Главная » 2018 » Июнь » 30 » Школа. Гайдар. 010
14:51
Школа. Гайдар. 010

***

***

***   

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


     Солдат на  улице еще  не  было видно -  вероятно,  cпали.  Возле церкви
стояло несколько двуколок, крытый фургон с красным крестом, а около походной
кухни заспанные кашевары кололи на растопку лучину.
     - В штаб везти? - спросил возница у старосты.
     - Можно и  в штаб.  Хотя их благородие спят еще.  Не стоит из-за такого
мальца тревожить. Вези пока в холодную.
     Телега остановилась возле низкой каменной избушки с решетчатыми окнами.
Меня подтолкнули к двери.  Наспех прощупав мои карманы, староста снял с меня
кожаную сумку.  Дверь захлопнулась, хрустнула пружина замка. В первые минуты
острого,  причинявшего физическую боль  страха я  решил,  что  погиб,  погиб
окончательно и  бесповоротно,  что нет никакой надежды на спасение.  Взойдет
солнце выше, проснется его благородие, о котором упоминал староста, вызовет,
и тогда смерть, тогда конец.
     Я  сел на лавку и,  опустив голову на подоконник,  закоченел в каком-то
тупом  бездумье.  В  виски молоточками стучала кровь:  тук-тук,  тук-тук,  и
мысль,  как неисправная граммофонная пластинка,  повторяла,  сбиваясь все на
одно и то же:  "Конец... конец... конец..." Потом, навертевшись до одури, от
какого-то неслышного толчка острие сознания попало в  нужную извилину мозга,
и мысли в бурной стремительности понеслись безудержной чередой.
     "Неужели никак нельзя спастись? И так нелепо попался! Может быть, можно
бежать?  Нет,  бежать нельзя.  Может быть,  на село нападут красные и успеют
отбить?  А если не нападут? Или нападут уже потом, когда будет поздно? Может
быть... Нет, ничего не может быть, ничего не выходит".
     Мимо окна погнали стадо.  Тесно сгрудившись,  колыхались овцы, блеяли и
позвякивали колокольцами козы,  щелкал бичом пастух. Маленький теленок бежал
подпрыгивая и смешно пытался на ходу ухватить вымя коровы.
     Эта  мирная  деревенская картина  заставила  еще  больше  почувствовать
тяжесть положения,  к  чувству страха  примешалась и  даже  подавила его  на
короткое время злая обида -  вот... утро такое... все живут. И овцы, и везде
жизнь как жизнь, а ты помирай!
     И,  как  это  часто  бывает,  из  хаоса  сумбурных  мыслей,  нелепых  и
невозможных планов выплыла одна необыкновенно простая и четкая мысль, именно
та самая,  которая,  казалось бы,  естественней всего и  прежде всего должна
была прийти на помощь.
     Я  так крепко освоился с положением красноармейца и бойца пролетарского
отряда, что позабыл совершенно о том, что моя принадлежность к красным вовсе
не  написана на моем лбу.  То,  что я  красный,  как бы подразумевалось само
собой  и  не  требовало никаких  доказательств,  и  доказывать или  отрицать
казалось мне вообще таким никчемным,  как объяснять постороннему, что волосы
мои белые,  а не черные, - объяснять в то время, когда всем и без объяснения
это отлично видно.
     "Постой,  - сказал я себе, радостно хватаясь за спасительную нить. - Ну
ладно...  я красный. Это я об этом знаю, а есть ли какие-нибудь признаки, по
которым могли бы узнать об этом они?"
     Поразмыслив немного, я пришел к окончательному убеждению, что признаков
таких  нет.  Красноармейских документов у  меня  не  было.  Серую солдатскую
папаху со  звездочкой я  потерял,  убегая от  кордона.  Тогда же бросил я  и
шинель. Разбитая винтовка валялась в лесу на траве, патронташ, перед тем как
идти  купаться,  я  оставил  в  шалаше.  Гимнастерка  у  меня  была  черная,
ученическая.  Возраст у меня был не солдатский. Что же еще остается? Ах, да!
Маленький маузер,  спрятанный на груди,  и еще что? Еще история о том, как я
попал  на  берег речки.  Но  маузер можно запихать под  печь,  а  историю...
историю можно и выдумать.
     Чтобы не  запутаться,  я  решил не усложнять обстоятельств выдумыванием
нового имени и  новой фамилии,  возраста и места рождения.  Я решил остаться
самим собой,  то есть Борисом Гориковым, учеником пятого класса Арзамасского
реального училища,  отправившимся с дядей (чтобы не сбиться, дядю настоящего
вспомнил) в город Харьков к тетке (адрес тетки остался у дяди).  По дороге я
отстал от дяди,  меня ссадили с  поезда за проезд без пропуска и  документов
(они у  дяди).  Тогда я решил пройти вдоль полотна,  чтобы сесть на поезд со
следующей станции.  Но тут красные кончились и начались белые. Если спросят,
чем жил,  пока шел,  скажу,  что подавали по деревням.  Если спросят,  зачем
направлялся в Харьков,  раз не знаю адреса тетки, скажу, что надеялся узнать
в  адресном столе.  Если  скажут:  "Какие же,  к  черту,  могут быть  сейчас
адресные столы?"  -  удивлюсь и скажу,  что могут,  потому уж на что Арзамас
худой город,  и  то там есть адресный стол.  Если спросят:  "Как же так дядя
надеялся пробраться из красной России в белый Харьков?" -  скажу, что дядя у
меня такой пройдоха,  что не только в Харьков, а хоть за границу проберется.
А  я  вот...  нет,  не  пройдоха,  не могу никак.  На этом месте нужно будет
заплакать.  Не особенно,  а  так,  чтобы печаль была видна.  Вот и все пока,
остальное будет видно на месте.
     Вынул маузер.  Хотел было сунуть его под печь,  но раздумал.  Даже если
отпустят,  отсюда его уже не вытащишь. Комната имела два окна: одно выходило
на  улицу,  другое  -  в  узенький  проулок,  по  которому пролегала тропка,
заросшая по  краям густой крапивой.  Тогда я  поднял с  пола обрывок бумаги,
завернул маузер и бросил небольшой сверток в самую гущу крапивы.  Только что
успел я  это  сделать,  как на  крыльце застучали.  Привели еще троих:  двух
мужиков,  скрывших лошадей при обходе за подводами,  и парнишку,  уж не знаю
зачем укравшего запасную возвратную пружину с двуколки у пулеметчика.
     Парнишка был  избит,  но  не  охал,  а  только тяжело дышал,  точно его
прогнали бегом.
     Между тем улица села оживилась.  Проходили солдаты, ржали кони, звякали
котелки возле походной кухни. Показались связисты, разматывающие на рогульки
телефонный провод.  Четко в ногу, под командой важного унтера прошел мимо не
то караул к разводу, не то застава к смене.
     Опять  щелкнул  замок,  просунулась  голова  солдата.  Остановившись  у
порога,  солдат вытащил из кармана смятую бумажку,  заглянул в нее и крикнул
громко:
     - Который тут Ваалд, что ли? Выходи.
     Я посмотрел на своих соседей, те на меня - никто не подымался.
     - Ваалд... Ну, кто тут?
     "Ваальд Юрий!"  -  ужаснулся я,  вспомнив про  бумаги,  которые нашел в
подкладке и  о  которых позабыл среди волнений последнего времени.  Выбора у
меня не было. Я встал и нетвердо направился к двери.
     "Ну да,  конечно,  -  понял я.  -  Они нашли бумаги и принимают меня за
того...  за убитого.  Он,  как это скверно!  Какой хороший и простой был мой
первый план и  как легко мне теперь сбиться и  запутаться.  А  отказаться от
бумаг нельзя.  Сразу же возникнет подозрение - где достал документы, зачем?"
Вылетела из головы вся тщательно придуманная история с  поездкой к  тете,  с
пройдохой-дядей...  Нужно что-то сообразить новое, но что сообразишь? Тут уж
придется, видно, на месте.
     Да...  а-а-ах,  какой же я дурень!  Ну,  ладно,  я Ваальд, меня ведут к
своим.  Наконец-то я  добрался,  должен быть веселым,  довольным,  а  я иду,
опустив голову, точно покойника провожаю".
     Выпрямился и попробовал улыбнуться.  Но как трудно иногда быть веселым,
как невольно, точно резиновые, сжимаются и вздрагивают насильно растянутые в
улыбку  губы!  С  крыльца штаба  спускался высокий пожилой офицер в  погонах
капитана,  рядом с ним,  с видом собаки, которой дали пинка, шагал староста.
Заметив меня,  староста остановился и развел руками:  извините,  мол, ошибка
вышла.
     Офицер  сказал старосте что-то  резкое,  и  тот,  подобострастно кивнув
головой, побежал вдоль улицы.
     - Здравствуй, военнопленный, - немного насмешливо, но совсем не сердито
сказал капитан.
     - Здравия желаю,  господин капитан!  -  ответил я так,  как учили нас в
реальном на уроках военной гимнастики.
     - Ступай,  -  отпустил офицер моего конвоира и подал мне руку. - Ты как
здесь?  -  спросил  он,  хитро  улыбаясь и  доставая папиросу.  -  Родину  и
отечество защищать?  Я  прочел письмо к  полковнику Коренькову,  но оно ни к
чему тебе теперь, потому что полковник уже месяц как убит.
     "И очень хорошо, что убит", - подумал я.
     - Пойдем ко мне.  Как же это ты,  братец,  не сказался старосте?  Вот и
пришлось тебе посидеть. Попал к своим, да сразу и в кутузку.
     - А я не знал,  кто он такой. Погонов у него нет, мужик мужиком. Думал,
что красный это.  Тут ведь, говорят, шатаются, - выдавил я из себя и в то же
время подумал,  что офицер, кажется, хороший, не очень наблюдательный, иначе
бы  он по моему неестественному виду сразу бы догадался,  что я  не тот,  за
кого он меня принимает.
     - Знавал я твоего отца, - сказал капитан. - Давненько только, в седьмом
году на  маневрах в  Озерках у  вас был.  Ты тогда еще совсем мальчуган был,
только смутное какое-то сходство осталось. А ты не помнишь меня?
     - Нет,  -  как бы  извиняясь,  ответил я,  -  не  помню.  Маневры помню
чуть-чуть, только тогда у нас много офицеров было.
     Если бы я не имел того "смутного сходства", о котором упоминал капитан,
и  если  бы  у  него  появилось хоть  маленькое подозрение,  он  двумя-тремя
вопросами об отце, о кадетском корпусе мог бы вконец угробить меня.
     Но  офицер  не  подозревал ничего.  То,  что  я  не  открылся старосте,
казалось  очень  правдоподобным,  а  воспитанники кадетских корпусов на  Дон
бежали тогда из России табунами.
     - Ты,  должно быть,  есть хочешь?  Пахомов!  -  крикнул он раздувавшему
самовар солдату. - Что у тебя приготовлено?
     - Куренок, ваше благородие. Самовар сейчас вскипит... да попадья квашню
вынула, лепешки скоро будут готовы.
     - Куренок! Что нам на двоих куренок? Ты давай еще чего-нибудь.
     - Смалец со шкварками можно,  ваше благородие, со вчерашними варениками
разогреть.
     - Давай вареники, давай куренка, да скоренько!
     Тут в соседней комнате заныл вызов телефонного аппарата.
     - Ваше благородие, ротмистр Шварц к телефону просит.
     Уверенным, спокойным баритоном капитан передавал распоряжения ротмистру
Шварцу.
     Когда  он  положил трубку,  кто-то  другой,  по-видимому также  офицер,
спросил у капитана:
     - Что Шварц знает нового об отряде Бегичева?
     - Пока ничего.  Заходили вчера двое красных на Кустаревскую усадьбу,  а
поймать  не  удалось.  Да!  Виктор  Ильич,  напишите в  донесении,  что,  по
агентурным сведениям Шварца,  отряд  Шебалова будет пытаться проскочить мимо
полковника Жихарева в  район завесы красных.  Нужно не дать им соединиться с
Бегичевым...   Ну-с,   молодой  человек,   пойдемте  завтракать.  Покушайте,
отдохните, а тогда будем решать, как и куда вас пристроить.
     Только что мы успели сесть за стол, денщик поставил плошку с дымящимися
варениками, куренка, который по размерам походил скорее на здорового петуха,
и  шипящую сковороду со  шкварками,  только что  успел я  протянуть руку  за
деревянной ложкой и подумать о том,  что судьба,  кажется,  благоприятствует
мне, как возле ворот послышался шум, говор и ругательства.
     - До вас,  ваше благородие,  -  сказал вернувшийся денщик,  -  красного
привели с винтовкой.  На Забелином лугу в шалаше поймали.  Пошли пулеметчики
сено покосить,  глянули,  а он в палатке спит, и винтовка рядом и бомба. Ну,
навалились и скрутили. Завести прикажете?
     - Пусть приведут...  Не сюда только. Пусть в соседней комнате подождут,
пока я позавтракаю.
     Опять затопали, застучали приклады.
     - Сюда! - крикнул за стеной кто-то. - Садись на лавку да шапку-то сыми,
не видишь - иконы.
     - Ты руки прежде раскрути, тогда гавкай!
     Вареник захолодел в моем полураскрытом рту и плюхнулся обратно в миску.
По голосу в пленном я узнал Чубука.
     - Что,  обжегся?  -  спросил капитан.  -  А ты не наваливайся очень-то.
Успеешь, наешься.
     Трудно себе  представитъ то  мучительно напряженное состояние,  которое
охватило меня.  Чтобы не внушать подозрения,  я должен был казаться бодрым и
спокойным.  Вареники  глиняными комьями  размазывались по  рту.  Требовалось
чисто физическое усилие для того,  чтобы протолкнуть кусок через сжимавшееся
горло.  Но капитан был уверен в том, что я сильно голоден, да и я сам еще до
завтрака сказал ему об этом.  И теперь я должен был через силу есть.  Тяжело
ворочая  одеревеневшими челюстями,  машинально нанизывая лоснящиеся от  жира
куски на вилку,  я  был подавлен и измят сознанием своей вины перед Чубуком.
Это я  виноват в  том,  что его захватили в  плен двое пулеметчиков.  Это я,
несмотря на его предупреждения,  самовольно ушел купаться.  Я виноват в том,
что  самого дорогого товарища,  самого любимого мной человека взяли сонным и
привели во вражеский штаб.
     - Э-э,  брат,  да ты,  я вижу,  совсем спишь,  -  как будто бы издалека
донесся до меня голос капитана.  -  Вилку с  вареником в  рот,  а  сам глаза
закрыл. Ляг поди на сено, отдохни. Пахомов, проводи!
     Я  встал и  направился к двери.  Теперь нужно было пройти через комнату
телефонистов, в которой сидел пленный Чубук.
     Это была тяжелая минута.
     Нужно  было,   чтобы  удивленный  Чубук  ни  одним  жестом,   ни  одним
восклицанием не выдал меня.  Нужно было дать понять, что я попытаюсь сделать
все возможное для того, чтобы спасти его.
     Чубук сидел, низко опустив голову. Я кашлянул. Чубук приподнял голову и
быстро откинулся назад.
     Но,  уже прежде чем коснуться спиной стены,  он пересилил себя,  смял и
заглушил  невольно  вырвавшийся возглас.  Как  бы  сдерживаясь от  кашля,  я
приложил палец к губам,  и по тому,  как Чубук быстро сощурил глаз и перевел
взгляд с  меня на шагавшего вслед за мной денщика,  я  догадался,  что Чубук
все-таки ничего не  понял и  считает меня также арестованным по  подозрению,
пытающимся оправдаться.  Его подбадривающий взгляд говорил мне:  "Ничего, не
бойся. Я тебя не выдам".
     Вся эта молчаливая сигнализация была такой короткой, что ее не заметили
ни денщик, ни конвоир. Покачиваясь, я вышел во двор.
     - Сюда  пожалуйте,   -   указал  мне  денщик  на   небольшой  сарайчик,
примыкавший к стене дома.  - Там сено снутри и одеяло. Дверцу только заприте
за собой, а то поросюки набегут.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


     Уткнувшись головой в кожаную подушку,  я притих. "Что же делать теперь?
Как спасти Чубука? Что должен сделать я для того, чтобы помочь ему бежать? Я
виноват,  я должен изворачиваться,  а я сижу, ем вареники, и Чубук должен за
меня расплачиваться".
     Но придумать ничего я не мог.
     Голова нагрелась,  щеки горели,  и понемногу лихорадочное, возбужденное
состояние овладело мной.  "А честно ли я  поступаю,  не должен ли я  пойти и
открыто заявить,  что я тоже красный,  что я товарищ Чубука и хочу разделить
его  участь?"  Мысль эта своей простотой и  величием ослепила меня.  "Ну да,
конечно,  -  шептал  я,  -  это  будет,  по  крайней мере,  искуплением моей
невольной ошибки".  Тут я  вспомнил давно еще прочитанный рассказ из  времен
Французской революции,  когда  отпущенный на  честное слово мальчик вернулся
под расстрел к вражескому офицеру.  "Ну да,  конечно,  - торопливо убеждал и
уговаривал себя я, - я встану сейчас, выйду и все скажу. Пусть видят тогда и
солдаты и  капитан,  как  могут  умирать красные.  И  когда меня  поставят к
стенке,  я  крикну:  "Да здравствует революция!" Нет...  не это.  Это всегда
кричат. Я крикну: "Проклятие палачам!" Нет, я скажу..."
     Все   больше  и   больше  упиваясь  сознанием  мрачной  торжественности
принятого решения, все более разжигая себя, я дошел до того состояния, когда
смысл поступков начинает терять свое настоящее значение.
     "Встаю и  выхожу.  -  Тут я приподнялся и сел на сено.  -  Так что же я
крикну?"
     На  этом  месте мысли завертелись яркой,  слепящей каруселью,  какие-то
нелепые, никчемные фразы вспыхивали и гасли в сознании, и, вместо того чтобы
придумать предсмертное слово,  уж не знаю почему я  вспомнил старого цыгана,
который играл на свадьбах в  Арзамасе на флейте.  Вспомнил и  многое другое,
никак не связанное с тем, о чем я пытался думать в ту туманную минуту.
     "Встаю..."  -  подумал я.  Но сено и  одеяло крепким,  вяжущим цементом
обволокли мои ноги.
     И тут я понял,  почему я не поднимаюсь.  Мне не хотелось подниматься, и
все эти раздумья о  последней фразе,  о  цыгане -  все было только поводом к
тому,  чтобы оттянуть решительный момент.  Что бы я ни говорил,  как бы я ни
возбуждал себя,  мне окончательно не хотелось идти открываться и становиться
к стенке.
     Сознавшись себе в этом,  я покорно лег опять на подушку и тихо заплакал
над  своим  ничтожеством,  сравнивая себя  с  великим  мальчиком из  далекой
Французской революции.
     Деревянная стена,  к  которой было  привалено сено,  глухо  вздрогнула.
Кто-то  изнутри задел ее  чем-то  твердым:  не  то  прикладом,  не  то углом
скамейки. За стеной слышались голоса.
     Проворной ящерицей я подполз вплотную,  приложил ухо к бревнам и тотчас
же поймал середину фразы капитана:
     - ...поэтому нечего чушь пороть.  Хуже себе сделаешь. Сколько пулеметов
в отряде?
     - Хуже уже некуда, а вилять мне нечего, - отвечал Чубук.
     - Пулеметов сколько, я спрашиваю?
     - Три... дна "максима", один кольт.
     "Нарочно говорит, - понял я. - У нас в отряде всего только один кольт".
     - Так. А коммунистов сколько?
     - Все коммунисты.
     - Так-таки и все? И ты коммунист?
     Молчание.
     - И ты коммунист? Тебя спрашиваю!
     - Да что зря спрашивать? Сам билет в руках держит, а спрашивает.
     - Мо-ол-чать!  Ты,  как я смотрю, кажется, идейный. Стой прямо, когда с
тобой офицер разговаривает. Это ты в усадьбе был?
     - Я.
     - С тобой еще кто?
     - Товарищ... Еврейчик один.
     - Жид? Куда он делся?
     - Убег куда-то... в другую сторону.
     - В какую сторону?
     - В противоположную.
     Что-то стукнуло, двинулась табуретка, и баритон протяжно заговорил:
     - Я  тебе  дам  "в  противоположную"!  Я  тебя  сейчас  самого пошлю  в
противоположную.
     - Чем бить,  распорядились бы лучше скорей,  да и  делу конец,  -  тише
прежнего донесся голос Чубука.  -  Наши бы,  если бы  вас,  ваше благородие,
поймали,  дали бы раза два в морду -  да и в расход. А вы, глядите-ка, всего
плетюгой исполосовали, а еще интеллигентный.
     - Что-о?..  Что  ты  сказал?  -  высоким,  срывающимся голосом закричал
капитан.
     - Я говорю, нечего человека зря валандать!
     Вмешался третий голос:
     - Господин... командир полка - к аппарату!
     Минут десять за  стеной молчали.  Потом с  крыльца уже послышался голос
денщика Пахомова:
     - Ординарец! Мусабеков!.. Ибрагишка!..
     - Ну-у? - донесся из малинника ленивый отклик.
     - И где ты, черт, делся? Седлай жеребца капитану.
     За стеной опять баритон:
     - Виктор Ильич! Я в штаб... Вернусь, вероятно, ночью. Позвоните Шварцу,
чтобы он срочно связался с Жихаревым.  Жихарев донес,  что отряды Бегичева и
Шебалова соединились возле Разлома.
     - А с этим что?
     - Этого...  этого можно расстрелять.  Или  нет -  держите его до  моего
возвращения.  Мы еще поговорим с  ним.  Пахомов!  -  повышая тон,  продолжал
капитан.  -  Лошадь готова?  Подай-ка  мне бинокль.  Да!  Когда этот мальчик
проснется, накормишь его. Мне обед оставлять не надо. Я там пообедаю.
     Мелькнули через щели черные папахи ординарцев.  Мягко захлопали по пыли
подковы.  Через ту же щель я  увидел,  как конвоиры повели Чубука к избе,  в
которой я сидел утром.
     "Капитан вернется поздно, - подумал я, - значит, в следующий раз Чубука
выведут для допроса ночью".
     Робкая надежда легким, прохладным дуновением освежила мою голову.
     Я здесь на свободе...  Никто меня ни в чем не подозревает, больше того:
я гость капитана.  Я могу беспрепятственно ходить, где хочу, и, когда начнет
темнеть,  я,  как бы прогуливаясь,  пойду по тропке, которая пролегает возле
окошка, выходящего на зады. Подниму маузер и суну его через решетку. Солдаты
придут ночью за  Чубуком.  Он  выйдет на крыльцо и,  пользуясь тем,  что они
будут считать его обезоруженным,  сможет убить и того и другого,  прежде чем
хоть один из  них  успеет вскинуть винтовку.  Ночи теперь темные:  два  шага
отскочил -  и  пропал.  Только бы  удалось просунуть маузер,  а  это сделать
нетрудно.  Избушка каменная, решетки крепкие, и поэтому часовой, не опасаясь
побега через окно, сидит у крыльца и сторожит дверь; только изредка подойдет
он к углу, посмотрит и опять отойдет.
     Я  вышел из  сарайчика.  Чтобы скрыть следы слез,  вылил себе на голову
полный ковш холодной воды.  Денщик подал мне кружку квасу и спросил, хочу ли
я обедать. От обеда я отказался, пошел на улицу и сел на завалинку.
     Решетчатое окошко,  за которым сидел Чубук,  черной дырой уставилось на
меня с противоположной стороны широкой улицы.
     "Хорошо, если бы Чубук заметил меня, - подумал я. - Это ободрит его, он
поймет,  что раз я здесь на свободе, то постараюсь спасти его. Как заставить
его выглянуть? Крикнуть нельзя, рукой помахать - часовой заметит... Ага! Вот
как. Так же, как когда-то в детстве я вызывал Яшку Цуккерштейна в сад или на
пруд".
     Сбегал в комнату, снял со стены небольшое походное зеркальце и вернулся
на завалинку. Сначала я занялся рассматриванием прыщика, вскочившего на лбу,
потом как  бы  нечаянно пустил солнечного зайчика на  крышу противоположного
дома  и  оттуда  незаметно перевел  светлое  пятно  в  черный  провал  окна.
Часовому, сидевшему на крыльце, был невидим острый луч, ударивший через окно
во внутреннюю стену избы. Тогда, не двигая зеркала, я закрыл ладонью стекло,
открыл опять, и так несколько раз.
     Расчет мой, основанный на том, что арестованный заинтересуется причиной
вспышек в затемненной комнате, оправдался
     В следующую минуту в окне под лучами моего солнечного прожектора возник
силуэт  человека.   Сверкнув  еще  несколько  раз,   чтобы  Чубук  проследил
направление  луча,  я  отложил  зеркало  и,  встав  во  весь  рост,  как  бы
потягиваясь,  поднял руку вверх,  что  на  языке военной сигнализации всегда
обозначало: "Внимание! Будьте готовы!"
     К  крыльцу  подошли два  стройных юнкера  в  запыленных бескозырках,  с
карабинами,  ловко перекинутыми наискосок за спину,  и спросили капитана.  К
ним вышел замещавший капитана младший офицер.  Юнкера отдали честь,  и  один
протянул пакет:
     - От полковника Жихарева.
     С  завалинки я  услышал  жужжание телефона:  младший офицер  настойчиво
вызывал штаб полка.  Четыре солдата,  присланные от рот для связи, выскочили
из штабной избы и мерным солдатским бегом понеслись в разные концы села. Еще
через несколько минут распахнулись ворота околицы,  и  десять черных казаков
легкой  стайкой  выпорхнули за  деревню.  Быстрота  и  четкость,  с  которой
выполнялись передаваемые штабом распоряжения, неприятно поразили меня.
     Вышколенные юнкера и вымуштрованные казаки,  из которых состоял сводный
отряд,   были  не   похожи  на   наших  храбрых,   но   горластых  и   плохо
дисциплинированных ребят.
     Солнце еще  только близилось к  закату,  а  мне  уже  не  сиделось.  По
приготовлениям и отдельным фразам я понял, что в ночь отряд будет выступать.
Чтобы скоротать до  темноты время,  а  заодно получше осмотреться,  я  пошел
вдоль села и вышел на пруд, в котором казаки купали лошадей. Лошади фыркали,
чавкали копытами, увязавшими в вязком, глинистом дне. Взбаламученная затхлая
вода теплыми струйками стекала с их лоснящейся жирной кожи.
     На  берегу бородатый голый казак с  крестом на  шее  рубил шашкой кусты
густого ракитника. Занося шашку, казак поджимал губы, а когда опускал ее, то
из груди его вылетал короткий выдох,  производивший тот самый неопределенный
звук,  который  вырывается у  мясников,  разделывающих топором коровью тушу:
ыых... ыых...
     Под острым блестящим клинком толстые сучья валились,  как трава. Попади
ему сейчас под замах вражья рука - не будет руки. Попади ему красноармейская
голова - разрубит наискосок, от шеи до плеча.
     Видел я  следы казачьих пышек:  как будто бы  не  на  скаку,  не  узким
лезвием шашки нанесен гибельный удар,  а на плахе топором спокойного, хорошо
нацелившегося заплечных дел мастера.
     Заслышав звон колокола, призывавшего ко всенощной, казак кончил рубить.
Серой суконной портянкой вытер разогревшийся клинок,  вложил его в  ножны и,
тяжело дыша, перекрестился.
     Меж картофельных гряд узенькой тропкой дошел я до родника. Ледяная вода
с  веселым журчаньем стекала со старой,  покрытой мхом колоды.  Заржавленная
икона,  врезанная в подгнивший крест, тускло глядела выцветшими глазами. Под
иконой слабо обозначалась вырезанная ножом надпись:
     "Все иконы и святые - ложь".
     Начинало темнеть. "Еще полчаса, - подумал я, - и надо будет пробираться
к каменной избушке".  Я решил выйти на конец села, пересечь большую дорогу и
оттуда  тропкой пробраться к  решетчатому окну.  Я  хорошо  знал  место,  на
которое  упал  маузер.  Белая  обертка  бумаги  немного  просвечивала сквозь
крапиву.  Я  решил,  не  останавливаясь,  поднять сверток,  сунуть его через
решетку и идти дальше как ни в чем не бывало.
     Завернув за угол,  я очутился на пустыре. Здесь я увидел кучку солдат и
неожиданно лицом к лицу столкнулся с капитаном.
     - Ты что тут ходишь?  -  удивившись,  спросил он.  - Или ты тоже пришел
посмотреть? Тебе ведь еще в диковинку.
     - Вы  разве уже  приехали?  -  заплетающимся языком глупо выдавил я  из
себя, не понимая еще, о чем это он говорит.
     Слова команды, раздавшейся сбоку, заставили нас обернуться. И то, что я
увидел, толкнуло меня судорожно вцепиться в обшлаг капитанского рукава.
     В  двадцати  шагах,  в  стороне,  пять  солдат  с  винтовками,  взятыми
наизготовку,  стояли перед человеком,  поставленным к глиняной стене нежилой
мазанки.  Человек был без шапки,  руки его были стянуты назад,  и  он в упор
смотрел на нас.
     - Чубук, - прошептал я, зашатавшись.
     Капитан удивленно обернулся и,  как бы успокаивая,  положил мне руку на
плечо.  Тогда,  не спуская с меня глаз и не обращая внимания на команду,  по
которой солдаты взяли  винтовки к  плечу,  Чубук выпрямился и,  презрительно
покачав головой, плюнул.
     Тут так сверкнуло,  так грохнуло, что как будто бы моей головой ударили
по большому турецкому барабану. И, зашатавшись, обдирая хлястик капитанского
обшлага, я повалился на землю.
     - Кадет,  -  строго сказал капитан,  когда я опомнился,  -  это еще что
такое?  Баба...  тряпка!  Незачем было лезть смотреть,  если не можешь.  Так
нельзя, батенька, - уже мягче добавил он, - а еще в армию прибежал.
     - С  непривычки это,  -  зажигая спичку и  закуривая,  вставил поручик,
командовавший солдатами.  -  Вы не обращайте на это внимания.  У меня в роте
тоже телефонистик один из  кадетов.  Сначала по  ночам маму звал,  а  теперь
такой аховый.  А этот-то хорош,  - понижая голос, продолжал офицер. - Стоял,
как на часах, не коверкался. И ведь плюнул еще!


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


     В ту же ночь, захватив свой маузер и сунув в карман бомбу, валявшуюся в
капитанской повозке, с первого же пятиминутного привала я убежал.
     Всю ночь безостановочно,  с  тупым упрямством,  не сворачивая с опасных
дорог,  пробирался я  к  северу.  Черные  тени  кустарников,  глухие овраги,
мостики -  все то, что в другое время заставило бы меня насторожиться, ждать
засады,  обходить стороной,  проходил я в этот раз напролом,  не ожидая и не
веря в то,  что может быть что-нибудь более страшное,  чем то, что произошло
за последние часы.
     Шел,  стараясь ни  о  чем не  думать,  ничего не вспоминать,  ничего не
желая, кроме одного только: скорей попасть к своим.
     Следующий день,  с  полудня до  глубоких сумерек,  проспал я,  как  под
хлороформом,  в кустах запущенной лощины;  ночью поднялся и пошел опять.  По
разговорам в штабе белых я знал приблизительно,  где мне нужно искать своих.
Они  должны  были  быть  уже  недалеко.  Но  напрасно до  полуночи кружил  я
тропками, проселочными дорогами - никто не останавливал меня.
     Ночь,  как трепыхающаяся птица,  билась в разноголосом звоне неумолчных
пташек,  в кваканье лягушек,  в жужжанье комаров. В шорохах пышной листвы, в
запахах ночных фиалок и лесной осоки беспокойной совой кричала раззолоченная
звездами душная ночь.
     Отчаянье стало овладевать мной.  Куда идти, где искать? Вышел к подошве
холма,  поросшего сочным дубняком,  и, обессиленный, лег на поляну душистого
дикого клевера.  Так  лежал долго,  и  чем  дольше думал,  тем крепче черной
пиявкой всасывалось сознание той  ошибки,  которая произошла.  Это  на  меня
плюнул Чубук,  на меня,  а не на офицера.  Чубук не понял ничего, он ведь не
знал про документы кадета, я забыл ему сказать про них. Сначала Чубук думал,
что я  тоже в плену,  но когда увидел меня сидящим на завалинке,  а особенно
потом уже,  когда капитан дружески положил мне руку на плечо,  то,  конечно,
Чубук подумал,  что я  перешел на сторону белых,  а  может быть даже,  что я
нарочно оставил его в  палатке.  Ничем иным Чубук не  мог объяснить себе той
заботливости и того внимания,  которые были проявлены ко мне белым офицером.
Его  плевок,  брошенный в  последнюю минуту,  жег меня,  как серная кислота,
вплеснутая в горло.  И еще горше становилось от сознания, что поправить дело
нельзя,  объяснить и  оправдаться не перед кем и что Чубука уже больше нет и
не будет ни сегодня, ни завтра, никогда...
     Злоба на  самого себя,  на  свой непоправимый поступок в  шалаше туже и
туже скручивала грудь.  И  никого кругом не было,  не с кем было поделиться,
поговорить. Тишина. Только гам птиц да лягушиное кваканье.
     К злобе на самого себя примешалась ненависть к проклятой,  выматывающей
душу  тишине.   Тогда,   обозленный,   раскаивающийся  и   оскорбленный,   в
бессмысленной  ярости  вскочил  я,   выхватил  из  кармана  бомбу,   сдернул
предохранитель и  сильным взмахом бросил ее  на  зеленый луг,  на цветы,  на
густой клевер, на росистые колокольчики.
     Бомба разорвалась с тем грохотом,  которого я хотел, и с теми далекими,
распугивающими тишину перегудами и перекатами ошалелого эха.
     Я упрямо зашагал вдоль опушки.
     - Эй, кто там идет? - услышал я вскоре из-за кустов.
     - Я иду, - ответил я, не останавливаясь.
     - Что за я!.. Стрелять буду!
     - Стреляй! - с непонятной вызывающей злобой выкрикнул я, вырывая маузер
из-за пазухи.
     - Стой,  шальной!  - раздался другой голос, показавшийся мне знакомым и
обращавшийся к невидимому для меня спутнику.  - Васька, стой же ты, черт! Да
ведь это же, кажется, наш Бориска.
     У меня хватило здравого смысла опомниться и не бабахнуть в бойца нашего
отряда, шахтера Малыгина.
     - Да откуда ты взялся? А мы тут недалече. Послали нас разузнать: бомбой
кто-то грохнул. Уж не ты ли?
     - Я.
     - Чего это ты разошелся так?  И бомбами швыряешься и на рожон прешь. Ты
уж не пьяный ли?

     Все рассказал я товарищам:  как попал к белым, как был захвачен и погиб
славный Чубук,  только о  последнем,  плевке Чубука,  не сказал я никому.  И
тогда же  выложил заодно обо  всем,  что слышал в  штабе о  планах белых,  о
расположении, о том, что отряды Жихарева и Шварца постараются нагнать наших.
     - Что же,  -  сказал Шебалов,  опираясь на потемневший и поцарапанный в
походах палаш,  -  слов нету,  жалко Чубука.  Был Чубук первый красноармеец,
лучший  боец  и  товарищ.  Что  и  говорить...  Большую  оплошку сделал  ты,
парень...  Да,  большую.  -  Тут Шебалов вздохнул.  - Ну, а как мертвого все
равно не воротишь, нечего мне тебе говорить, да и ты сам не нарочно, а с кем
беды не бывает.
     - С кем беды не бывает, - подхватило несколько голосов.
     - Ну,  а вот за то,  что узнал ты про Жихарева, про ихние планы, за то,
что торопился ты  сообщить об этом товарищам,  -  за это тебе вот моя рука и
крепкое спасибо!

     Круто завернув вправо,  большими ночными переходами далеко ушли  мы  от
лопушки,  расставленной Жихаревым,  и,  минуя крупные села,  сбивая на  пути
мелкие разъезды белых,  соединившиеся отряды Шебалова и Бегичева вышли через
неделю  к  своим  регулярным частям,  державшим завесу  на  участке  станции
Поворино.
     В те же дни я стал кавалеристом. На стоянке подошел ко мне Федя Сырцов,
хлопнул по плечу своей маленькой цепкой пятерней.
     - Борис, - спросил он, - верхом ездил когда?
     - Ездил,  - ответил я, - в деревне только, у дядьки, да и то без седла.
А что?
     - Раз  без седла ездил,  в  седле и  подавно сумеешь.  Хочешь ко  мне в
конную?
     - Хочу, - ответил я и недоверчиво посмотрел на Федю.
     - Ну, так заместо Бурдюкова будешь. Его коня возьмешь.
     - А Гришка где?
     - Шебалов выгнал,  - и Федя выругался. - Вовсе из отряда выгнал. Гришка
на обыске у  попа надел на палец колечко да и  позабыл снять.  И  колечко-то
дрянь,  ему в мирное время пятерка - красная цена. Так поди ж ты, поговори с
Шебаловым! Выгнал, черт, попову сторону взял.
     Я хотел было возразить Феде,  что вряд ли Шебалов станет держать попову
сторону и что,  вероятно,  Гришка Бурдюков не нечаянно позабыл снять кольцо.
Но  тут мне показалось,  что Феде не  понравится это разъяснение,  он,  чего
доброго,  раздумает брать меня в  конную разведку,  и я смолчал.  А в конную
давно уже мне хотелось.
     Пошли к Шебалову.
     Шебалов неохотно согласился отпустить меня  из  первой роты.  Поддержал
неожиданно хмурый Малыгин.
     - Пусти его,  -  сказал он.  -  Парень молодой,  проворный. Да и так он
ходит все, без Чубука скучает. Они ведь, бывало, всегда на пару, а теперь не
с кем ему!
     Шебалов отпустил,  но,  исподлобья посмотрев на Федю,  сказал ему не то
шутя, не то серьезно:
     - Ты, Федор, смотри... не спорть у меня парня! Ты не вихляй глазами-то,
серьезно я тебе говорю!
     Вместо  ответа Федя  задорно подмигнул мне:  ладно,  дескать,  сами  не
маленькие.
     Через месяц я  уже  как  заправский кавалерист,  подражая Феде,  ходил,
расставляя в стороны ноги,  перестал путаться в шпорах и все свободное время
проводил возле тощего пегого жеребца, который достался мне после Бурдюкова.
     Я  сдружился с  Федей Сырцовым,  хотя  Федя  и  вовсе не  был  похож на
расстрелянного Чубука.  Если правду сказать,  то с  Федей я  себя чувствовал
даже свободнее,  чем с Чубуком.  Чубук был похож на отца,  а не на товарища.
Станет  иногда  выговаривать  или  стыдить,   стоишь,  злишься,  а  язык  не
поворачивается сказать ему  что-нибудь резкое.  С  Федей  же  можно  было  и
поругаться и  помириться,  с  ним  было весело даже в  самые тяжелые минуты.
Капризный только был Федя. Иной раз заладит свое, так ничем его не сшибешь.                     
 
   Читать   далее   ...     

***

***   

***  Школа. Гайдар. 001

***     Школа. Гайдар. 002

***   Школа. Гайдар. 003 

***   Школа. Гайдар. 004 

***            Школа. Гайдар. 005

***   Школа. Гайдар. 006

***   Школа. Гайдар. 007 

***    Школа. Гайдар. 008 

***    Школа. Гайдар. 009

***    Школа. Гайдар. 010

***         Школа. Гайдар. 011 

***   Школа. Гайдар. 012

***    Аркадий Гайдар

***   Четвёртый блиндаж. Аркадий Гайдар 

По следам героев Аркадия Гайдара 

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 156 | Добавил: iwanserencky | Теги: история, Аркадий Гайдар, текст, школа, судьба, Начало 20 века, повесть, А.П.Гайда́р(Го́ликов), Гражданская война, писатель | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: