Главная » 2019 » Апрель » 22 » Стихотворения, Иосиф Бродский 03
17:50
Стихотворения, Иосиф Бродский 03

***

Joseph Brodsky 1988.jpg       

***

 

 

***

Памятник Пушкину


          ...И Пушкин падает в голубо-
          ватый колючий снег
           Э. Багрицкий.

     ...И тишина.
     И более ни слова.
     И эхо.
     Да еще усталость.
     ...Свои стихи
     доканчивая кровью,
     они на землю глухо опускались.
     Потом глядели медленно
     и нежно.
     Им было дико, холодно
     и странно.
     Над ними наклонялись безнадежно
     седые доктора и секунданты.
     Над ними звезды, вздрагивая,
     пели,
     над ними останавливались
     ветры...

     Пустой бульвар.
     И пение метели.1
     Пустой бульвар.
     И памятник поэту.
     Пустой бульвар.
     И пение метели.
     И голова
     опущена устало.

     ...В такую ночь
     ворочаться в постели
     приятней,
         чем стоять
     на пьедесталах.

             <?>

     * Текст приводится по СИП. -- С. В.

     1 Вариант следующих  двух строк, сообщённый  по памяти Анной Румшиской:
"И одинокий памятник поэту." -- С. В.                      ***           

 

--------
Сретенье


           Анне Ахматовой

     Когда она в церковь впервые внесла
     дитя, находились внутри из числа
     людей, находившихся там постоянно,
        Святой Симеон и пророчица Анна.

     И старец воспринял младенца из рук
     Марии; и три человека вокруг
     младенца стояли, как зыбкая рама,
        в то утро, затеряны в сумраке храма.

     Тот храм обступал их, как замерший лес.
     От взглядов людей и от взоров небес
     вершины скрывали, сумев распластаться,
        в то утро Марию, пророчицу, старца.

     И только на темя случайным лучом
     свет падал младенцу; но он ни о чем
     не ведал еще и посапывал сонно,
        покоясь на крепких руках Симеона.

     А было поведано старцу сему,
     о том, что увидит он смертную тьму
     не прежде, чем сына увидит Господня.
        Свершилось. И старец промолвил: "Сегодня,

     реченное некогда слово храня,
     Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
     затем что глаза мои видели это
        дитя: он -- Твое продолженье и света

     источник для идолов чтящих племен,
     и слава Израиля в нем." -- Симеон
     умолкнул. Их всех тишина обступила.
        Лишь эхо тех слов, задевая стропила,

     кружилось какое-то время спустя
     над их головами, слегка шелестя
     под сводами храма, как некая птица,
        что в силах взлететь, но не в силах спуститься.

     И странно им было. Была тишина
     не менее странной, чем речь. Смущена,
     Мария молчала. "Слова-то какие..."
        И старец сказал, повернувшись к Марии:

     "В лежащем сейчас на раменах твоих
     паденье одних, возвышенье других,
     предмет пререканий и повод к раздорам.
        И тем же оружьем, Мария, которым

     терзаема плоть его будет, твоя
     душа будет ранена. Рана сия
     даст видеть тебе, что сокрыто глубоко
        в сердцах человеков, как некое око".

     Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
     Мария, сутулясь, и тяжестью лет
     согбенная Анна безмолвно глядели.
        Он шел, уменьшаясь в значеньи и в теле

     для двух этих женщин под сенью колонн.
     Почти подгоняем их взглядами, он
     шел молча по этому храму пустому
        к белевшему смутно дверному проему.

     И поступь была стариковски тверда.
     Лишь голос пророчицы сзади когда
     раздался, он шаг придержал свой немного:
        но там не его окликали, а Бога

     пророчица славить уже начала.
     И дверь приближалась. Одежд и чела
     уж ветер коснулся, и в уши упрямо
        врывался шум жизни за стенами храма.

     Он шел умирать. И не в уличный гул
     он, дверь отворивши руками, шагнул,
     но в глухонемые владения смерти.
        Он шел по пространству, лишенному тверди,

     он слышал, что время утратило звук.
     И образ Младенца с сияньем вокруг
     пушистого темени смертной тропою
        душа Симеона несла пред собою

     как некий светильник, в ту черную тьму,
     в которой дотоле еще никому
     дорогу себе озарять не случалось.
        Светильник светил, и тропа расширялась.

              16 февраля 1972

     * Датировано по переводам в SP и в PS. Примечание  в SP: дата написания
стихотворения -- день рождения Анны  Ахматовой. Датировка СИБ: март 1972. --
С. В.

--------
Письма римскому другу (из Марциала)


     Нынче ветрено и волны с перехлестом.
        Скоро осень, все изменится в округе.
     Смена красок этих трогательней, Постум,
        чем наряда перемена у подруги.

     Дева тешит до известного предела --
        дальше локтя не пойдешь или колена.
     Сколь же радостней прекрасное вне тела:
        ни объятья невозможны, ни измена!

        ___

     Посылаю тебе, Постум, эти книги.
        Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
     Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
        Все интриги, вероятно, да обжорство.

     Я сижу в своем саду, горит светильник.
        Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
     Вместо слабых мира этого и сильных --
        лишь согласное гуденье насекомых.

        ___

     Здесь лежит купец из Азии. Толковым
        был купцом он -- деловит, но незаметен.
     Умер быстро -- лихорадка. По торговым
        он делам сюда приплыл, а не за этим.

     Рядом с ним -- легионер, под грубым кварцем.
        Он в сражениях империю прославил.
     Сколько раз могли убить! а умер старцем.
        Даже здесь не существует, Постум, правил.

        ___

     Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
        но с куриными мозгами хватишь горя.
     Если выпало в Империи родиться,
        лучше жить в глухой провинции у моря.

     И от Цезаря дал?ко, и от вьюги.
        Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
     Говоришь, что все наместники -- ворюги?
        Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

        ___

     Этот ливень переждать с тобой, гетера,
        я согласен, но давай-ка без торговли:
     брать сестерций с покрывающего тела --
        все равно что дранку требовать от кровли.

     Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
        Чтобы лужу оставлял я -- не бывало.
     Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
        он и будет протекать на покрывало.

        ___

     Вот и прожили мы больше половины.
        Как сказал мне старый раб перед таверной:
     "Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
        Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

     Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
        Разыщу большой кувшин, воды налью им...
     Как там в Ливии, мой Постум, -- или где там?
        Неужели до сих пор еще воюем?

        ___

     Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
        Худощавая, но с полными ногами.
     Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
        Жрица, Постум, и общается с богами.

     Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
        Или сливами. Расскажешь мне известья.
     Постелю тебе в саду под чистым небом
        и скажу, как называются созвездья.

        ___

     Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
        долг свой давний вычитанию заплатит.
     Забери из-под подушки сбереженья,
        там немного, но на похороны хватит.

     Поезжай на вороной своей кобыле
        в дом гетер под городскую нашу стену.
     Дай им цену, за которую любили,
        чтоб за ту же и оплакивали цену.

        ___

     Зелень лавра, доходящая до дрожи.
        Дверь распахнутая, пыльное оконце,
     стул покинутый, оставленное ложе.
        Ткань, впитавшая полуденное солнце.

     Понт шумит за черной изгородью пиний.
        Чье-то судно с ветром борется у мыса.
     На рассохшейся скамейке -- Старший Плиний.
        Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.

             март 1972

--------
1972 год


           Виктору Голышеву

     Птица уже не влетает в форточку.
     Девица, как зверь, защищает кофточку.
     Подскользнувшись о вишневую косточку,
     я не падаю: сила трения
     возрастает с паденьем скорости.
     Сердце скачет, как белка, в хворосте
     ребер. И горло поет о возрасте.
     Это -- уже старение.

     Старение! Здравствуй, мое старение!
     Крови медленное струение.
     Некогда стройное ног строение
     мучает зрение. Я заранее
     область своих ощущений пятую,
     обувь скидая, спасаю ватою.
     Всякий, кто мимо идет с лопатою,
     ныне объект внимания.

     Правильно! Тело в страстях раскаялось.
     Зря оно пело, рыдало, скалилось.
     В полости рта не уступит кариес
     Греции древней, по меньшей мере.
     Смрадно дыша и треща суставами,
     пачкаю зеркало. Речь о саване
     еще не идет. Но уже те самые,
     кто тебя вынесет, входят в двери.

     Здравствуй, младое и незнакомое
     племя! Жужжащее, как насекомое,
     время нашло, наконец, искомое
     лакомство в твердом моем затылке.
     В мыслях разброд и разгром на темени.
     Точно царица -- Ивана в тереме,
     чую дыхание смертной темени
     фибрами всеми и жмусь к подстилке.

     Боязно! То-то и есть, что боязно.
     Даже когда все колеса поезда
     прокатятся с грохотом ниже пояса,
     не замирает полет фантазии.
     Точно рассеянный взор отличника,
     не отличая очки от лифчика,
     боль близорука, и смерть расплывчата,
     как очертанья Азии.

     Все, что и мог потерять, утрачено
     начисто. Но и достиг я начерно
     все, чего было достичь назначено.
     Даже кукушки в ночи звучание
     трогает мало -- пусть жизнь оболгана
     или оправдана им надолго, но
     старение есть отрастанье органа
     слуха, рассчитанного на молчание.

     Старение! В теле все больше смертного.
     То есть, не нужного жизни. С медного
     лба исчезает сияние местного
     света. И черный прожектор в полдень
     мне заливает глазные впадины.
     Силы из мышц у меня украдены.
     Но не ищу себе перекладины:
     совестно браться за труд Господень.

     Впрочем, дело, должно быть, в трусости.
     В страхе. В технической акта трудности.
     Это -- влиянье грядущей трупности:
     всякий распад начинается с воли,
     минимум коей -- основа статистики.
     Так я учил, сидя в школьном садике.
     Ой, отойдите, друзья-касатики!
     Дайте выйти во чисто поле!

     Я был как все. То есть жил похожею
     жизнью. С цветами входил в прихожую.
     Пил. Валял дурака под кожею.
     Брал, что давали. Душа не зарилась
     на не свое. Обладал опорою,
     строил рычаг. И пространству впору я
     звук извлекал, дуя в дудку полую.
     Что бы такое сказать под занавес?!

     Слушай, дружина, враги и братие!
     Все, что творил я, творил не ради я
     славы в эпоху кино и радио,
     но ради речи родной, словесности.
     За каковое реченье-жречество
     (сказано ж доктору: сам пусть лечится)
     чаши лишившись в пиру Отечества,
     нынче стою в незнакомой местности.

     Ветрено. Сыро, темно. И ветрено.
     Полночь швыряет листву и ветви на
     кровлю. Можно сказать уверенно:
     здесь и скончаю я дни, теряя
     волосы, зубы, глаголы, суффиксы,
     черпая кепкой, что шлемом суздальским,
     из океана волну, чтоб сузился,
     хрупая рыбу, пускай сырая.

     Старение! Возраст успеха. Знания
     правды. Изнанки ее. Изгнания.
     Боли. Ни против нее, ни за нее
     я ничего не имею. Коли ж
     переборщат -- возоплю: нелепица
     сдерживать чувства. Покамест -- терпится.
     Ежели что-то во мне и теплится,
     это не разум, а кровь всего лишь.

     Данная песня -- не вопль отчаянья.
     Это -- следствие одичания.
     Это -- точней -- первый крик молчания,
     царствие чье представляю суммою
     звуков, исторгнутых прежде мокрою,
     затвердевшей ныне в мертвую
     как бы натуру, гортанью твердою.
     Это и к лучшему. Так я думаю.

     Вот оно -- то, о чем я глаголаю:
     о превращении тела в голую
     вещь! Ни горе' не гляжу, ни долу я,
     но в пустоту -- чем ее не высветли.
     Это и к лучшему. Чувство ужаса
     вещи не свойственно. Так что лужица
     подле вещи не обнаружится,
     даже если вещица при смерти.

     Точно Тезей из пещеры Миноса,
     выйдя на воздух и шкуру вынеся,
     не горизонт вижу я -- знак минуса
     к прожитой жизни. Острей, чем меч его,
     лезвие это, и им отрезана
     лучшая часть. Так вино от трезвого
     прочь убирают, и соль -- от пресного.
     Хочется плакать. Но плакать нечего.

     Бей в барабан о своем доверии
     к ножницам, в коих судьба материи
     скрыта. Только размер потери и
     делает смертного равным Богу.
     (Это суждение стоит галочки
     даже в виду обнаженной парочки.)
     Бей в барабан, пока держишь палочки,
     с тенью своей маршируя в ногу!

             18 декабря 1972

--------
Бабочка


        I

     Сказать, что ты мертва?
     Но ты жила лишь сутки.
     Как много грусти в шутке
     Творца! едва
     могу произнести
     "жила" -- единство даты
     рожденья и когда ты
     в моей горсти
     рассыпалась, меня
     смущает вычесть
     одно из двух количеств
     в пределах дня.

        II

     Затем, что дни для нас --
     ничто. Всего лишь
     ничто. Их не приколешь,
     и пищей глаз
     не сделаешь: они
     на фоне белом,
     не обладая телом
     незримы. Дни,
     они как ты; верней,
     что может весить
     уменьшенный раз в десять
     один из дней?

        III

     Сказать, что вовсе нет
     тебя? Но что же
     в руке моей так схоже
     с тобой? и цвет --
     не плод небытия.
     По чьей подсказке
     и так кладутся краски?
     Навряд ли я,
     бормочущий комок
     слов, чуждых цвету,
     вообразить бы эту
     палитру смог.

        IV

     На крылышках твоих
     зрачки, ресницы --
     красавицы ли, птицы --
     обрывки чьих,
     скажи мне, это лиц,
     портрет летучий?
     Каких, скажи, твой случай
     частиц, крупиц
     являет натюрморт:
     вещей, плодов ли?
     и даже рыбной ловли
     трофей простерт.

        V

     Возможно, ты -- пейзаж,
     и, взявши лупу,
     я обнаружу группу
     нимф, пляску, пляж.
     Светло ли там, как днем?
     иль там уныло,
     как ночью? и светило
     какое в нем
     взошло на небосклон?
     чьи в нем фигуры?
     Скажи, с какой натуры
     был сделан он?

        VI

     Я думаю, что ты --
     и то, и это:
     звезды, лица, предмета
     в тебе черты.
     Кто был тот ювелир,
     что бровь не хмуря,
     нанес в миниатюре
     на них тот мир,
     что сводит нас с ума,
     берет нас в клещи,
     где ты, как мысль о вещи,
     мы -- вещь сама?

        VII

     Скажи, зачем узор
     такой был даден
     тебе всего лишь на день
     в краю озер,
     чья амальгама впрок
     хранит пространство?
     А ты -- лишает шанса
     столь краткий срок
     попасть в сачок,
     затрепетать в ладони,
     в момент погони
     пленить зрачок.

        VIII

     Ты не ответишь мне
     не по причине
     застенчивости и не
     со зла, и не
     затем, что ты мертва.
     Жива, мертва ли --
     но каждой Божьей твари
     как знак родства
     дарован голос для
     общенья, пенья:
     продления мгновенья,
     минуты, дня.

        IX

     А ты -- ты лишена
     сего залога.
     Но, рассуждая строго,
     так лучше: на
     кой ляд быть у небес
     в долгу, в реестре.
     Не сокрушайся ж, если
     твой век, твой вес
     достойны немоты:
     звук -- тоже бремя.
     Бесплотнее, чем время,
     беззвучней ты.

        X

     Не ощущая, не
     дожив до страха,
     ты вьешься легче праха
     над клумбой, вне
     похожих на тюрьму
     с ее удушьем
     минувшего с грядущим,
     и потому,
     когда летишь на луг,
     желая корму,
     преобретает форму
     сам воздух вдруг.

        XI

     Так делает перо,
     скользя по глади
     расчерченной тетради,
     не зная про
     судьбу своей строки,
     где мудрость, ересь
     смешались, но доверясь
     толчкам руки,
     в чьих пальцах бьется речь
     вполне немая,
     не пыль с цветка снимая,
     но тяжесть с плеч.

        XII

     Такая красота
     и срок столь краткий,
     соединясь, догадкой
     кривят уста:
     не высказать ясней,
     что в самом деле
     мир создан был без цели,
     а если с ней,
     то цель -- не мы.
     Друг-энтомолог,
     для света нет иголок
     и нет для тьмы.

        XIII

     Сказать тебе "Прощай",
     как форме суток?
     Есть люди, чей рассудок
     стрижет лишай
     забвенья; но взгляни:
     тому виною
     лишь то, что за спиною
     у них не дни
     с постелью на двоих,
     не сны дремучи,
     не прошлое -- но тучи
     сестер твоих!

        XIV

     Ты лучше, чем Ничто.
     Верней: ты ближе
     и зримее. Внутри же
     на все сто
     ты родственна ему.
     В твоем полете
     оно достигло плоти;
     и потому
     ты в сутолке дневной
     достойна взгляда
     как легкая преграда
     меж ним и мной.

             1972

     * Датировано 1973 в PS. -- С. В.

--------
В озерном краю


     В те времена в стране зубных врачей,
     чьи дочери выписывают вещи
     из Лондона, чьи стиснутые клещи
     вздымают вверх на знамени ничей
     Зуб Мудрости, я, прячущий во рту
     развалины почище Парфенона,
     шпион, лазутчик, пятая колонна
     гнилой провинции -- в быту
     профессор красноречия -- я жил
     в колледже возле Главного из Пресных
     Озер, куда из недорослей местных
     был призван для вытягиванья жил.

     Все то, что я писал в те времена,
     сводилось неизбежно к многоточью.
     Я падал, не расстегиваясь, на
     постель свою. И ежели я ночью
     отыскивал звезду на потолке,
     она, согласно правилам сгоранья,
     сбегала на подушку по щеке
     быстрей, чем я загадывал желанье.

             1972

--------
Набросок


     Холуй трясется. Раб хохочет.
     Палач свою секиру точит.
     Тиран кромсает каплуна.
     Сверкает зимняя луна.

     Се вид Отчества, гравюра.
     На лежаке -- Солдат и Дура.
     Старуха чешет мертвый бок.
     Се вид Отечества, лубок.

     Собака лает, ветер носит.
     Борис у Глеба в морду просит.
     Кружатся пары на балу.
     В прихожей -- куча на полу.

     Луна сверкает, зренье муча.
     Под ней, как мозг отдельный, -- туча...
     Пускай Художник, паразит,
     другой пейзаж изобразит.

             1972

--------
Одиссей Телемаку


     Мой Телемак,
         Троянская война
     окончена. Кто победил -- не помню.
     Должно быть, греки: столько мертвецов
     вне дома бросить могут только греки...
     И все-таки ведущая домой
     дорога оказалась слишком длинной,
     как будто Посейдон, пока мы там
     теряли время, растянул пространство.
     Мне неизвестно, где я нахожусь,
     что предо мной. Какой-то грязный остров,
     кусты, постройки, хрюканье свиней,
     заросший сад, какая-то царица,
     трава да камни... Милый Телемак,
     все острова похожи друг на друга,
     когда так долго странствуешь, и мозг
     уже сбивается, считая волны,
     глаз, засоренный горизонтом, плачет,
     и водяное мясо застит слух.
     Не помню я, чем кончилась война,
     и сколько лет тебе сейчас, не помню.

     Расти большой, мой Телемак, расти.
     Лишь боги знают, свидимся ли снова.
     Ты и сейчас уже не тот младенец,
     перед которым я сдержал быков.
     Когда б не Паламед, мы жили вместе.
     Но может быть и прав он: без меня
     ты от страстей Эдиповых избавлен,
     и сны твои, мой Телемак, безгрешны.

             1972

--------
x x x


     Осенний вечер в скромном городке,
     гордящимся присутствием на карте
     (топограф был, наверное, в азарте
     иль с дочкою судьи накоротке).

     Уставшее от собственных причуд
     Пространство как бы скидывает бремя
     величья, ограничиваясь тут
     чертами Главной улицы; а Время
     взирает с неким холодком в кости
     на циферблат колониальной лавки,
     в чьих недрах все, что смог произвести
     наш мир: от телескопа до булавки.

     Здесь есть кино, салуны, за углом
     одно кафе с опущенною шторой,
     кирпичный банк с распластанным орлом
     и церковь, о наличии которой
     и ею расставляемых сетей,
     когда б не рядом с почтой, позабыли.
     И если б здесь не делали детей,
     то пастор бы крестил автомобили.

     Здесь буйствуют кузнечики в тиши.
     В шесть вечера, как вследствие атомной
     войны, уже не встретишь ни души.
     Луна вплывает, вписываясь в темный
     квадрат окна, что твой Экклезиаст.
     Лишь изредка несущийся куда-то
     шикарный "бьюик" фарами обдаст
     фигуру Неизвестного Солдата.

     Здесь снится вам не женщина в трико,
     а собственный ваш адрес на конверте.
     Здесь утром, видя скисшим молоко,
     молочник узнает о вашей смерти.
     Здесь можно жить, забыв про календарь,
     глотать свой бром, не выходить наружу,
     и в зеркало глядеться, как фонарь
     глядится в высыхающую лужу.

             1972--------

***


--------
Памятник


     Поставим памятник
     в конце длинной городской улицы
     или в центре широкой городской площади,
     памятник,
     который впишется в любой ансамбль,
     потому что он будет
     немного конструктивен и очень реалистичен.
     Поставим памятник,
     который никому не помешает.

     У подножия пьедестала
     мы разобьем клумбу,
     а если позволят отцы города, --
     небольшой сквер,
     и наши дети
     будут жмуриться на толстое
     оранжевое солнце,
     принимая фигуру на пьедестале
     за признанного мыслителя,
     композитора
     или генерала.

     У подножия пьедестала -- ручаюсь --
     каждое утро будут появляться
     цветы.
     Поставим памятник,
     который никому не помешает.
     Даже шоферы
     будут любоваться его величественным силуэтом.
     В сквере
     будут устраиваться свидания.
     Поставим памятник,
     мимо которого мы будем спешить на работу,
     около которого
     будут фотографироваться иностранцы.
     Ночью мы подсветим его снизу прожекторами.

     Поставим памятник лжи.

             <?>

     * Текст приводится по СИП. -- С. В.--------            ***                                                                            Источник :  http://lib.ru/BRODSKIJ/brodsky_poetry.txt                               Читать           дальше      ...         

***

***

***

***   Иосиф Бродский

***    Стихотворения, Иосиф Бродский. 01 

***   Стихотворения, Иосиф Бродский 02 

***         Стихотворения, Иосиф Бродский 03 

***    Стихотворения, Иосиф Бродский 04 

***   Стихотворения, Иосиф Бродский 05

***            Иосиф Александрович Бродский 

***   Как вы понимаете фразу ... Вопросы и ответы

***

***

***

***

***

***

*** ПОДЕЛИТЬСЯ

 

***

***

***

***Послушайте меня! ... Спектакль о Диогене

***

***

***

***

Просмотров: 149 | Добавил: iwanserencky | Теги: вопросы, поэт Иосиф Бродский, Как вы понимаете фразу, Иосиф Александрович Бродский, фраза, ответы, Как вы понимаете фразу ... Вопросы, Иосиф Бродский, стихотворения, Вопросы и ответы | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: