Главная » 2019 » Апрель » 22 » Стихотворения, Иосиф Бродский 04
17:59
Стихотворения, Иосиф Бродский 04

***

 

Иосиф Бродский

***

Песня невинности, она же -- опыта


          "On a cloud I saw a child,
          and he laughing said to me..."
           W. Blake

        1

     Мы хотим играть на лугу в пятнашки,
     не ходить в пальто, но в одной рубашке.
     Если вдруг на дворе будет дождь и слякоть,
        мы, готовя уроки, хотим не плакать.

     Мы учебник прочтем, вопреки заглавью.
     То, что нам приснится, и станет явью.
     Мы полюбим всех, и в ответ -- они нас.
        Это самое лучшее: плюс на минус.

     Мы в супруги возьмем себе дев с глазами
     дикой лани; а если мы девы сами,
     то мы юношей стройных возьмем в супруги,
        и не будем чаять души в друг друге.

     Потому что у куклы лицо в улыбке,
     мы, смеясь, свои совершим ошибки.
     И тогда живущие на покое
        мудрецы нам скажут, что жизнь такое.

        2

     Наши мысли длинней будут с каждым годом.
     Мы любую болезнь победим иодом.
     Наши окна завешены будут тюлем,
        а не забраны черной решеткой тюрем.

     Мы с приятной работы вернемся рано.
     Мы глаза не спустим в кино с экрана.
     Мы тяжелые брошки приколем к платьям.
        Если кто без денег, то мы заплатим.

     Мы построим судно с винтом и паром,
     целиком из железа и с полным баром.
     Мы взойдем на борт и получим визу,
        и увидим Акрополь и Мону Лизу.

     Потому что число континентов в мире
     с временами года, числом четыре,
     перемножив и баки залив горючим,
        двадцать мест поехать куда получим.

        3

     Соловей будет петь нам в зеленой чаще.
     Мы не будем думать о смерти чаще,
     чем ворона в виду огородных пугал.
        Согрешивши, мы сами и станем в угол.

     Нашу старость мы встретим в глубоком кресле,
     в окружении внуков и внучек. Если
     их не будет, дадут посмотреть соседи
        в телевизоре гибель шпионской сети.

     Как нас учат книги, друзья, эпоха:
     завтра не может быть также плохо,
     как вчера, и слово сие писати
        в tempi следует нам passati.

     Потому что душа существует в теле,
     жизнь будет лучше, чем мы хотели.
     Мы пирог свой зажарим на чистом сале,
        ибо так вкуснее: нам так сказали.

        ___

          "Hear the voice of the Bard!"
           W. Blake

        1

     Мы не пьем вина на краю деревни.
     Мы не дадим себя в женихи царевне.
     Мы в густые щи не макаем лапоть.
        Нам смеяться стыдно и скушно плакать.

     Мы дугу не гнем пополам с медведем.
     Мы на сером волке вперед не едем,
     и ему не встать, уколовшись шприцем
        или оземь грянувшись, стройным принцем.

     Зная медные трубы, мы в них не трубим.
     Мы не любим подобных себе, не любим
     тех, кто сделан был из другого теста.
     Нам не нравится время, но чаще -- место.

     Потому что север далек от юга,
     наши мысли цепляются друг за друга.
     Когда меркнет солнце, мы свет включаем,
        завершая вечер грузинским чаем.

        2

     Мы не видим всходов из наших пашен.
     Нам судья противен, защитник страшен.
     Нам дороже свайка, чем матч столетья.
        Дайте нам обед и компот на третье.

     Нам звезда в глазу, что слеза в подушке.
     Мы боимся короны во лбу лягушки,
     бородавок на пальцах и прочей мрази.
        Подарите нам тюбик хорошей мази.

     Нам приятней глупость, чем хитрость лисья.
     Мы не знаем, зачем на деревьях листья.
     И, когда их срывает Борей до срока,
        ничего не чувствуем, кроме шока.

     Потому что тепло переходит в холод,
     наш пиджак зашит, а тулуп проколот.
     Не рассудок наш, а глаза ослабли,
        чтоб искать отличье орла от цапли.

        3

     Мы боимся смерти, посмертной казни.
     Нам знаком при жизни предмет боязни:
     пустота вероятней и хуже ада.
        Мы не знаем, кому нам сказать "не надо".

     Наши жизни, как строчки, достигли точки.
     В изголовьи дочки в ночной сорочке
     или сына в майке не встать нам снами.
        Наша тень длиннее, чем ночь пред нами.

     То не колокол бьет над угрюмым вечем!
     Мы уходим во тьму, где светить нам нечем.
     Мы спускаем флаги и жжем бумаги.
        Дайте нам припасть напоследок к фляге.

     Почему все так вышло? И будет ложью
     на характер свалить или Волю Божью.
     Разве должно было быть иначе?
        Мы платили за всех, и не нужно сдачи.

             1972                                                                                 ***                                                                                                                                 

            ***   

     Мне говорят, что нужно уезжать.
     Да-да. Благодарю. Я собираюсь.
     Да-да. Я понимаю. Провожать
     не следует. Да, я не потеряюсь.

     Ах, что вы говорите -- дальний путь.
     Какой-нибудь ближайший полустанок.
     Ах, нет, не беспокойтесь. Как-нибудь.
     Я вовсе налегке. Без чемоданов.

     Да-да. Пора идти. Благодарю.
     Да-да. Пора. И каждый понимает.
     Безрадостную зимнюю зарю
     над родиной деревья поднимают.

     Все кончено. Не стану возражать.
     Ладони бы пожать -- и до свиданья.
     Я выздоровел. Нужно уезжать.
     Да-да. Благодарю за расставанье.

     Вези меня по родине, такси.
     Как будто бы я адрес забываю.
     В умолкшие поля меня неси.
     Я, знаешь ли, с отчизны выбываю.

     Как будто бы я адрес позабыл:
     к окошку запотевшему приникну
     и над рекой, которую любил,
     я расплачусь и лодочника крикну.

     (Все кончено. Теперь я не спешу.
     Езжай назад спокойно, ради Бога.
     Я в небо погляжу и подышу
     холодным ветром берега другого.)

     Ну, вот и долгожданный переезд.
     Кати назад, не чувствуя печали.
     Когда войдешь на родине в подъезд,
     я к берегу пологому причалю.

             <?>

     * Текст приводится по СИП. -- С. В.

--------
x x x

***   

Суббота (9 января)


     Суббота. Как ни странно, но тепло.
     Дрозды кричат, как вечером в июне.
     А странно потому, что накануне
     боярышник царапался в стекло,
     преследуемый ветром (но окно
     я не открыл), акации трещали
     и тучи, пламенея, возвещали
     о приближеньи заморозков.
         Но
     все обошлось, и даже дрозд поет.
     С утра возился с чешскими стихами.
     Вошла соседка, попросила йод;
     ушла, наполнив комнату духами.
     И этот запах в середине дня,
     воспоминаний вызволив лавину,
     испортил всю вторую половину.
     Не так уж необычно для меня.

     Уже темно, и ручку я беру,
     чтоб записать, что ощущаю вялость,
     что море было смирным поутру,
     но к вечеру опять разбушевалось.

             1971

--------
x x x


           Э. Р.

     Второе Рождество на берегу
     незамерзающего Понта.
     Звезда Царей над изгородью порта.
     И не могу сказать, что не могу
     жить без тебя -- поскольку я живу.
     Как видно из бумаги. Существую;
     глотаю пиво, пачкаю листву и
     топчу траву.

     Теперь в кофейне, из которой мы,
     как и пристало временно счастливым,
     беззвучным были выброшены взрывом
     в грядущее, под натиском зимы
     бежав на Юг, я пальцами черчу
     твое лицо на мраморе для бедных;
     поодаль нимфы прыгают, на бедрах
     задрав парчу.

     Что, боги, -- если бурое пятно
     в окне символизирует вас, боги, --
     стремились вы нам высказать в итоге?
     Грядущее настало, и оно
     переносимо; падает предмет,
     скрипач выходит, музыка не длится,
     и море все морщинистей, и лица.
     А ветра нет.

     Когда-нибудь оно, а не -- увы --
     мы, захлестнет решетку променада
     и двинется под возгласы "не надо",
     вздымая гребни выше головы,
     туда, где ты пила свое вино,
     спала в саду, просушивала блузку,
     -- круша столы, грядущему моллюску
     готовя дно.

             январь 1971, Ялта

--------
Любовь


     Я дважды пробуждался этой ночью
     и брел к окну, и фонари в окне,
     обрывок фразы, сказанной во сне,
     сводя на нет, подобно многоточью
     не приносили утешенья мне.

     Ты снилась мне беременной, и вот,
     проживши столько лет с тобой в разлуке,
     я чувствовал вину свою, и руки,
     ощупывая с радостью живот,
     на практике нашаривали брюки

     и выключатель. И бредя к окну,
     я знал, что оставлял тебя одну
     там, в темноте, во сне, где терпеливо
     ждала ты, и не ставила в вину,
     когда я возвращался, перерыва

     умышленного. Ибо в темноте --
     там длится то, что сорвалось при свете.
     Мы там женаты, венчаны, мы те
     двуспинные чудовища, и дети
     лишь оправданье нашей наготе.

     В какую-нибудь будущую ночь
     ты вновь придешь усталая, худая,
     и я увижу сына или дочь,
     еще никак не названных, -- тогда я
     не дернусь к выключателю и прочь

     руки не протяну уже, не вправе
     оставить вас в том царствии теней,
     безмолвных, перед изгородью дней,
     впадающих в зависимость от яви,
     с моей недосягаемостью в ней.

             11 февраля 1971

--------
Литовский дивертисмент


           Томасу Венцлова

        1. Вступление

     Вот скромная приморская страна.
     Свой снег, аэропорт и телефоны,
     свои евреи. Бурый особняк
     диктатора. И статуя певца,
     отечество сравнившего с подругой,

     в чем проявился пусть не тонкий вкус,
     но знанье географии: южане
     здесь по субботам ездят к северянам
     и, возвращаясь под хмельком пешком,
     порой на Запад забредают -- тема
     для скетча. Расстоянья таковы,
     что здесь могли бы жить гермафродиты.

     Весенний полдень. Лужи, облака,
     бесчисленные ангелы на кровлях
     бесчисленных костелов; человек
     становится здесь жертвой толчеи
     или деталью местного барокко.

        2. Леиклос1

     Родиться бы сто лет назад
     и сохнущей поверх перины
     глазеть в окно и видеть сад,
     кресты двуглавой Катарины;
     стыдиться матери, икать
     от наведенного лорнета,
     тележку с рухлядью толкать
     по желтым переулкам гетто;
     вздыхать, накрывшись с головой,
     о польских барышнях, к примеру;
     дождаться Первой мировой
     и пасть в Галиции -- за Веру,
     Царя, Отечество, -- а нет,
     так пейсы переделать в бачки
     и перебраться в Новый Свет,
     блюя в Атлантику от качки.

        3. Кафе "Неринга"

     Время уходит в Вильнюсе в дверь кафе,
     провожаемо дребезгом блюдец, ножей и вилок,
     и пространство, прищурившись, подшофе,
     долго смотрит ему в затылок.

     Потерявший изнанку пунцовый круг
     замирает поверх черепичных кровель,
     и кадык заостряется, точно вдруг
     от лица остается всего лишь профиль.

     И веления щучьего слыша речь,
     подавальщица в кофточке из батиста
     перебирает ногами, снятыми с плеч
     местного футболиста.

        4. Герб

     Драконоборческий Егорий,
     копье в горниле аллегорий
     утратив, сохранил досель
     коня и меч, и повсеместно
     в Литве преследует он честно
     другим не видимую цель.

     Кого он, стиснув меч в ладони,
     решил настичь? Предмет погони
     скрыт за пределами герба.
     Кого? Язычника? Гяура?
     Не весь ли мир? Тогда не дура
     была у Витовта губа.

        5. Amicum-philosophum de melancholia, mania et plica polonica2

     Бессонница. Часть женщины. Стекло
     полно рептилий, рвущихся наружу.
     Безумье дня по мозжечку стекло
     в затылок, где образовало лужу.
     Чуть шевельнись -- и ощутит нутро,
     как некто в ледяную эту жижу
     обмакивает острое перо
     и медленно выводит "ненавижу"
     по росписи, где каждая крива
     извилина. Часть женщины в помаде
     в слух запускает длинные слова,
     как пятерню в завшивленные пряди.
     И ты в потемках одинок и наг
     на простыне, как Зодиака знак.

        6. Palangen3

     Только море способно взглянуть в лицо
     небу; и путник, сидящий в дюнах,
     опускает глаза и сосет винцо,
     как изгнанник-царь без орудий струнных.
     Дом разграблен. Стада у него -- свели.
     Сына прячет пастух в глубине пещеры.
     И теперь перед ним -- только край земли,
     и ступать по водам не хватит веры.

        7. Dominikanaj4

     Сверни с проезжей части в полу-
     слепой проулок и, войдя
     в костел, пустой об эту пору,
     сядь на скамью и, погодя,
     в ушную раковину Бога,
     закрытую для шума дня,
     шепни всего четыре слога:
     -- Прости меня.

             1971

     * (прим. в СИБ)

     1 Улица в Вильнюсе.

     2  "Другу-философу о мании,  меланхолии  и  польском  колтуне"  (лат.).
Название  трактата  XVIII  века,  хранящегося   в   библиотеке  Вильнюсского
университета.

     3 Паланга (нем.).

     4 "Доминиканцы" (костел в Вильнюсе) (лит.).--------                                               ***

--------
"Рембрандт. Офорты"


        I

     "Он был настолько дерзок, что стремился
     познать себя..." Не больше и не меньше,
     как самого себя.
     Для достиженья этой
     недостижимой цели он сначала
     вооружился зеркалом, но после,
     сообразив, что главная задача
     не столько в том, чтоб видеть, сколько в том,
     чтоб рассказать о виденном голландцам,
     он взялся за офортную иглу
     и принялся рассказывать.
     О чем же
     он нам поведал? Что он увидал?

     Он обнаружил в зеркале лицо, которое
     само в известном смысле
     есть зеркало.
     Любое выраженье
     лица --лишь отражение того,
     что происходит с человеком в жизни.
     А происходит разное:
     сомненья,
     растерянность, надежды, гневный смех --
     как странно видеть, что одни и те же
     черты способны выразить весьма
     различные по сути ощущенья.
     Еще страннее, что в конце концов
     на смену гневу, горечи, надеждам
     и удивлению приходит маска
     спокойствия --такое ощущенье,
     как будто зеркало от всех своих
     обязанностей хочет отказаться
     и стать простым стеклом, и пропускать
     и свет и мрак без всяческих препятствий.

     Таким он увидал свое лицо.
     И заключил, что человек способен
     переносить любой удар судьбы,
     что горе или радость в равной мере
     ему к лицу: как пышные одежды
     царя. И как лохмотья нищеты.
     Он все примерил и нашел, что все,
     что он примерил, оказалось впору.

        II

     И вот тогда он посмотрел вокруг.
     Рассматривать других имеешь право
     лишь хорошенько рассмотрев себя.
     И чередою перед ним пошли
     аптекари, солдаты, крысоловы,
     ростовщики, писатели, купцы --
     Голландия смотрела на него
     как в зеркало. И зеркало сумело
     правдиво --и на многие века --
     запечатлеть Голландию и то, что
     одна и та же вещь объединяет
     все эти -- старые и молодые -- лица;
     и имя этой общей вещи --свет.

     Не лица разнятся, но свет различен:
     Одни, подобно лампам, изнутри
     освещены. Другие же -- подобны
     всему тому, что освещают лампы.
     И в этом --суть различия.
     Но тот,
     кто создал этот свет, одновременно
     (и не без оснований) создал тень.
     А тень не просто состоянье света,
     но нечто равнозначное и даже
     порой превосходящее его.

     Любое выражение лица --
     растерянность, надежда, глупость, ярость
     и даже упомянутая маска
     спокойствия --не есть заслуга жизни
     иль самых мускулов лица, но лишь
     заслуга освещенья.
     Только эти
     две вещи --тень и свет -- нас превращают
     в людей.

     Неправда?
     Что ж, поставьте опыт:
     задуйте свечи, опустите шторы.
     Чего во мраке стоят ваши лица?

        III

     Но люди думают иначе. Люди
     считают, что они о чем-то спорят,
     поступки совершают, любят, лгут,
     пророчествуют даже.
     Между тем,
     они всего лишь пользуются светом
     и часто злоупотребляют им,
     как всякой вещью, что досталась даром.
     Одни порою застят свет другим.
     Другие заслоняются от света.
     А третьи норовят затмить весь мир
     своей персоной --всякое бывает.
     А для иных он сам внезапно гаснет.

        IV

     И вот когда он гаснет для того,
     кого мы любим, а для нас не гаснет
     когда ты можешь видеть только лишь
     тех, на кого ты и смотреть не хочешь
     (и в том числе, на самого себя),

     тогда ты обращаешь взор к тому,
     что прежде было только задним планом
     твоих портретов и картин --
     к земле...

     Трагедия окончена. Актер
     уходит прочь. Но сцена --остается
     и начинает жить своею жизнью.

     Что ж, в виде благодарности судьбе
     изобрази со всею страстью сцену.

     Ты произнес свой монолог. Она
     переживет твои слова, твой голос
     и гром аплодисментов, и молчанье,
     столь сильно осязаемое после
     аплодисментов. А потом --тебя,
     вс? это пережившего.

        V

     Ну, что ж,
     ты это знал и раньше. Это -- тоже
     дорожка в темноту.
     Но так ли надо
     страшиться мрака? Потому что мрак
     всего лишь форма сохраненья света
     от лишних трат, всего лишь форма сна,
     подобье передышки.
     А художник --
     художник должен видеть и во мраке.

     Что ж, он и видит. Часть лица.
     Клочок какой-то ткани. Краешек телеги.
     Затылок чей-то. Дерево. Кувшин.
     Все это как бы сновиденья света,
     уснувшего на время крепким сном.

     Но рано или поздно он проснется.

             <1971>

     * На  киностудии "Леннаучфильм"  в  шестидесятые годы  кормилось немало
отверженных:  ученые,  идеи  которых  не  признавала   академическая  наука,
литераторы,  которые нигде  не  печатались  и  выживали  благодаря сценарной
работе.  Однажды   ко   мне,  редактору  студии,  подошел   режиссер  Михаил
Гавронский. Он вывел меня  в  коридор,  дал несколько листков со  стихами  и
сказал:  "Это  написал мой племянник  Ося.  Ему  нужно как-то  зарабатывать:
родители очень  волнуются,  что  он  без дела". Было это  в 1962 году. Стихи
показались  мне  замечательными,  и,  когда  ко  мне  пришел  молодой  Иосиф
Бродский, мы стали вместе думать, что бы ему написать.
     *  Он предложил сделать фильм  о маленьком буксире, который плавает  по
большой Неве. Через месяц он принес стихи о буксире и сказал, что это и есть
сценарий.  К сожалению, нам  пришлось отказаться от темы,  потому  что  было
ясно,  что  Госкино  никогда  не  утвердит сценарий в таком  виде. Иосиф  же
сказал,  что написал все, что мог. Через год, еще до ссылки, стихи о буксире
были  опубликованы  в  детском   ленинградском  журнале.  Эта   единственная
публикация  не  имела, конечно, никакого  значения  для судебного решения по
поводу "тунеядства" поэта.
     *  В  1971 году, пользуясь давностью знакомства,  я обратился к  Иосифу
Бродскому с  просьбой написать  текст в стихах к фильму "Рембрандт. Офорты".
Иосиф прочитал мой режиссерский сценарий  и сказал, что попробует. Через две
недели я пришел к нему и получил  четыре страницы  стихов. Он пообещал: "Это
проба. Когда фильм будет отснят, я напишу  больше". Фильм был снят, а  стихи
отвергнуты  сценарным  отделом  студии  "Леннаучфильм":  Бродский   уже  был
"слишком известной" фигурой.  Стихи так и остались у меня; копии у автора не
было, единственный  экземпляр был  отдан мне в руки прямо  с машинки. Сейчас
эти стихи Иосифа Бродского публикуются впервые.

        Виктор КИРНАРСКИЙ

     * "Московские новости". No. 5. 1996--------

***
     Ну, как тебе в грузинских палестинах?
     Грустишь ли об оставленных осинах?
     Скучаешь ли за нашими лесами,
     когда интересуешься Весами,
     горящими над морем в октябре?
     И что там море? Так же ли просторно,
     как в рифмах почитателя Готорна?
     И глубже ли, чем лужи во дворе?

     Ну как там? Помышляешь об отчизне?
     Ведь край земли еще не крайность жизни?
     Сам материк поддерживает то, что
     не в силах сделать северная почта.
     И эта связь доподлинно тверда,
     покуда еще можно на конверте
     поставить "Ленинград" заместо смерти.
     И, может быть, другие города.

     Считаю версты, циркули разинув.
     Увы, не хватит в Грузии грузинов,
     чтоб выложить прямую между нами.
     Гораздо лучше пользоваться днями
     и железнодорожным забытьем.
     Суметь бы это спутать с забываньем,
     прибытие -- с далеким пребываньем
     и с собственным своим небытием.

             <1960-е>

--------
x x x                                                                                                                                                              

 

           А. Кушнеру

     Ничем, Певец, твой юбилей
     мы не отметим, кроме лести
     рифмованной, поскольку вместе
     давно не видим двух рублей.

     Суть жизни все-таки в вещах.
     Без них -- ни холодно, ни жарко.
     Гость, приходящий без подарка,
     как сигарета натощак.

     Подобный гость дерьмо и тварь
     сам по себе. Тем паче, в массе.
     Но он -- герой, когда в запасе
     имеет кой-какой словарь.

     Итак, приступим. Впрочем, речь
     такая вещь, которой, Саша,
     когда б не эта бедность наша,
     мы предпочли бы пренебречь.

     Мы предпочли бы поднести
     перо Монтеня, скальпель Вовси,
     скальп Вознесенского, а вовсе
     не оду, Господи прости.

     Вообще, не свергни мы царя
     и твердые имей мы деньги,
     дарили б мы по деревеньке
     Четырнадцатого сентября.

     Представь: имение в глуши,
     полсотни душ, все тихо, мило;
     прочесть стишки иль двинуть в рыло
     равно приятно для души.

     А девки! девки как одна.
     Или одна на самом деле.
     Прекрасна во поле, в постели
     да и как Муза не дурна.

     Но это грезы. Наяву
     ты обладатель неименья
     в вонючем Автово, -- каменья,
     напоминающий ботву

     гнилой капусты небосвод,
     заводы, фабрики, больницы
     и золотушные девицы,
     и в лужах радужный тавот.

     Не слышно даже петуха.
     Ларьки, звучанье похабели.
     Приходит мысль о Коктебеле --
     но там болезнь на букву "Х".

     Паршивый мир, куда ни глянь.
     Куда поскачем, конь крылатый?
     Везде дебил иль соглядатай
     или талантливая дрянь.

     А эти лучшие умы:
     Иосиф Бродский, Яков Гордин --
     на что любой из них пригоден?
     Спасибо, не берут взаймы.

     Спасибо, поднесли стишок.
     А то могли бы просто водку
     глотать и драть без толку глотку,
     у ближних вызывая шок.

     Нет, европейцу не понять,
     что значит жить в Петровом граде,
     писать стихи пером в тетради
     и смрадный воздух обонять.

     Довольно, впрочем. Хватит лезть
     в твою нам душу, милый Саша.
     Хотя она почти как наша.
     Но мы же обещали лесть,

     а получилось вон что. Нас
     какой-то бес попутал, видно,
     и нам, конечно, Саша, стыдно,
     а ты -- ты думаешь сейчас:

     спустить бы с лестницы их всех,
     задернуть шторы, снять рубашку,
     достать перо и промокашку,
     расположиться без помех

     и так начать без суеты,
     не дожидаясь вдохновенья:
     "я помню чудное мгновенье,
     передо мной явилась ты".

             сентябрь 1970

     * Стихотворение написано в соавторстве с Я. Гординым ко дню рождения А.
Кушнера. (прим. в СИБ) 
                                                                                                                                  ***                                                                                                                                              Источник :  http://lib.ru/BRODSKIJ/brodsky_poetry.txt                                   Читать    дальше   ...     

***

***

***

***

***    Стихотворения, Иосиф Бродский. 01 

***   Стихотворения, Иосиф Бродский 02 

***         Стихотворения, Иосиф Бродский 03 

***    Стихотворения, Иосиф Бродский 04 

***   Стихотворения, Иосиф Бродский 05

***            Иосиф Александрович Бродский 

***   Как вы понимаете фразу ... Вопросы и ответы

***

***

***

***

***

***

*** ПОДЕЛИТЬСЯ

 

***

***

***

***Послушайте меня! ... Спектакль о Диогене

***

***

***

***

Просмотров: 163 | Добавил: iwanserencky | Теги: Иосиф Александрович Бродский, Иосиф Бродский, Как вы понимаете фразу, Как вы понимаете фразу ... Вопросы, ответы, фраза, вопросы, поэт Иосиф Бродский, Вопросы и ответы, стихотворения | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: