Главная » 2019 » Апрель » 1 » Вячеслав Леонидович Кондратьев. ОТПУСК ПО РАНЕНИЮ. Повесть. 006
15:07
Вячеслав Леонидович Кондратьев. ОТПУСК ПО РАНЕНИЮ. Повесть. 006

***

 

Отпуск по ранению. Театр. 1983 год. Воспоминания театральные 003

***

Он предполагал, что мать еще спит и ему удастся незаметно проскочить в свою комнату, но она встретила его в коридоре, видно, услышав, как он ворочал ключом.

- Мама... - начал было он.

- Тише, Володя, - сказала она шепотом. - В твоей комнате Юля.

- Что? - оторопел он.

- Ее вчера отпустили в увольнение. Вечер она провела со своими, а около двенадцати пришла к нам... Ты понимаешь, что при ней я не могла позвонить, и страшно волновалась. Мы ждали тебя до двух часов ночи.

Володька подошел к своей комнатке и тихонько приоткрыл дверь. Юля спала одетая, чуть прикрытая одеялом. На зареванном лице - гримаса страдания. Рот полуоткрыт, губы опущены вниз, как у обиженного ребенка. Его ударило жалостью, он постоял еще немного, а потом закрыл дверь.

- Она спит, - сказал он растерянно, войдя в комнату матери.

- Что ты намереваешься делать? - холодно спросила мать. - Продолжать ложь? - Она набила папиросу и закурила.

- Осталось всего немного. Я уеду, и все разрешится само собой... Мама, я скажу, что попал в комендатуру, возвращаясь от Сережки, - полувопросительно закончил он.

- Говори что угодно, но не вмешивай меня...

Володька искурил папиросу, изжевав весь мундштук, несколько раз прошелся по комнате туда-сюда, прежде чем решился идти к Юле. Когда он вошел, она лежала на спине с открытыми глазами, и ничего не дрогнуло на ее неподвижном лице.

- Ты проснулась? - промямлил он, но она ничего не ответила, продолжая глядеть на него каким-то невидящим взглядом. Он совсем смутился, начал переступать с ноги на ногу и наконец раскашлялся. - Ты что, не видишь? Это я. Меня задержали по дороге от Сергея...

- Это не ты, Володька, - каким-то пустым, безразличным тоном проговорила она. - Выйди, я приведу себя в порядок...

- До каких часов у тебя увольнение?

- Не все ли равно. Я сейчас уйду.

- Юлька, но нельзя же так! Ты ничего не знаешь...

- Я ничего не хочу знать. Выйди.

Володька вернулся в комнату матери.

- Юля почему-то решила, что ты встретил эту... Майю, кажется? Была у вас в классе такая пышная девочка, и что пропадаешь у нее, - сказала мать. Он ничего не ответил и опять засмолил папиросу.

Вошла Юля, бледная, подурневшая, в помятой гимнастерке и юбке, и опять Володьку ударило жалостью.

- До свиданья, - сказала она только Володькиной матери. - Я ухожу.

- Я провожу тебя, - поднялся он.

- Не хочу, - резко бросила Юля.

- Все равно провожу.

Они молча спустились по лестнице, молча шли по улице. Когда они сходили с тротуара, Володька хотел поддержать ее за локоть, но она вырвала руку.

- Не дотрагивайся до меня!

Так в молчании они дошли до ее дома, и только тут, приостановившись, Юля дрожащим голосом сказала:

- Как ты мог.... с этой дрянью. Она же чуть ли не с восьмого класса...

- Да не встречался я ни с какой Майкой! Я напишу тебе...

- Все равно ты продал меня. - Она круто повернулась и вошла в парадное.

Возвратясь домой, Володька принялся строчить большое письмо, стараясь объяснить ей (да и себе тоже), что произошло с ним, предлагая ей остаться друзьями, не обрывать то, что у них было, но письмо не получалось, выходило вымученным, холодным, и Володька разорвал написанное.

* * *

Встреча с Сергеем произошла опять на той же квартире в Троицком переулке. Когда они говорили по телефону, договариваясь о встрече, Володьку поразил голос Сергея. Что-то у него случилось, подумал он. Но, встретившись, он ничего не заметил на лице Сережки - оно было спокойно и лишь очень сосредоточенно. Он довольно рассеянно слушал Володьку, рассказывавшего о неожиданном приходе Юли и о сцене, которая произошла.

- Ну и что же? У Юльки, по-моему, был какой-то роман, пока ты был в армии, теперь у тебя. Подумаешь, - небрежно высказался Сергей, не придавая всему этому значения.

- Мама часто мне твердила, что ее счастье и ее беда в том, что она воспитана на святой русской литературе... Я тоже в том же грешен, - заметил Володька.

- Думаю, что здесь больше беды... Слишком много психологии и "проклятых вопросов". Русская литература не смогла воспитать цельного, рационального человека. Она создала либо фанатиков, либо лишних людей, - заявил Сергей. Кстати, мы спорили с тобой об этом еще на заре туманной юности. Помнишь?

- Помню. Но ты был не прав тогда, как и сейчас. Русская литература воспитала человека, которому очень трудно быть подлецом...

- Возможно, возможно... Прости, Володька, но мне что-то не до дискуссий. Я позвал тебя по другому поводу... Вот прочти. - Сергей вынул из бокового кармана пиджака конверт. - Это от отца... - и отдал Володьке.

"Дорогой Сережа! Не знаю, получил ли ты то, о чем писал. Не знаю - нужно ли это вообще. Без твоей помощи я как-нибудь проживу здесь, и главное не во мне. Я чувствую, ты в страшном разладе и тебе трудно. Я хочу, Сережа, чтоб ты был со всеми, чтоб моя судьба никак не была помехой твоему великому гражданскому долгу. Страна в огромной беде..."

Дальше следовали обычные в письмах слова: вопросы о здоровье, приветы Любе и знакомым...

Володька прочел... Своего отца он не помнил, тот погиб в служебной командировке на Украине, случайно заехав в деревню, занятую махновцами. Поэтому слово "отец", понятие "отец" было у него чем-то большим, почти святым, и, как он ни любил мать, он знал, что отца любил бы больше... И сейчас, прочитав это письмо, он раскашлялся, стараясь выпершить подкативший к горлу ком.

- Первые строки - о броне, ну, а остальное... это тоже из области русской литературы, - пояснил Сергей. - Ну что скажешь? - Володька молчал, а он продолжал: - Ты говорил как-то, что главное слово войны - "надо"... Я не стал тебе тогда ничего говорить, чтоб не оплавилось твое железное "надо". Но видишь ли - есть и другие "надо"...

Они долго молчали. Сергей барабанил пальцами по столу, а Володька, опустив голову, думал. Он мог бы рассказать Сергею, как шел в атаку командир первого взвода Андрей Шергин, сын бывшего комбрига, передавший перед наступлением ему письмо с далеким северным адресом, как, наскоро перевязавшись после первого ранения, поднял залегших людей и, не пробежав двести метров, получил вторую пулю, после которой опять поднялся и, выхрипывая "Вперед!", не тратя уже времени на перевязку, вел взвод все дальше и дальше... Его, побелевшего, с семью пулевыми ранами, притащили ребята его взвода после того, как наступление захлебнулось... Но не стал рассказывать. У Шергина были те же иллюзии, как у Сергея в финскую: получить высшую награду, доказав этим, что не может быть врагом человек, воспитавший такого сына.

- Что же ты решил? - спросил наконец Володька.

- А что бы решил ты?

- Ты очень добиваешься брони?

- Не очень, но мне могут ее дать... Законную броню.

- Твой отец прав, - сказал Володька не сразу.

- Он думает обо мне... А кто подумает о нем?

- Тебе будет трудно жить после войны... Ты же русский...

Сергей пожал плечами, усмехнулся.

- К тому же тоже воспитанный святой русской литературой... - Он еще раз пожал плечами, а потом, сжав пальцы рук, уставился куда-то взглядом.

* * *

Дни были безоблачные, ясные, без дождей и гроз, но холод приближающейся неизбежной разлуки уже коснулся их всех.

Тоня осунулась, все чаще подолгу задумывалась и глядела на Володьку таким взглядом, что у него сжималось сердце. А их прощания в прихожей, их поцелуи перед дверью были уже тронуты ледком отчаяния.

- Я ж приду завтра, - успокаивал и ее и себя Володька.

Но и он и Тоня уже ясно представляли то настоящее последнее прощание, после которого он уже не скажет: "Приду завтра".

Дома было то же самое... Он видел, как в глазах матери металось страдание, которое она изо всех сил пыталась спрятать от него, и ему было не по себе, что он так мало времени и внимания уделял ей. И теперь был он с матерью нежней, чем обычно, стараясь в эти предпоследние дни возместить упущенное.                     ***          В своих разговорах они избегали говорить о главном, о том, что впереди, но внутренне были сосредоточены лишь на одном, думали только об одном и делали героические усилия, чтоб не показать друг другу своего состояния.

Как ни странно, сам Володька был, пожалуй, спокойней всех, и если бы не переживания близких, был бы еще спокойней. Он как-то постепенно, еще до наступления предпоследних дней, уже отрешился от московской жизни и половиной своего существа уже был там. И так же постепенно накапливалось в нем мужество, нет, не для фронта, а для скорого и неотвратимого расставания с матерью и Тоней.

Несмотря на довольно скудное, но все же регулярное питание, он поправился и чувствовал себя отдохнувшим и сильным. Рельс уже поддавался ему те тридцать пять раз, которых он хотел достигнуть.

Воспоминания о Ржеве если и не отошли совсем, то стали как-то бледней, и что самое главное - все страшное, тяжелое как-то смазалось в его памяти. И еще - очень важное - те трагические вопросы: зачем? почему? для чего? как могло так случиться? - которые мучили его на передовой, если и не получили полного ответа, то ощущение напрасности их безуспешных наступлений покинуло его. Читая постоянно сводки Информбюро, он видел войну шире, чем виделась она ему из окопа подо Ржевом. Ему стала яснее взаимосвязь всех фронтов, и он стал понимать значение боев на Калининском, которые связывали немцев и не давали им возможности перебрасывать войска на другие участки, на юг, на котором сейчас идут жестокие сражения.

Но угрозу Москве Володька видел все-таки с Ржева. Не зря немцы так отчаянно удерживали его в своих руках, не боясь даже, что мы сможем окружить город и срезать этот ржевский выступ.

* * *

В этот день Володька подходил к Тониному дому в одиннадцатом часу, позже, чем обычно, и думал, что она уже ждет его у двери. Но дверь оказалась закрытой, и Володька долго звонил, прежде чем Тоня открыла дверь. Лицо ее было заспанно, но радостно.

- Володька! - бросилась она к нему. - Сейчас мы поедем к твоей матери.

- Зачем? - недоуменно спросил Володька.

- Надо же нам познакомиться...

- Но почему так вдруг... сейчас?

- Потому! - Она чмокнула его в щеку. - Посиди немного, я переоденусь и приведу себя в порядок... Я почти не спала ночь...

- Почему?

- Много будешь знать - скоро состаришься. Я быстро... - И убежала в свою комнату.

Володька присел, закурил... Оглядел комнату. Никаких изменений не обнаружил, но что-то показалось ему в ней не так, и, когда увидел на столе серебряный портсигар с золотой монограммой, догадался - приехал, видимо, Тонин отец... Но почему Тоня решила ехать сейчас к его матери - не понимал.

- Я готова. Поехали, лейтенант Володька! - Тоня вышла из своей комнаты приодетая и похорошевшая.

- Приехал твой отец? - спросил он.

- Как ты догадался?

- Вот. - Он показал на портсигар.

- Да, приехал... ночью. Сейчас он поехал в Наркомат. Вечером я тебя познакомлю. Если он сразу же не уедет обратно. Ну, пошли...

Тоня дала ему в руку довольно увесистую сумку, и они стали спускаться по лестнице...

- Как я выгляжу? - спросила Тоня перед Володькиным парадным.

- Прекрасно.

- Я должна понравиться твоей маме, - заявила она уверенно.

- Не сомневаюсь... Но я все-таки не понимаю, почему тебе именно сегодня приспичило с ней знакомиться?

- Глупенький... - Она погладила его по щеке.

Володька открыл ключом дверь, и Тоня смело затопала каблучками своих туфель по коридору. Только перед дверью комнаты на секунду приостановилась.

- Мама, вот и пришла к нам Тоня, - сказал Володька, пропуская Тоню вперед.

- Да, это я, - чересчур решительно сказала Тоня.

Мать поднялась из-за стола, улыбнулась и пошла навстречу ей, протягивая руку.

- Очень рада... Наконец-то...

- Я давно собиралась к вам, но... мне было неудобно... Володя все время пропадал у меня, и вы, наверное...

- Проходите, Тоня, - перебила мать.

- Но вы... вы сейчас меня за все простите. Володя, вот тебе письмо, прочти вслух. - Тоня прошла в комнату и села на диван. Вид у нее был какой-то победоносный. - И, может быть, даже полюбите, - добавила она.

- Что за письмо? - спросил Володька.

- Ты читай, читай, - нетерпеливо махнула Тоня рукой.

Володька распечатал конверт и начал читать:

"Лейтенант Володя, к сожалению, не буду иметь времени с Вами встретиться день буду в Наркомате, вечером уеду на фронт. Тоня рассказала мне о Вас, однако хочется узнать Вас получше. Поэтому предлагаю Вам подумать - не продолжить ли Вам дальнейшую службу во вверенной мне части? Должен предупредить Вас - служить Вы будете в боевой части, находящейся на боевых позициях, и никаких поблажек с моей стороны не ждите. Но дочь говорила, ей будет спокойней, если мы будем вместе. Скоро в Москве будет мой начштаба, который сможет подготовить соответствующие документы. Очевидно, особых трудностей это не представит. До скорого свидания, если Вы примете мое предложение".

Володька задумался.

- Ну что, говорила я, что не пущу тебя больше под этот Ржев! - ликующе воскликнула Тоня.

- И долго ты уговаривала своего отца? - спросил он.

- Я не уговаривала! Я рассказала ему все. Все, все! И он понял, что я и вправду не могу без тебя!

- Что ты решишь? - напряженно спросила мать.

- Что тут решать? - как-то неуверенно произнес Володька. - Наверно, надо согласиться...

- Да, Володя. - Мать опустилась на стул. - Даже не знаю, как это выразить? Но понимаешь - мне будет легче.

- Понимаю, мама.

- Не будет той неизвестности, которая мучила меня, - продолжала она

- Только не смей раздумывать! Ты убьешь меня и мать! - сказала Тоня, заметив в нем нерешительность.

- Почему я могу раздумать? - усмехнулся Володька.

- Потому... потому, что ты какая-то странная смесь рефлектирующего интеллигента с марьинорощинской шпаной. И от тебя можно всего ожидать.

Мать слабо улыбнулась, а Володька стал завертывать цигарку.

- Вообще-то... это вроде поступления в институт по блату... - начал Володька, но Тоня перебила:

- Вот видите, Ксения Николаевна! Я права!

- Володя, ты же поедешь на фронт... - В глазах матери была мольба. - В боевую часть...

- Мама, в самой-пресамой боевой части имеются тылы - одни подальше, одни поближе...

- Ну и что здесь такого! Какое-то время ты не будешь на этом, как ты его называешь, "передке". Десятки тысяч военных служат вообще в Москве и вообще еще не воевали, - сказала Тоня.

- А ты воевал... И хотя ты почти ничего не рассказывал мне, я поняла, что довелось тебе там... Этот ватник, до которого ты не разрешал мне дотронуться... Разве я не догадалась, что на нем чужая кровь... - Мать нервно закурила, и ее рука, держащая папиросу, слегка дрожала.

Володька молчал... Для него самого "случай" с немцем не имел уже того значения, как-то стерся из памяти. Точнее, он стер его сам, потому как знал и понимал неизбежность этого на войне, знал, что и впереди у него будет то же самое, но для матери? Для матери это, наверно, совсем другое, и ему было нехорошо, что мать догадалась.

- Я видела - ты вернулся совсем другим, - добавила мать, поднялась и отошла к окну.

Тоня хотела что-то сказать, но Володька предупредил ее жестом - не надо ничего, а сам подошел к матери, положил руку на плечо.

- Мама, - сказал он, - ты все выдумала. На ватнике, верно, не моя кровь я помогал тащить раненого, а из него хлестало дай боже...

- Не надо, Володя... Я понимаю, война, враги... И постараюсь примириться с этим...

Потом он пошел провожать Тоню к ее тетке, которой она должна была отнести кое-что из продуктов, привезенных отцом. Тоня, не отличавшаяся особой разговорчивостью, сейчас всю дорогу о чем-то болтала... В Староконюшенном они расстались.

- Я целую вечность не была у тетки. Надо помочь ей прибраться да и вообще побыть хоть часок. Вечером я тебе позвоню, - сказала Тоня.                      ***             Володька, уже давно не бродивший по московским улицам, так как всегда торопился к Тоне, сейчас с удовольствием, неспешно зашагал к Арбатской площади, а оттуда направился по бульварному кольцу.

У памятника Пушкину он остановился - внизу, у постамента, лежали цветы! Что-то дрогнуло в душе Володьки... В военной, полуголодной, измученной непосильным трудом Москве, в Москве, около которой всего в двухстах километрах стоит враг, кто-то не на лишние деньги (таковых у москвичей не было), а может на последние, покупает на рынке безумно дорогие цветы, чтоб положить их к подножию первого поэта России. Не пайку хлеба, не кусок мяса или масла, чтобы поддержать свое оголодалое на карточном пайке тело, которые можно купить на эти деньги, а цветы... Это взволновало Володьку, он хмыкнул носом и полез за папиросами.

На бульваре было мало народу и почти не было детей. Кстати, этим тоже отличалась теперешняя Москва от довоенной. Но из немногочисленных прохожих, в большинстве военных, не было ни одного, кто бы не остановился перед памятником, не пробежался глазами по знакомым с детства строкам, не обратил внимания на цветы.

Володька присел на скамейку. Спешить ему было некуда, и он сидел, попыхивая папироской, пригреваемый ярким июньским солнцем, и наблюдал. И опять, в который уже раз, ему показался чудом тот прорыв его из одного пространства в другое - из кровавого пятака передовой в тишину Тверского бульвара... Он задумался, а когда поднял голову, то увидел подходившую к памятнику чистенькую, сухонькую арбатскую старушку в старомодной шляпке из соломки, в стареньких лайковых перчатках, в туфлях на невообразимо высоких каблуках. Ей было, видимо, трудно и неудобно ходить, так как она очень неуверенно и осторожно переступала своими тонкими, высохшими ногами. Она остановилась около Пушкина, вынула из сумки один-единственный цветок и, что-то шепча бледными губами, положила его к подножию памятника.

Что шептала эта арбатская старушка, продавшая, наверное, на Центральном рынке какую-нибудь безделушку, чудом сохранившуюся за эти годы и купившая на эти деньги цветок, мольбу или молитву, Володька не знал, но был уверен, что молит она о победе...

Ему захотелось встать, подойти к ней, взять ее руку в прохудившейся лайковой перчатке и поднести к губам, поблагодарив этим за цветок, но показалось слишком сентиментальным. Старушка все еще стояла у Пушкина, что-то шептала, и Володька не выдержал, подошел.

- У вас кто-нибудь на фронте? - спросил он.

Старушка повернула сморщенное лицо, поглядела на него.

- Увы, молодой человек... Но все... все мужчины в нашей семье воевали за Россию... Мой дед участвовал в Бородинском сражении.

- Ваш дед... при Бородино? - удивился он.

- Мне восемьдесят два... И на моем веку было много войн, но эта... эта самая страшная... Скажите, молодой человек, вы спасете Россию? - Она взглянула ему прямо в глаза.

- Спасем, - тихо ответил Володька, склонив голову.

- Дай вам бог... - Старушка быстро, стараясь сделать это незаметно, перекрестила Володьку, который чуть смутился, и пошла от памятника.

Она шла неровной, колеблющейся походкой на своих нелепых каблуках, в своей нелепой соломенной шляпке - "осколок разбитого вдребезги", но еще живого и тем самым как бы соединяющего его, русского лейтенанта сороковых, с незнаемыми им русскими поручиками и капитанами тех прошлых войн, которые пришлось вести его стране.

Дома его ждало письмо из части, и оказалось оно не от Чиркова, а от самого комбата... Не очень-то долюбливал его Володька, но тут вдруг растрогался, вспомнил, как после последнего ночного наступления, в котором сам капитан шел в одной цепи с ними с карабинчиком в руках, вернулись они в рощу, и как присел комбат на пенек, весь почерневший, в измазанной телогрейке с белевшими клочьями вырванной пулями ваты, присел, закрыл лицо руками, и заходили у него ходуном плечи... А они - двое оставшихся в живых командиров - стояли и смотрели, сами еле сдерживая подкатывающие к горлу всхлипы... Нет, не забыть такого. Хоть и осуждал Володька комбата за то ночное наступление, хоть и был зол на него, но повязал себя тогда капитан со своим батальоном одной веревочкой, одной возможностью быть убитым в цепи рядом с любым рядовым бойцом.

И сейчас, читая скупые строчки письма, зовущие Володьку вернуться в свою часть, понимал лейтенант Володька, что не ушел этот человек из его жизни, да и не уйдет никогда, потому как связаны они навечно страшными ржевскими днями и ночами.

* * *

...Чуть больше недели осталось до перекомиссии, и Тоня после нескольких спокойных и радостных дней вдруг стала опять взвинченна и нервна.

- Что-то случится, Володька... Не знаю что, но произойдет что-то непредвиденное, и все наши планы рухнут.

- Ну, что может произойти? - успокаивал ее Володька.

- Не знаю, не знаю... Но я чувствую... - И она судорожно обнимала его при прощаниях, с каким-то отчаянием целовала. - Вдруг никто не приедет от папы?

Но Володьку тревожило другое... Все чаще и чаще вспоминались ему передовая, оставшиеся там ребята, как жались в одном шалашике при обстреле, как хлебали из одного котелка, как благодарили, когда свой доппаек (иногда кусочек масла, иногда несколько галет) делил он каждый день то с одним, то с другим, как провожали его, раненного, как жали руку, как желали счастливого пути... И все чаще сжималось сердце жалостью ко всем, кто был с ним там, ко всем, кто так безропотно и безжалобно выполнял его не всегда обдуманные приказы, кто так ни разу не укорил его ни в чем, хотя и было за что... И почти каждую ночь подступало к нему: а не предает ли он своих ребят решением ехать к Тониному отцу? Имеет ли право менять свою солдатскую судьбу? Сам ведь выбрал он ее, что ж? Повоевал три месяца - и на попятную?

Но в то же время, видя, как ожила мать после Тониного прихода, как ушли из ее глаз непрерывные напряженность и страх, понимал он, как трудно ему будет обрушить на нее другое и лишить только что обретенной надежды.

И вот в эти предпоследние дни совершенно неожиданно, без телефонного звонка, появилась Юлька.

- Как хорошо, что я вас застала! Бежала и думала: вдруг никого? И что тогда делать? - выпалила она, войдя в комнату. - У своих я была, и у меня еще час времени.

- Вам очень идет военная форма, - сказала Володькина мать, обнимая Юльку.

- Что вы? Гимнастерка велика, сапоги тоже... Ну, как вы тут живете? Когда у тебя перекомиссия?.. Да, конечно, очень жаль, что так получилось, Володька, что твой отпуск мы провели не вместе, но ничего, - заявила она, тряхнув головой. - Мы обязательно встретимся на фронте. Что, не веришь? Ты знаешь, как у меня развито предчувствие. Я точно знаю - встретимся...

- Я поставлю чайник, - сказала мать и вышла на кухню.

- Только жаль, Володька, что ты оказался как все. - Юлька сняла пилотку и провела рукой по волосам.

- То есть как это? - не понял Володька.

- Как все мужики, - сказала она резко.

- К тебе приставали?

- У нас на сотню девчонок тысяча мужчин...

- Я предупреждал тебя. На фронте вас будет еще меньше...

- Ну, ко мне-то не очень пристанешь... Я знаю такие слова...

- Какие же слова?

- Я просто говорю: как вам не стыдно! Я пошла в армию воевать, а вы... Это очень нехорошо и стыдно.

- И помогают эти слова? - с горькой усмешкой спросил Володька.

- Очень здорово помогают.

- Ну, дай-то бог...

- Я принесла табак тебе. Я там не курю почему-то. А сейчас хочу. Заверни мне.Отпуск по ранению. Театр. 1983 год. Воспоминания театральные 001

- Юлька, никакой Майки у меня не было, и я ее даже не видел, - сказал он, завертывая себе и Юльке цигарки.

- Честное слово? - совсем по-девчоночьи воскликнула она.

- Честное слово.

- Значит, это правда? Ой, Володька, как это хорошо! Я же считала тебя таким... ну таким... не как все другие. Скажи еще раз - честное слово.

- Это смешно, Юлька.

- Пусть смешно. Повтори, - Володька повторил.              ***      - Но где же ты ночевал? Только не ври, что у Сергея.

- Я скажу... Понимаешь, я... я увлекся одной девушкой... Но у нас ничего не было. Могу дать опять честное слово.

- Володька, вот это-то меня совсем не интересует, - удивила она его. Разве я могу запретить тебе влюбиться! Это же от нас не зависит. А потом, ты же уедешь, и все это пройдет. А на фронте мы встретимся... - Увидев, что Володька пожал плечами, добавила: - Ну если и не встретимся, то уж после войны обязательно... И вот, Володька, - победа, мы возвращаемся с войны... Кругом будет много всяких девчонок, гораздо красивей меня, но тебе с ними будет неинтересно. Тебе просто не о чем будет с ними говорить... А со мной - будет. Ведь у нас с тобой святое, великое общее - война, фронт... Понимаешь?

- Неужели ты думала об этом, когда обивала порог военкомата? - Он поглядел на нее внимательно и по-новому.

- Конечно, думала! Ты меня все цыпленком считаешь, а думала, еще как думала... Поэтому-то мы и будем вместе после войны. Разве не так?

- Так, - ответил Володька, смотря на Юльку, и другое предчувствие полоснуло по сердцу.

Было что-то в высветлившихся ее глазах, хоть и улыбались они, - потухшее, такое же, как в глазах его ротного перед первым боем.

Из кухни вернулась мать, и Юлька спросила шутливо:

- Ксения Николаевна, правда, что Володька в кого-то втюрился?

- Не знаю, Юля, пусть Володя расскажет вам сам... - смутилась мать и собралась опять выйти из комнаты.

- Погодите, Ксения Николаевна... Мы сейчас присядем на минутку... Ведь я завтра... уезжаю...

- Как уезжаешь? - почти вскрикнул Володька.

- Боже... - прошептала мать.

- Приезжал один дядька с Калининского, какой-тб начальник связи. Так вот, ему срочно нужны связистки. Он спросил: кто хочет? Доучитесь, дескать, на месте...

- И ты?

- И я... захотела. Знаешь, надоело уже тут. А потом... месяцем раньше, месяцем позже, чего тянуть. Ты же уедешь через несколько дней.

- Ты не знаешь, что такое месяц! - бросил Володька.

- Господи... - опять прошептала мать и опустилась на стул.

- И когда же ты едешь?

- Завтра. Нас пятеро поедет. Очень хорошие девочки... С этим начальничком и поедем до места... Выходит, я раньше тебя на фронт попаду... Так присядем на дорогу?

Володька сел, сцепил руки и уставился в одну точку...

- Ну все, - поднялась Юлька. - Теперь ты поцелуешь меня на прощание и... скажи, несмотря на свою влюбленность, ты еще любишь меня немного?

- Люблю, Юлька... - сказал он, потому как чувствовал сейчас такую нежность, которую можно было, не кривя совестью, назвать любовью. Он подошел к ней, прижал худенькое Юлькино тельце к себе и поцеловал раз, потом еще... Он почему-то ясно ощущал, что больше он не увидит Юльку, что поцелуй этот последний...

- Ничего, Ксения Николаевна, что мы при вас целуемся? Это же на прощание, - спросила Юлька, счастливо улыбаясь, почувствовав искренность Володькиного поцелуя.

Потом она подошла к помертвевшей Володькиной матери, обняла, чмокнула в щеку и, заметив слезы на ее глазах, сказала:

- Только не плачьте, Ксения Николаевна... Мы обязательно с Володькой встретимся на фронте... Обязательно!

До трех вокзалов они шли пешком... Юлька что-то рассказывала о своих девочках из роты, что некоторые боятся после войны не выйти замуж, так как не останется парней их возраста, что некоторые, их немного, все-таки трусят, хоть и пошли добровольно, и жалеют об этом, но она, Юлька, разумеется, не жалеет, но немножко пугают ее трудности быта, жизни среди мужчин... Володька не очень-то вникал в ее болтовню. У него ныло в груди какое-то очень определенное предчувствие, что эти минуты с Юлькой - последние... И чем беззаботней и веселей была ее болтовня по пустякам, тем сильней и глубже это пронизывало его...                        Читать  дальше ...                   ***     

***

***

***

***

***

***

***

*** Вячеслав Леонидович Кондратьев. ОТПУСК ПО РАНЕНИЮ. Повесть. 001 

***   Вячеслав Леонидович Кондратьев. ОТПУСК ПО РАНЕНИЮ. Повесть. 002

***    Вячеслав Леонидович Кондратьев. ОТПУСК ПО РАНЕНИЮ. Повесть. 003  

***     Вячеслав Леонидович Кондратьев. ОТПУСК ПО РАНЕНИЮ. Повесть. 004  

***         Вячеслав Леонидович Кондратьев. ОТПУСК ПО РАНЕНИЮ. Повесть. 005  

***            Вячеслав Леонидович Кондратьев. ОТПУСК ПО РАНЕНИЮ. Повесть. 006 

***       Вячеслав Леонидович Кондратьев. ОТПУСК ПО РАНЕНИЮ. Повесть. 007   Отпуск по ранению. Театр. 1983 год. Воспоминания театральные 002

***               Книга. Вячеслав Кондратьев. Повесть "Сашка" 

***              Страницы книги. Сашка. Повесть. Вячеслав Кондратьев. 001 

***          Вячеслав Кондратьев. ... Стихи... 

***          Сашка. 001. Повесть.Вячеслав Кондратьев 

***       Кондратьев Вячеслав - "Отпуск по ранению" Театр на Малой Бронной

***          Правда Вячеслава Кондратьева 

***

***       

***

***

*** ПОДЕЛИТЬСЯ

 

***

***   

***

 

***

Окопная правда

 

Вячеслав Кондратьев и его «ржевская» проза

Отпуск по ранению. Театр. 1983 год. Воспоминания театральные 013

 

На склоне дней больной, одинокий Джонатан Свифт писал с печалью: «Потеря друзей – это тот налог, которым облагаются долгожители».

 

...  Ещё читать ... »

                    

***

***

***

***

***

***

Послушайте меня! ... Спектакль о Диогене

***

***

Просмотров: 106 | Добавил: iwanserencky | Теги: Вячеслав Леонидович Кондратьев, Вячеслав Кондратьев, проза, повесть, Великая Отечественная Война, текст, Отпуск по ранению, литература | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: