Крыша на нем  ржавая,  труба  наполовину
обвалилась, ступеньки у крыльца сгнили и поросли  травой,  а  от  штукатурки
остались одни только следы. Передним фасадом обращен он к больнице, задним -
глядит в поле, от которого отделяет его серый больничный забор  с  гвоздями.
Эти гвозди, обращенные остриями кверху, и забор, и самый флигель  имеют  тот
особый унылый, окаянный вид, какой  у  нас  бывает  только  у  больничных  и
тюремных построек.
     Если вы не боитесь ожечься о крапиву, то пойдемте  по  узкой  тропинке,
ведущей к флигелю, и посмотрим, что делается внутри. Отворив  первую  дверь,
мы входим в сени. Здесь у стен и около печки навалены целые горы больничного
хлама.  Матрацы,  старые  изодранные  халаты,  панталоны,  рубахи  с  синими
полосками, никуда не годная, истасканная обувь - вся  эта  рвань  свалена  в
кучи, перемята, спуталась, гниет и издает удушливый, запах.
     На хламе всегда с трубкой в зубах лежит сторож Никита, старый отставной
солдат с порыжелыми нашивками. У него суровое, испитое лицо, нависшие брови,
придающие лицу выражение степной овчарки, и красный нос; он невысок  ростом,
на вид сухощав и жилист, но осанка у него внушительная и кулаки здоровенные.
Принадлежит он к числу тех  простодушных,  положительных,  исполнительных  и
тупых людей, которые больше всего на свете любят порядок и потому  убеждены,
что их надо бить. Он бьет по лицу, по груди, по  спине,  по  чем  попало,  и
уверен, что без этого не было бы здесь порядка.
     Далее  вы  входите  в  большую,  просторную  комнату,  занимающую  весь
флигель,  если  не  считать  сеней.  Стены  здесь,  вымазаны  грязно-голубою
краской, потолок закопчен, как в курной избе, - ясно, что здесь зимой  дымят
печи и бывает угарно. Окна изнутри обезображены железными решетками. Пол сор
и занозист. Воняет кислою капустой, фитильною гарью, клопами и  аммиаком,  и
эта вонь в первую минуту производит на вас такое впечатление, как  будто  вы
входите в зверинец.
     В комнате стоят кровати, привинченные к полу. На них сидят и лежат люди
в синих больничных халатах и по-старинному в колпаках. Это - сумасшедшие.
     Всех их здесь пять человек. Только один благородного звания,  остальные
же все  мещане.  Первый  от  двери,  высокий,  худощавый  мещанин  с  рыжими
блестящими усами и с заплаканными глазами, сидит, подперев голову, и  глядит
в одну точку. День и ночь он грустит, покачивая головой,  вздыхая  и  горько
улыбаясь; в разговорах он редко принимает участие и на  вопросы  обыкновенно
не отвечает. Ест и пьет он машинально, когда  дают.  Судя  по  мучительному,
бьющему кашлю, худобе и румянцу на щеках, у него начинается чахотка.
     За ним следует  маленький,  живой,  очень  подвижной  старик  с  острою
бородкой  и  с  черными,  кудрявыми,  как  у  негра,   волосами.   Днем   он
прогуливается по палате от окна к окну или сидит на  своей  постели,  поджав
по-турецки ноги, и  неугомонно,  как  снегирь,  насвистывает,  тихо  поет  и
хихикает. Детскую веселость и живой характер проявляет  он  и  ночью,  когда
встает затем, чтобы помолиться богу, то  есть  постучать  себя  кулаками  по
груди и поковырять пальцем в дверях. Это жид Мойсейка, дурачок, помешавшийся
лет двадцать назад, когда у него сгорела шапочная мастерская.
     Из всех обитателей палаты N 6 только ему одному позволяется выходить из
флигеля  и  даже  из  больничного  двора  на  улицу.  Такой  привилегией  он
пользуется  издавна,  вероятно,  как  больничный  старожил  и   как   тихий,
безвредный дурачок, городской шут, которого давно  уже  привыкли  видеть  на
улицах, окруженным мальчишками и собаками. В халатишке, в смешном колпаке  и
в  туфлях,  иногда  босиком  и  даже  без  панталон,  он  ходит  по  улицам,
останавливаясь у ворот и лавочек, и просит копеечку. В одном месте дадут ему
квасу, в другом - хлеба, в третьем - копеечку, так что  возвращается  он  во
флигель обыкновенно сытым и богатым. Все, что он приносит с собой,  отбирает
у него Никита в свою пользу. Делает это солдат грубо, с сердцем, выворачивая
карманы и призывая бога в свидетели, что он никогда  уже  больше  не  станет
пускать жида на улицу и что беспорядки для него хуже всего на свете.
     Мойсейка любит услуживать. Он подает товарищам еду, укрывает их,  когда
они спят, обещает каждому принести с улицы по  копеечке  и  сшить  по  новой
шапке; он же кормит с ложки  своего  соседа  с  левой  стороны,  паралитика.
Поступает он так не из сострадания и не из каких-либо соображений  гуманного
свойства, а подражая и невольно подчиняясь своему соседу с  правой  стороны,
Громову.
     Иван Дмитрич Громов, мужчина лет тридцати трех, из благородных,  бывший
судебный пристав и губернский секретарь, страдает манией  преследования.  Он
или лежит на постели, свернувшись калачиком, или же ходит из  угла  в  угол,
как бы для моциона, сидит же очень редко. Он всегда возбужден, взволнован  и
напряжен каким-то смутным, неопределенным  ожиданием.  Достаточно  малейшего
шороха  в  сенях  или  крика  на  дворе,  чтобы  он  поднял  голосу  и  стал
прислушиваться: не за ним ли это идут? Не его ли ищут? И лицо его  при  этом
выражает крайнее беспокойство и отвращение.
     Мне нравится его широкое, скуластое лицо, всегда бледное и  несчастное,
отражающее в себе, как  в  зеркале,  замученную  борьбой  и  продолжительным
страхом душу. Гримасы его странны и болезненны, по тонкие черты,  положенные
на его лицо глубоким искренним страданием,  разумны  и  интеллигентны,  и  в
глазах теплый, здоровый блеск. Нравится мне он сам, вежливый,  услужливый  и
необыкновенно  деликатный  в  обращении  со  всеми,  кроме   Никиты.   Когда
кто-нибудь роняет пуговку или  ложку,  он  быстро  вскакивает  с  постели  и
поднимает. Каждое утро он поздравляет своих товарищей с добрым утром, ложась
спать - желает им спокойной ночи.
     Кроме постоянно напряженного состояния  и  гримасничанья,  сумасшествие
его выражается еще в следующем. Иногда по вечерам  он  запахивается  в  свой
халатик и, дрожа всем телом, стуча зубами, начинает быстро ходить из угла  в
угол и между кроватей. Похоже на то, как будто у него сильная лихорадка.  По
тому, как он внезапно останавливается и взглядывает на товарищей, видно, что
ему хочется сказать что-то очень важное, но, по-видимому, соображая, что его
не будут слушать  или  не  поймут,  он  нетерпеливо  встряхивает  головой  и
продолжает  шагать.  Но  скоро  желанно  говорить  берет  верх  над  всякими
соображениями, и он дает себе волю и говорит горячо  и  страстно.  Речь  его
беспорядочна, лихорадочна, как бред, порывиста и не всегда понятна, но  зато
в ней слышится, и в словах и в голосе, что-то чрезвычайно хорошее. Когда  он
говорит, вы узнаете в ном сумасшедшего ч человека. Трудно передать на бумаге
его безумную речь. Говорит он о человеческой подлости, о насилии, попирающем
правду, о прекрасной жизни, какая со временем будет  на  земле,  об  оконных
решетках, напоминающих ему каждую минуту о тупости и жестокости насильников.
Получается беспорядочное, нескладное попури из старых,  но  еще  не  допетых
песен.

II

     Лет двенадцать - пятнадцать тому  назад  в  городе,  на  самой  главной
улице, в собственном доме  проживал  чиновник  Громов,  человек  солидный  и
зажиточный. У него было два  сына:  Сергей  и  Иван.  Будучи  уже  студентом
четвертого курса, Сергей заболел скоротечною чахоткой и умер, и  эта  смерть
как бы послужила началом целого ряда несчастий, которые вдруг посыпались  на
семью Громовых. Через неделю после похорон Сергея старик отец был отдан  под
суд за подлоги и растраты и вскоре умер в тюремной больнице от тифа.  Дом  и
вся движимость были проданы с молотка, и Иван Дмитрич с матерью остались без
всяких средств.
     Прежде, при отце, Иван Дмитрич, проживая в Петербурге, где он учился  в
уицверсигеге, получал шестьдесят-семьдесят рублей в месяц и не имел никакого
понятия о нужде, теперь же ему пришлось резко изменить свою жизнь. Он должен
был от утра до ночи давать грошовые уроки, заниматься перепиской и  все-таки
голодать, так как весь заработок посылался матери на пропитание. Такой жизни
не выдержал Иван Дмитрич; он пал духом, захирел и, бросив университет, уехал
домой. Здесь, в городке, он по протекции получил  место  учителя  в  уездном
училище, но не сошелся с товарищами, не понравился ученикам и  скоро  бросил
место. Умерла мать. Он с полгода ходил без места, питаясь  только  хлебом  и
водой, затем поступил в судебные пристава. Эту должность занимал он  до  тех
пор, пока не был уволен по болезни.
     Он никогда, даже в молодые студенческие годы, не производил впечатления
здорового. Всегда он был бледен, худ, подвержен  простуде,  мало  ел,  дурно
спал. От одной рюмки вина у него кружилась голова и делалась  истерика.  Его
всегда тянуло к людям, но  благодаря  своему  раздражительному  характеру  и
мнительности он ни с кем близко не сходился и друзей не имел. О горожанах он
всегда отзывался с презрением, говоря, что их  грубое  невежество  и  сонная
животная жизнь кажутся ему мерзкими и отвратительными. Говорил  он  тенором,
громко, горячо и не иначе, как негодуя  и  возмущаясь,  или  с  восторгом  и
удивлением, и всегда искренно. О чем, бывало, ни заговоришь с  ним,  он  все
сводит к одному: в городе  душно  и  скучно  жить,  у  общества  нет  высших
интересов, оно ведет тусклую, бессмысленную жизнь, разнообразя ее  насилием,
грубым развратом и лицемерием; подлецы сыты  и  одеты,  а  частные  питаются
крохами;  нужны  школы,  местная  газета  с  честным  направлением,   театр,
публичные чтения, сплоченность  интеллигентных  сил;  нужно,  чтоб  общество
сознало себя и ужаснулось. В своих суждениях о людях он клал густые  краски,
только белую и черную, не признавая никаких оттенков; человечество  делилось
у него на честных и подлецов; середины же не было. О  женщинах  и  любви  он
всегда говорил страстно, с восторгом, но ни разу не был влюблен.
     В городе, несмотря на резкость его суждений и нервность, его  любили  и
за глаза ласково называли Ваней. Его врожденная деликатность,  услужливость,
порядочность, нравственная чистота и его  поношенный  сюртучок,  болезненный
вид и семейные несчастия внушали хорошее, теплое и грустное чувство; к  тому
же он был хорошо образован и начитан, знал, по мнению горожан, все и  был  в
городе чем-то вроде ходячего справочного словаря.
     Читал он очень много. Бывало, все сидит в клубе, нервно теребит бородку
и перелистывает журналы и книги; а по лицу его видно, что он  не  читает,  а
глотает, едва успев разжевать. Надо думать, что чтение  было  одною  из  его
болезненных привычек, так как он с одинаковою жадностью набрасывался на все,
что попадало ему под руки, даже на прошлогодние газеты и календари.  Дома  у
себя читал он всегда лежа.

III

     Однажды осенним утром, подняв воротник своего пальто и шлепая по грязи,
по переулкам и задворкам пробирался Иван Дмитрич к какому-то мещанину, чтобы
получить но исполнительному листу.  Настроение  у  него  было  мрачное,  как
всегда по утрам. В одном  из  переулков  встретились  ему  два  арестанта  в
кандалах и с ними четыре конвойных с  ружьями.  Раньше  Иван  Дмитрич  очень
часто встречал арестантов,  и  всякий  раз  они  возбуждали  в  нем  чувства
сострадания и неловкости, теперь же эта встреча произвела на  него  какое-то
особенное, странное впечатление. Ему вдруг  почему-то  показалось,  что  его
тоже могут заковать в кандалы и таким же образом вести по грязи  в,  тюрьму.
Побывав у мещанина и возвращаясь к  себе  домой,  он  встретил  около  почты
знакомого полицейского надзирателя, который поздоровался и прошел с  ним  по
улице несколько шагов, и почему-то это показалось ему  подозрительным.  Дома
целый день у него не выходили из головы арестанты и  солдаты  с  ружьями,  и
непонятная душевная тревога мешала ему читать и сосредоточиться. Вечером  он
не зажигал у себя огня, а ночью не спал и все думал о  том,  что  его  могут
арестовать, заковать и посадить в тюрьму. Он не знал за собой никакой вины и
мог поручиться, что и в будущем никогда на убьет, не подожжет и не  украдет;
но разве трудно  совершить  преступление  нечаянно,  невольно,  и  разве  не
возможна клевета, наконец судебная ошибка? Ведь недаром же вековой  народный
опыт учит от сумы да тюрьмы не зарекаться. А судебная ошибка при  теперешнем
судопроизводстве очень возможна, и ничего в ней нет мудреного. Люди, имеющие
служебное,  деловое  отношение   к   чужому   страданию,   например   судьи,
полицейские, врачи, с течением времени, в силу привычки, закаляются до такой
степени, что хотели бы, да не могут относиться к своим клиентам  иначе,  как
формально; с этой стороны они ничем не  отличаются  от  мужика,  который  на
задворках режет баранов и телят и не  замечает  крови.  При  формальном  же,
бездушном отношении к личности, для того  чтобы  невинного  человека  лишить
всех прав состояния и присудить к каторге, судье нужно только  одно:  время.
Только время на соблюдение кое-каких формальностей, да которые судье  платят
жалованье, а затем - все кончено. Ищи потом справедливости и защиты  в  этом
маленьком, грязном городишке, за двести верст от железной дороги!  Да  и  не
смешно ли помышлять  о  справедливости,  когда  всякое  насилие  встречается
обществом,  как  разумная  и  целесообразная  необходимость,  и  всякий  акт
милосердия,  например  оправдательный   приговор,   вызывает   целый   взрыв
неудовлетворенного, мстительного чувства?
     Утром Иван Дмитрич поднялся с постели в ужасе, с холодным потом на лбу,
совсем уже уверенный, что его могут арестовать каждую минуту. Если вчерашние
тяжелые мысли так долго не оставляют его, думал он, то, значит, в  них  ость
доля правды. Не могли же они в самом  деле  прийти  в  голову  безо  всякого
повода.
     Городовой не спеша прошел мимо окон:  это  недаром.  Вот  два  человека
остановились около дома и молчат. Почему они молчат?
     И для Ивана Дмитрича наступили мучительные дин и ночи. Все  проходившие
мимо окон и входившие во  двор  казались  шпионами  и  сыщиками.  В  полдень
обыкновенно исправник проезжал на паре по  улице;  это  он  ехал  из  своего
подгородного имения в полицейское  правление,  но  Ивану  Дмитричу  казалось
каждый раз, что он едет слишком быстро и с  каким-то  особенным  выражением:
очевидно, опешит объявить, что в городе проявился очень  важный  преступник.
Иван Дмитрич вздрагивал при всяком звонке и стуке в ворота,  томился,  когда
встречал у хозяйки нового человека; при встрече с полицейскими и  жандармами
улыбался и насвистывал, чтобы караться равнодушным.  Он  не  спал  все  ночи
напролет, ожидая ареста, но громко  храпел  и  вздыхал,  как  сонный,  чтобы
хозяйке казалось, что он спит; ведь если не  спит,  то  значит,  его  мучают
угрызения совести - какая улика! Факты и здравая логика  убеждали  его,  что
все эти страхи - вздор и психопатия, что в аресте и тюрьме,  если  взглянуть
на дело пошире, в сущности, нет ничего страшного - была бы совесть спокойна;
но чем умнее и логичнее он рассуждал, тем сильнее и мучительнее  становилась
душевная тревога. Это было похоже на о, как один  пустынник  хотел  вырубить
себе местечко в девственном лесу; чем усерднее он работал топором, тем  гуще
и сильнее разрастался лес. Иван  Дмитрич  в  конце  концов,  видя,  что  это
бесполезно, совсем бросил рассуждать и весь отдался отчаянию и страху.
     Он стал уединяться и избегать людей. Служба и раньше была ему противна,
теперь же она стала для него  невыносима.  Он  боялся,  что  его  как-нибудь
подведут, положат ему незаметно в карман взятку и потом уличат, или  он  сам
нечаянно сделает  в  казенных  бумагах  ошибку,  равносильную  подлогу,  или
потеряет чужие деньги. Странно, что никогда в другое время мысль его не была
так гибка и изобретательна, как  теперь,  когда  он  каждый  день  выдумывал
тысячи разнообразных поводов  к  тому,  чтобы  серьезно  опасаться  за  свою
свободу и честь. Но зато значительно ослабел  интерес  к  внешнему  миру,  в
частности к книгам, и стала сильно изменять память.
     Весной,  когда  сошел  снег,  в  овраге  около   кладбища   нашли   два
полусгнившие трупа - старухи и мальчика, с признаками насильственной смерти.
В городе только и разговора было, что об этих трупах и неизвестных  убийцах.
Иван Дмитрич, чтобы не  подумали,  что  это  он  убил,  ходил  по  улицам  и
улыбался, а при встрече со знакомыми бледнел, краснел и начинал уверять, что
нет подлее преступления, как убийство слабых  и  беззащитных.  Но  эта  ложь
скоро утомила его, и, после некоторого размышления,  он  решил,  что  в  его
положении самое лучшее  -  это  спрятаться  в  хозяйкин  погреб.  В  погребе
просидел он день, потом ночь  и  другой  день,  сильно  озяб  и,  дождавшись
потемок, тайком, как вор, пробрался к себе в комнату. До  рассвета  простоял
он среди комнаты, не шевелясь и прислушиваясь. Рано утром до восхода  солнца
хозяйке пришли печники. Иван Дмитрич хорошо  знал,  что  они  пришли  затем,
чтобы  перекладывать  в  кухне  печь,  но  страх  подсказал  ему,  что   это
полицейские, переодетые  печниками.  Он  потихоньку  вышел  из  квартиры  и,
охваченный ужасом, без шапки и сюртука, побежал по  улице.  За  ним  с  лаем
гнались собаки, кричал где-то позади мужик, в ушах свистел воздух,  и  Ивану
Дмитричу казалось, что насилие всего мира скопилось за его спиной и  гонится
за ним.
     Его задержали, привели домой и  послали  хозяйку  за  доктором.  Доктор
Андрей Ефимыч, о котором речь впереди, прописал холодные примочки на  голову
и лавровишневые капли, грустно покачал головой и ушел, сказав  хозяйке,  что
уж больше он но придет, потому что не следует мешать людям  сходить  с  ума.
Так как дома не на что  было  жить  и  лечиться,  то  скоро  Ивана  Дмитрича
отправили в больницу и положили его там в палате для  венерических  больных.
Он  не  спал  по  ночам,  капризничал  и  беспокоил  больных  и  скоро,   по
распоряжению Андрея Ефимыча, был переведен в палату N 6.
     Через год в городе уже совершенно забыли про Ивана  Дмитрича,  и  книги
его, сваленные хозяйкой в сани под навесом, были растасканы мальчишками.

IV

     Сосед с левой стороны у Ивана Дмитрича, как я уже сказал, жид Мойсейка,
сосед же с правой - оплывший жиром, почти круглый мужик с тупым,  совершенно
бессмысленным  лицом.  Это  -  неподвижное,  обжорливое   и   нечистоплотное
животное, давно уже потерявшее способность мыслить и  чувствовать.  От  него
постоянно идет острый, удушливый смрад.
     Никита, убирающий за ним, бьет его страшно, со всего размаха,  не  щадя
своих кулаков; и  страшно  тут  не  то,  что  его  бьют,  -  к  этому  можно
привыкнуть, - а то, что это отупевшее  животное  не  отвечает  на  побои  ни
звуком, ни движением, ни выражением глаз, а только слегка покачивается,  как
тяжелая бочка.
     Пятый и последний обитатель палаты N 6 -  мещанин,  служивший  когда-то
сортировщиком на почте, маленький худощавый блондин с добрым,  но  несколько
лукавым лицом. Судя по умным, покойным глазам, смотрящим ясно и  весело,  он
себе на уме и имеет какую-то очень важную и приятную тайну. У него есть  под
подушкой и под матрацем что-то такое, чего он никому не показывает, но не из
страха, что могут отнять или украсть, а из стыдливости. Иногда он подходит к
окну и, обернувшись к товарищам спиной, надевает  себе  что-то  на  грудь  и
смотрит, загнув голову; если в это время подойти к нему, то он конфузится  и
сорвет что-то с груди. Но тайну его угадать нетрудно.
     - Поздравьте меня, - говорит он часто Ивану Дмитричу, - я представлен к
Станиславу второй степени со звездой. Вторую степень со звездой дают  только
иностранцам, но для меня почему-то хотят сделать исключение, - улыбается он,
в недоумении пожимая плечами. - Вот уж, признаться, не ожидал!
     - Я в этом ничего не понимаю, - угрюмо заявляет Иван Дмитрич.
     - Но знаете, чего я  рано  или  поздно  добьюсь?  -  продолжает  бывший
сортировщик, лукаво щуря глаза. - Я  непременно  получу  шведскую  "Полярную
звезду". Орден такой, что стоит похлопотать. Белый крест и черная лента. Это
очень красиво.
     Вероятно, нигде в  другом  месте  так  жизнь  не  однообразна,  как  во
флигеле. Утром больные, кроме паралитика  и  толстого  мужика,  умываются  в
сенях из большого ушатa и утираются фалдами халатов;  после  этого  пьют  из
оловянных кружек чай, который приносит из главного корпуса  Никита.  Каждому
полагается по одной кружке. В полдень едят щи  из  кислой  капусты  и  кашу,
вечером ужинают кашей, оставшейся  от  обеда.  В  промежутках  лежат,  спят,
глядят в окна и ходят из угла  в  угол.  И  так  каждый  день.  Даже  бывший
сортировщик говорит все об одних и тех же орденах.
     Свежих людей редко видят в палате N 6. Новых  помешанных  доктор  давно
уже не принимает, а любителей посещать  сумасшедшие  дома  немного  на  этом
свете. Раз с два месяца бывает во флигеле Семен Лазарич, цирюльник.  Как  он
стрижет сумасшедших и как Никита помогает ему делать это и в какое  смятение
приходят больные всякий раз при появлении пьяного  улыбающегося  цирюльника,
мы говорить не будем.
     Кроме цирюльника, никто не заглядывает  во  флигель.  Больные  осуждены
видеть изо дня в день одного только Никиту.
     Впрочем, недавно по  больничному  корпусу  разнесся  довольно  странный
слух.
     Распустили слух, что палату N 6 будто бы стал посещать доктор.

V

     Страшный слух!
     Доктор Андрей Ефимыч  Рагин  -  замечательный  человек  в  своем  роде.
Говорят, что в ранней молодости он  был  очень  набожен  и  готовил  себя  к
духовной карьере и что, кончив в 1863 году курс в гимназии,  он  намеревался
поступить в духовную академию, но будто  бы  его  отец,  доктор  медицины  и
хирург, едко посмеялся над ним и заявил категорически, что не будет  считать
его своим сыном, если он пойдет в попы. Насколько это верно -  не  знаю,  но
сам Андрей Ефимыч не раз признавался, что он никогда не чувствовал призвания
к медицине и вообще к специальным наукам.
     Как бы то ни  было,  кончив  курс  по  медицинскому  факультету,  он  в
священники не постригся. Набожности он не проявлял и  на  духовную  особу  в
начале своей врачебной карьеры походил так же мало, как теперь.
     Наружность у него тяжелая,  грубая,  мужицкая;  своим  лицом,  бородой,
плоскими волосами и крепкам, неуклюжим сложением напоминает  он  трактирщика
на большой дороге, разъевшегося, невоздержанного и  крутого.  Лицо  суровое,
покрыто синими жилками, глаза маленькие, нос красный. При  высоком  росте  и
широких плечах у него громадные руки и ноги; кажется, хватит кулаком  -  дух
вон. Но поступь у него тихая и походка осторожная, вкрадчивая; при встрече в
узком коридоре он всегда первый останавливается, чтобы  дать  дорогу,  и  не
басом, как ждешь, а тонким, мягким тенорком говорит: "Виноват!"  У  него  на
шее  небольшая  опухоль,  которая  мешает  ему  носить  жесткие  крахмальные
воротнички, и потому он  всегда  ходит  в  мягкой  полотняной  или  ситцевой
сорочке. Вообще одевается он не по-докторски. Одну и ту же пару  он  таскает
лет по десяти, а новая одежда, которую он обыкновенно покупает  в  жидовской
лавке, кажется на нем такою же поношенною и помятою, как старая; в  одном  и
том же сюртуке он и больных принимает, и обедает, и в гости ходит; по это не
из скупости, а от полного невнимания к своей наружности.
     Когда  Андрей  Ефимыч  приехал  в  город,  чтобы   принять   должность,
"богоугодное заведение" находилось в ужасном состоянии. В палатах, коридорах
и в больничном дворе  тяжело  было  дышать  от  смрада.  Больничные  мужики,
сиделки и их дети спали в палатах вместе с больными. Жаловались,  что  житья
нет от тараканов, клопов и мышей. В хирургическом отделении не  переводилась
рожа. На всю больницу было только два скальпеля и ни  одного  термометра,  в
ваннах держали картофель. Смотритель, кастелянша и фельдшер грабили больных,
а про старого доктора, предшественника Андрея Ефимыча,  рассказывали,  будто
он занимался тайною продажей больничного спирта и завел себе  из  сиделок  и
больных женщин целый гарем. В городе отлично знали про эти беспорядки и даже
преувеличивали их, но относились к ним спокойно; одни  оправдывали  их  тем,
что в больницу ложатся  только  мещане  и  мужики,  которые  не  могут  быть
недовольны, так как дома живут гораздо хуже, чем в больнице: не рябчиками же
их кормить! Другие же в оправдание говорили, что одному  городу  без  помощи
земства не под силу содержать хорошую больницу; слава богу, что хоть плохая,
да есть. А молодое земство не открывало лечебницы ни  в  городе,  ни  возле,
ссылаясь на то, что город уже имеет свою больницу.
     Осмотрев  больницу,  Андрей  Ефимыч  пришел  к  заключению,   что   это
учреждение безнравственное и в высшей степени вредное для здоровья  жителей.
По его мнению, самое умное, что можно было сделать, это - выпустить  больных
на волю, а больницу закрыть. Но он  рассудил,  что  для  этого  недостаточно
одной только его воли и что  это  было  бы  бесполезно;  если  физическую  и
нравственную нечистоту прогнать с одного места, то она перейдет  на  другое:
надо ждать, когда она сама  выветрится.  К  тому  же,  если  люди  открывали
больницу и терпят ее у себя то, значит, она им нужна; предрассудки и все эти
житейские  гадости  и  мерзости  нужны,  так  как  они  с  течением  времени
перерабатываются во что-нибудь путное, как навоз в чернозем.  На  земле  нет
ничего такого хорошего, что в своем первоисточнике не имело бы гадости.
     Приняв должность, Андрей Ефимыч  отнесся  к  беспорядкам,  по-видимому,
довольно равнодушно. Он попросил только  больничных  мужиков  и  сиделок  не
ночевать в палатах и поставил два  шкафа  с  инструментами;  смотритель  же,
кастелянша, фельдшер и хирургическая рожа остались на своих местах.
     Андрей Ефимыч чрезвычайно любит ум и честность, но чтобы устроить около
себя жизнь умную и честную, у него не хватает характера и веры в свое право.
Приказывать, запрещать и настаивать он положительно не умеет. Похоже на  то,
как будто  он  дал  обет  никогда  не  возвышать  голоса  и  не  употреблять
повелительного наклонения. Сказать "дай" или "принеси" ому трудно; когда ему
хочется есть, он нерешительно покашливает и говорит  кухарке:  "Как  бы  мне
чаю..." или: "Как бы мне пообедать". Сказать же смотрителю, чтоб он перестал
красть, или прогнать его, или  совсем  упразднить  эту  ненужную  паразитную
должность, - для него  совершенно  не  под  силу.  Когда  обманывают  Андрея
Ефимыча или льстят ему, или подносят для подписи заведомо подлый счет, то он
краснеет, как рак, и чувствует себя виноватым, но счет все-таки подписывает;
когда больные жалуются ому на голод или на грубых сиделок, он  конфузится  и
виновато бормочет:
     - Хорошо, хорошо, я разберу после... Вероятно, тут недоразумение...
     В первое  время  Андрей  Ефимыч  работал  очень  усердно.  Он  принимал
ежедневно с утра до  обеда,  делал  операции  и  даже  занимался  акушерской
практикой. Дамы говорили про него, что он  внимателен  и  отлично  угадывает
болезни, особенно детские и женские. Но  с  течением  времени  дело  заметно
прискучило  ему  своим  однообразием  и  очевидною  бесполезностью.  Сегодня
примешь тридцать больных, а завтра, глядишь,  привалило  их  тридцать  пять,
послезавтра сорок, и так изо дня в день, из  года  в  год,  а  смертность  в
городе не уменьшается, и больные  не  перестают  ходить.  Оказать  серьезную
помощь  сорока  приходящим  больным  от  утра  до   обеда   нет   физической
возможности, значит, поневоле выходит один обман. Принято  в  отчетном  году
двенадцать тысяч приходящих больных, значит,  попросту  рассуждая,  обмануто
двенадцати тысяч человек. Класть же серьезных больных в палаты и  заниматься
ими по правилам науки тоже нельзя, потому что правила  есть,  а  науки  нет;
если же оставить философию и педантически  следовать  правилам,  как  прочие
врачи, то для этого прежде всего нужны чистота и  вентиляция,  а  не  грязь,
здоровая пища, а не щи из вонючей кислой капусты, и хорошие помощники, а  не
воры.
     Да и к чему  мешать  людям  умирать,  если  смерть  есть  нормальный  и
законный конец каждого? Что из того, если какой-нибудь торгаш  или  чиновник
проживет лишних пять, десять лет? Если же видеть цель медицины  в  том,  что
лекарства облегчают страдания, то невольно напрашивается  вопрос:  зачем  их
облегчать? Во-первых, говорят, что страдания ведут человека к  совершенству,
и, во-вторых,  если  человечество  в  самом  деле  научится  облегчать  свои
страдания  пилюлями  и  каплями,  то  оно  совершенно  забросит  религию   и
философию, в которых до сих пор находило не только защиту от всяких бед,  но
даже счастие. Пушкин перед  смертью  испытывал  страшные  мучения,  бедняжка
Гейне несколько лет лежал в параличе; почему же  не  поболеть  какому-нибудь
Андрею Ефимычу или Матрене Савишне, жизнь которых бессодержательна и была бы
совершенно пуста и похожа на жизнь амебы, если бы не страдания?
     Подавляемый такими рассуждениями, Андрей Ефимыч  опустил  руки  и  стал
ходить в больницу не каждый день.

VI

     Жизнь его проходит так. Обыкновенно он встает  утром  часов  в  восемь,
одевается и пьет чай. Потом садится у себя в  кабинете  читать  или  идет  в
больницу. Здесь, в больнице, в узком темном коридорчике  сидят  амбулаторные
больные, ожидающие приемки. Мимо них, стуча  саногами  по  кирпичному  полу,
бегают мужики и сиделки проходят тощие больные в халатах, проносят мертвецов
и посуду с нечистотами, плачут дети,  дует  сквозной  ветер,  Андрей  Ефимыч
знает, что для лихорадящих,  чахоточных  и  вообще  впечатлительных  больных
такая обстановка мучительна, но что  поделаешь?  В  приемной  встречает  его
фельдшер Сергей Сергеич, маленький, толстый человек с бритым, чисто вымытым,
пухлым лицом, с мягкими плавными манерами  и  в  новом  просторном  костюме,
похожий больше на сенатора, чем на фельдшера. В городе  он  имеет  громадную
практику, носит белый галстук и считает себя  более  сведущим,  чем  доктор,
который совсем не имеет практики. В углу, в приемной, стоит большой образ  в
киоте, с тяжелою лампадой, возле - ставник в белом чехле;  на  стенах  висят
портреты архиереев, вид Святогорского монастыря и венки из сухих  васильков.
Сергей  Сергеич  религиозен  и  любит  благолепие.   Образ   поставлен   его
иждивением; по  воскресеньям  в  приемной  кто-нибудь  из  больных,  по  его
приказанию, читает вслух акафист, а после чтения сам Сергей Сергеич  обходит
все палаты с кадильницей и кадит в них ладаном.  Больных  много,  а  времени
мало, и потому дело ограничивается одним только коротким опросом  и  выдачей
какого-нибудь лекарства, вроде летучей  мази  или  касторки.  Андрей  Ефимыч
сидит, подперев щеку кулаком,  задумавшись,  и  машинально  задает  вопросы.
Сергей Сергеич тоже сидит, потирает свои ручки и изредка вмешивается.
     -  Болеем  и  нужду  терпим  оттого,  -  говорит  он,  -  что   господу
милосердному плохо молимся. Да!
     Во время приемки Андрей Ефимыч не делает никаких операций; он давно уже
отвык от них, и вид  крови  его  неприятно  волнует.  Когда  ему  приходится
раскрывать ребенку  рот,  чтобы  заглянуть  в  горло,  а  ребенок  кричит  и
защищается ручонками, то от шума в ушах у него кружится голова  и  выступают
слезы на глазах. Он торопится прописать лекарство и машет руками, чтобы баба
поскорее унесла ребенка.
     На приемке скоро ему прискучают робость  больных  и  их  бестолковость,
близость благолепного Сергея Сергеича, портреты на стенах и свои собственные
вопросы, которые он задает неизменно уже более двадцати лет.  И  он  уходит,
приняв пять-шесть больных. Остальных без него принимает фельдшер.
     С приятною мыслью, что, слава богу, частной практики у него  давно  уже
нет и что ему никто не помешает,  Андрей  Ефимыч,  придя  домой,  немедленно
садится в кабинете за стол и начинает читать. Читает он очень много и всегда
с большим удовольствием. Половина жалованья уходит у него на покупку книг, и
из шести комнат его квартиры  три  завалены  книгами  и  старыми  журналами.
больше всего он любит сочинения по  истории  и  философии;  по  медицине  же
выписывает одного только "Врача", которого всегда начинает читать  с  конца.
Чтение всякий раз продолжается без перерыва по  нескольку  часов  и  его  не
утомляет. Читает он не так быстро  и  порывисто,  как  когда-то  читал  Иван
Дмитрич, а медленно,  с  проникновением,  часто  останавливаясь  на  местах,
которые ему нравятся или непонятны. Около книги  всегда  стоит  графинчик  с
водкой и лежит соленый  огурец  или  моченое  яблоко  прямо  на  сукне,  без
тарелки. Через каждые полчаса он, не отрывая глаз от  книги,  наливает  себе
рюмку водки и выливает, потом, не  глядя,  нащупывает  огурец  и  откусывает
кусочек.
     В три часа он осторожно подходит к кухонной двери, кашляет и говорит:
     - Дарьюшка, как бы мне пообедать...
     После обеда, довольно плохого и неопрятного,  Андрей  Ефимыч  ходит  по
своим комнатам, скрестив на груди руки, и думает. Бьет  четыре  часа,  потом
пять, а он все ходит  и  думает.  Изредка  поскрипывает  кухонная  дверь,  и
показывается из нее красное, заспанное лицо Дарьюшки.
     - Андрей Ефимыч, вам не пора пиво пить, - спрашивает она озабоченно.
     - Нет, еще не время... - отвечает он. - Я погожу... погожу...
     К  вечеру   обыкновенно   приходит   почтмейстер,   Михаил   Аверьяныч,
единственный во всем городе человек, общество которого для Андрея Ефимыча не
тягостно. Михаил Аверьяныч когда-то был очень богатым помещиком и  служил  в
кавалерии, но  разорился  и  из  нужды  поступил  под  старость  в  почтовое
ведомство.  У  него  бодрый,   здоровый   вид,   роскошные   седые   бакены,
благовоспитанные манеры и громкий приятный голос. Он добр и чувствителен, но
вспыльчив.  Когда  на  почте  кто-нибудь  из  посетителей   протестует,   не
соглашается или просто начинает рассуждать, то Михаил  Аверьяныч  багровеет,
трясется всем телом и кричит громовым  голосом:  "Замолчать!",  так  что  за
почтовым отделением давно уже установилась репутация учреждения,  в  котором
страшно  бывать.  Михаил  Аверьяныч  уважает  и  любит  Андрея  Ефимыча   за
образованность  и  благородство  души,  к  прочим  же  обывателям  относится
свысока, как к своим подчиненным.
     - А вот и я! - говорит он, входя к Андрею Ефимычу. - Здравствуйте,  мой
дорогой! Небось я уже надоен вам, а?
     - Напротив, очень рад, - отвечает ему доктор, - и всегда рад вам.
     Приятели садятся в кабинете на диван и некоторое время молча курят.
     - Дарьюшка, как бы нам пива! - говорит Андрей Ефимыч.
     Первую бутылку выпивают тоже молча:  доктор  -  задумавшись,  а  Михаил
Аверьяныч  -  с  веселым,  оживленным  видом,  как  человек,  который  имеет
рассказать что-то очень интересное. Разговор всегда начинает доктор.
     - Как жаль, - говорит он медленно и тихо, покачивая головой и не  глядя
в глаза собеседнику (он никогда не смотрит в глаза),  -  как  глубоко  жаль,
уважаемый Михаил Аверьяныч, что в нашем городе совершенно нет людей, которые
бы умели и любили вести умную и интересную беседу.  Это  громадное  для  нас
лишение.  Даже  интеллигенция  не  возвышается  над  пошлостью;  уровень  ее
развития, уверяю вас, нисколько не выше, чем у низшего сословия.
     - Совершенно верно. Согласен.
     - Вы сами изволите знать, - продолжает доктор тихо и с расстановкой,  -
что на этом свете все незначительно и  неинтересно,  кроме  высших  духовных
проявлений человеческого ума. Ум проводит  резкую  грань  между  животным  и
человеком, намекает на божественность последнего и в некоторой степени  даже
заменяет  ему  бессмертие,  которого  нет.  Исходя  из  этого,   ум   служит
единственно возможным источником наслаждения. Мы же не  видим  и  не  слышим
около себя ума, - значит, мы лишены наслаждения. Правда, у нас  есть  книги,
но это совсем не то, что живая беседа и общение. Если позволите  сделать  &е
совсем удачное сравнение, то книги - это ноты, а беседа - пение.
     - Совершенно верно.
     Наступает молчание. Из кухни выходит  Дарьюшка  и  с  выражением  тупой
скорби, подперев кулачком лицо, останавливается в дверях, чтобы послушать.
     - Эх! - вздыхает Михаил Аверьяныч. - Захотели от нынешних ума!
     И он рассказывает, как жилось прежде здорово, весело и интересно, какая
была в России умная интеллигенция и как высоко она ставила понятия о чести и
дружбе. Давали деньги взаймы без векселя, и считалось позором  не  протянуть
руку помощи нуждающемуся товарищу. А какие были походы, приключения, стычки,
какие товарищи, какие женщины! А Кавказ - какой удивительный  край!  А  жена
одного батальонного командира, странная женщина, надевала офицерское  платье
и уезжала по вечерам в горы одна, без проводника. Говорят, что в аулах у нее
был роман с каким-то князьком.
     - Царица небесная, матушка... - вздыхает Дарьюшка.
     - А как пили! Как ели! А какие были отчаянные либералы!
     Андрей Ефимыч слушает и не слышит; он о чем-то  думает  и  прихлебывает
пиво.
     - Мне часто снятся умные люди и беседы с ними, - говорит он неожиданно,
перебивая Михаила Аверьяныча. - Мой отец дал мне прекрасное образование,  но
под влиянием идей шестидесятых годов заставил  меня  сделаться  врачом.  Мне
кажется, что если б я тогда не послушался его, то теперь я  находился  бы  в
самом центре умственного движения. Вероятно,  был  бы  членом  какого-нибудь
факультета. Конечно, ум тоже не вечен и преходящ, но вы уже знаете, почему я
питаю к нему склонность. Жизнь есть досадная ловушка. Когда мыслящий человек
достигает  возмужалости  и  приходит  в  зрелое  сознание,  то  он  невольно
чувствует себя как бы в ловушке, из которой нет выхода. В самом деле, против
его води вызнан он какими-то случайностями  из  небытия  к  жизни...  Зачем?
Хочет он узнать смысл и цель своего существования, ему  не  говорят  или  же
говорят нелепости; он стучится - ему не отворяют; к нему приходит  смерть  -
тоже против его воли. И вот, как в тюрьме люди, связанные общим  несчастном,
чувствуют себя легче, когда сходятся вместе, так  и  в  жизни  не  замечаешь
ловушки, когда люди, склонные к анализу  и  обобщениям,  сходятся  вместе  и
проводят время в обмене гордых,  свободные  идей.  В  этом  смысле  ум  есть
наслаждение незаменимее.
     - Совершенно верно.
     Не  глядя  собеседнику  в  глаза,  тихо  и  с  паузами.  Андрей  Ефимыч
продолжает говорить об умных людях и беседах  с  ними,  а  Михаил  Аверьяныч
внимательно слушает его и соглашается: "Совершенно верно".
     - А вы не верите в бессмертие души? - вдруг спрашивает почтмейстер.
     - Нет, уважаемый Михаил Аверьяныч, не верю и но имею основания верить.
     - Признаться, и я сомневаюсь. А хотя, впрочем, у  меня  такое  чувство,
как будто я никогда не умру. Ой, думаю себе, старый хрен, умирать пора! А  в
душе какой-то голосочек: не верь, не умрешь!..
     В начале десятого часа Михаил  Аверьяныч  уходит.  Надевая  в  передней
шубу, он говорит со вздохом:
     - Однако в какую глушь занесла нас судьба! Досаднее всего, что здесь  и
умирать придется. Эх!..
   Читать  дальше ... 

***

***---***

***

***

***

***

***

***

***

***

 Источник :  https://ilibrary.ru/author/chekhov/l.all/index.html

***

***

***

***

***

***

***

 

ПОДЕЛИТЬСЯ

                

 

***

Яндекс.Метрика

***

***

***

  День рождения Антона Павловича... и его рассказы 

  Антон Павлович Чехов. Рассказы. 002 

  Антон Павлович Чехов. Рассказы.003

  Антон Павлович Чехов. Рассказы. 004

  Антон Павлович Чехов. Рассказы.005

  Антон Павлович Чехов. Рассказы. 006 

  Антон Павлович Чехов. Рассказы. 007

   Поцелуй. Антон Павлович Чехов. 

***

***

***

Шахматы в...

Обучение

О книге

Разные разности

Из НОВОСТЕЙ 

Новости

Из свежих новостей - АРХИВ...

11 мая 2010

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 370 | Добавил: iwanserencky | Теги: рассказы, день рождения, рассказ, День рождения Чехова, 29 января, Чехов Антон Павлович, Чехов, из интернета, литература, Антон Павлович, рассказы Чехова, Антон Павлович Чехов, Палата No 6 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: