Главная » 2022 » Март » 8 » Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 073.  ЧАСТЬ VI  Глава 1.  УТРО.  Глава 2.  ДРУГ КОРОЛЯ.
00:03
Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 073.  ЧАСТЬ VI  Глава 1.  УТРО.  Глава 2.  ДРУГ КОРОЛЯ.

---

 ЧАСТЬ VI

Глава 1.
 УТРО

 Мрачной участи короля, запертого в Бастилии и в отчаянии бросающегося на замки и решетки, старинные летописцы со свойственной им риторикой не преминули бы противопоставить судьбу Филиппа, покоящегося на королевском ложе под балдахином. Отнюдь не считая риторику чем-то неизменно дурным и не принадлежа к числу тех, кто высказывает убеждение, будто она понапрасну рассыпает цветы, желая приукрасить историю, мы тем не менее тщательно сгладим контраст, за что просим прощения у читателя, и нарисуем вторую картину, которая представляется нам весьма интересной и предназначена служить дополнением к первой.
 Молодой принц был доставлен из комнаты Арамиса в покои Морфея при помощи того же самого механизма, посредством которого король был удален из них. Арамис нажал какое-то приспособление, купол начал медленно опускаться, и Филипп оказался перед королевской кроватью, которая, оставив своего пленника в глубине подземелий, вновь поднялась на прежнее место.
 Наедине с этой роскошью, наедине с могуществом, которым он отныне был облечен, наедине с ролью, взятой им на себя, Филипп впервые ощутил в себе тысячи душевных движений, заставляющих биться королевское сердце.
 Но когда он посмотрел на пустую кровать, смятую его братом, смертельная бледность покрыла его лицо, Эта немая сообщница, выполнив свое дело, возвратилась на прежнее место: она стояла, храня на себе следы преступления; она говорила с виновником этого преступления языком откровенным и грубым, которым сообщники не стесняются пользоваться между собой. Она говорила правду.
 Наклонившись, чтобы лучше рассмотреть королевское ложе, Филипп заметил платок, еще влажный от холодного пота, струившегося со лба Людовика XIV. Этот пот ужаснул Филиппа, как кровь Авеля ужаснула Каина.
 – Вот я наедине с моей судьбой, – сказал он; лицо его было серым, глаза пылали. – Будет ли она более страшной, чем мое заключение? Отданный своим мыслям, буду ли я вечно прислушиваться к угрызениям моей совести?.. Ну да, король спал на этой кровати: это его голова смяла подушку, это его слезы смочили платок. И я не смею лечь на эту кровать, не смею коснуться платка, на котором вышит вензель и герб Людовика!.. Нужно решиться, будем подражать господину д'Эрбле, который хочет, чтобы действие было всегда на одну ступень выше мысли; возьмем за образец господина д'Эрбле, который думает лишь о себе самом и слывет порядочным человеком, потому что не сделал зла никому, кроме своих врагов, и не предал никого, кроме них. Эта кровать была бы моей, если бы Людовик Четырнадцатый не отнял ее у меня вследствие преступления нашей матери. Этот платок, на котором вышит герб Франции, тоже был бы моим, и не кто иной, как я сам, пользовался бы им, если бы мне оставили мое место, как сказал господин д'Эрбле, в колыбели королей Франции. Филипп, сын Франции, ложись на свою кровать! Филипп, единственный король Франции, возврати себе отнятый у тебя герб! Филипп, единственный законный наследник Людовика Тринадцатого, отца твоего, будь же безжалостен к узурпатору, который даже в эту минуту не раскаивается в причиненных тебе страданиях!
 Произнеся эти слова, Филипп, несмотря на инстинктивное отвращение, несмотря на дрожь и ужас, сковывавшие мышцы его тела и волю, заставил себя улечься на еще теплое после Людовика XIV королевское ложе и прижать к своему лбу его еще влажный платок.
 Когда голова его откинулась назад, погружаясь в мягкую пуховую подушку, он увидел над собой корону Французского королевства, поддерживаемую, как мы говорили, золотокрылым ангелом.
 Пусть читатель представит себе теперь этого самозванца с мрачным взором и горящим в лихорадке телом. Он напоминает собой тигра, который, проплутав грозовую ночь и пройдя камыши и неведомую ему лощину, останавливается перед покинутой львом пещерой, чтобы расположиться в ней. Его привлек сюда львиный дух, влажные испарения обитаемого жилища. Он обнаруживает в этой пещере подстилку из сухих трав, обглоданные кости. Он заходит, всматривается во тьму, испытующе обшаривая ее своим горящим и зорким взглядом; он отряхивается, и с его тела стекают потоки воды, падают комья ила и грязи. Наконец, он тяжело укладывается на пол, положив широкую морду на огромные лапы; он весь в напряжении, он готов к схватке. Время от времени молния, сверкающая снаружи и вспыхивающая в расщелинах львиной пещеры, шум сталкиваемых ветром ветвей, грохот падающих камней, смутное ощущение грозящей опасности выводят его из дремоты, в которую погружает его усталость.
 Можно гордиться тем, что спишь в логове льва, но безрассудно надеяться, что здесь удастся спокойно заснуть.
 Филипп прислушивался к каждому звуку; его сердце сжималось, представляя себе всякие ужасы; но, веря в силы своей души, удвоившиеся благодаря решимости, которою он заставил себя проникнуться, он ожидал, не поддаваясь слабости, какого-нибудь решительного момента, чтобы вынести окончательное суждение о себе. Он рассчитывал, что какая-нибудь опасность, грозно вставшая перед ним, будет для него чем-то вроде тех фосфорических вспышек во время бури, которые показывают моряку высоту взбесившихся волн.
 Но ничего не случалось. Тишина, этот смертельный враг беспокойных сердец, смертельный враг честолюбцев, в течение всей ночи окутывала своим густым покровом будущего короля Франции, осененного украденной короной.
 Под утро человек или, вернее, тень проскользнула в королевскую спальню. Филипп ждал его и не удивился его приходу.
 – Ну, господин д'Эрбле? – спросил он.
 – Все в порядке, ваше величество, с этим покончено.
 – Как?
 – Было все, чего мы заранее ожидали.
 – Сопротивление?
 – Бешеное: стенания, крики.
 – Потом?
 – Потом оцепенение.
 – И наконец?
 – Полная победа и ничем не нарушаемое молчание.
 – Комендант Бастилии ничего не подозревает?..
 – Ничего.
 – А сходство?
 – Оно – причина успеха.
 – Но узник, несомненно, попытается объяснить, кто он такой; будьте готовы к этому. Ведь это мог бы сделать и я, хотя мне пришлось бы бороться с властью, несравненно более могучей, чем та, которой я теперь обладаю.
 – Я уже обо всем позаботился. Через несколько дней, а может быть, и скорее, если понадобится, мы извлечем узника из тюрьмы и отправим его в изгнание, избрав столь отдаленные страны…
 – Из изгнания возвращаются, господин д'Эрбле.
 – В столь отдаленные страны, как я сказал, что никаких сил человеческих и всей жизни не хватит, чтобы вернуться.
 И еще раз глаза молодого короля и глаза Арамиса встретились, и в тех и в других застыло холодное выражение взаимного понимания.
 – А господин дю Валлон? – спросил Филипп, желая переменить тему разговора.
 – Он сегодня будет представлен вам и конфиденциально принесет свои поздравления с избавлением от опасности, которой вы подвергались по вине узурпатора.
 – Но что мы с ним сделаем?
 – С господином дю Валлоном?
 – Мы пожалуем ему герцогский титул, не так ли?
 – Да, герцогский титул, – повторил со странной улыбкою Арамис.
 – Но почему вы смеетесь, господин д'Эрбле?
 – Меня рассмешила ваша предусмотрительность. Вы опасаетесь, без сомнения, как бы бедный Портос не стал неудобным свидетелем, и хотите отделаться от него.
 – Жалуя его герцогом?
 – Конечно. Ведь вы убьете его. Он умрет от радости, и тайна уйдет вместе с ним.
 – Ах, боже мой!
 – А я потеряю хорошего друга, – флегматично проговорил Арамис.
 И вот в разгар этой шутливой беседы, которой заговорщики старались прикрыть свою радость и гордость одержанной победой, Арамис услышал нечто, заставившее его встрепенуться.
 – Что там? – спросил Филипп.
 – Утро, ваше величество.
 – Так что же?..
 – Вечером, прежде чем улечься в эту постель, вы отложили, вероятно, какое-нибудь распоряжение до утра?
 – Я сказал капитану мушкетеров, – живо ответил молодой человек, – что буду ждать его в этот утренний час.
 – Раз вы сказали ему об этом, он, несомненно, придет, так как он человек в высшей степени точный.
 – Я слышу шаги в передней.
 – Это он.
 – Итак, начинаем атаку, – решительно произнес молодой король.
 – Берегитесь! Начинать атаку, и начинать ее с д'Артаньяна, было бы чистым безумием. Д'Артаньян ничего не знает, д'Артаньян ничего не видел, он за сто лье от того, чтобы подозревать нашу тайну, – но если сегодня он будет первым вошедшим сюда, он почует, что здесь что-то неладно, и решит, что ему необходимо этим заняться. Видите ли, ваше величество, прежде чем впустить сюда д'Артаньяна, нужно хорошенько проветрить комнату или ввести сюда столько людей, чтобы эта лучшая во всем королевстве ищейка была сбита с толку двумя десятками самых различных следов.
 – Но как же избавиться от него, когда я сам назначил ему явиться? - заметил король, желая поскорее померяться силами с таким страшным противником.
 – Я беру это на себя, – сказал ваннский епископ, – и для начала нанесу ему удар такой силы, что он сразу ошеломит его.
 В этот момент постучали в дверь. Арамис не ошибся: то был и впрямь д'Артаньян, оповещавший о том, что он прибыл.
 Мы видели, что д'Артаньян провел ночь в беседе с Фуке, мы видели, что под конец он притворился спящим, но изображать сон было занятием весьма утомительным, и поэтому, как только рассвет окрасил голубоватым сиянием роскошные лепные карнизы суперинтендантской спальни, д'Артаньян поднялся со своего кресла, поправил шпагу, пригладил рукавом смявшуюся одежду и почистил шляпу, как караульный солдат, готовый предстать перед своим разводящим.
 – Вы уходите? – спросил Фуке.
 – Да, монсеньер; а вы?..
 – Я остаюсь.
 – Вы даете слово?
 – Конечно.
 – Отлично. К тому же я отлучусь совсем не надолго, лишь затем, чтобы узнать об ответе, вы понимаете, что я имею в виду.
 – О приговоре, вы хотите сказать.
 – Послушайте, во мне есть что-то от древних римлян. Утром, вставая с кресла, я заметил, что шпага у меня не вдета, как ей положено, в портупею и что перевязь совсем сбилась. Это безошибочная примета.
 – Чего? Удачи?
 – Да, представьте себе. Всякий раз, как эта проклятая буйволовая кожа прилипала к моей спине, меня ожидало взыскание со стороны де Тревиля или отказ кардинала Мазарини в просьбе о деньгах. Всякий раз, когда шпага путалась в портупее, это значило, что мне дадут какое-нибудь неприятное поручение, что, впрочем, случалось со мною всю мою жизнь. Всякий раз, как она била меня по икрам, я обязательно бывал легко ранен. Всякий раз, как она ни с того ни с сего выскакивала сама по себе из пожен, я оставался на поле сражения – как это было с полной достоверностью установлено мною – и валялся потом два-три месяца, терзаемый хирургами и облепленный компрессами.
 – А я и не знал, что вы – обладатель столь замечательной шпаги, сказал, едва улыбнувшись, Фуке; впрочем, и для такой улыбки ему потребовалось сделать над собой усилие.
 – Моя шпага, – продолжал д'Артаньян, – в сущности говоря, такая же часть моего тела, как и все остальные. Я слышал о том, что иным говорит о будущем их нога, другим – биение крови в висках. Мне вещает моя верная шпага. Так вот оно что! Она только что изволила опуститься на последнюю петлю портупеи. Знаете ли вы, что это значит?
 – Нет.
 – Так вот, этим предсказывается, что сегодня мне придется кого-то арестовать!
 – А! – произнес суперинтендант, скорее удивленный, чем испуганный подобной искренностью. – Раз ваша шпага не предсказала вам ничего печального, выходит, что арестовать меня отнюдь не является для вас печальной необходимостью?
 – Арестовать вас? Вы говорите, арестовать вас?
 – Конечно. Ваша примета…
 – Она ни в коей мере не касается вас, поскольку вы арестованы еще со вчерашнего вечера. Нет, не вас предстоит мне сегодня арестовать. Вот поэтому-то я и радуюсь и говорю, что меня ожидает счастливый день.
 С этими словами, произнесенными самым ласковым тоном, капитан покинул Фуке, чтобы отправиться к королю.
 Он успел уже переступить порог комнаты, когда Фуке обратился к нему:
 – Докажите мне еще раз ваше расположение.
 – Пожалуйста, монсеньер.
 – Господина д'Эрбле! Дайте мне повидать господина д'Эрбле!
 – Хорошо, я сделаю все, чтобы доставить его сюда.
 У д'Артаньяна и в мыслях, разумеется, не было, что ему с такой легкостью удастся выполнить свое обещание. И вообще было предначертано самою судьбой, чтобы в этот день сбылись все предсказания, сделанные им утром.
 Как мы уже отметили несколько выше, он подошел к дверям королевской спальни и постучал. Дверь отворилась. Капитан имел основание думать, что сам король открывает ему. Это предположение было вполне допустимым, принимая во внимание то возбуждение, в котором накануне он оставил Людовика XIV. Но вместо короля, которого он собирался приветствовать со всей подобающей почтительностью, д'Артаньян увидел перед собой худое бесстрастное лицо Арамиса. Он был до того поражен этой неожиданностью, что чуть не вскрикнул.
 – Арамис! – проговорил он.
 – Здравствуйте, дорогой д'Артаньян, – холодно ответил прелат.
 – Вы здесь… – пробормотал мушкетер.
 – Король просит объявить, что после столь утомительной ночи он еще отдыхает, – Ах, – произнес д'Артаньян, который не мог понять, каким образом ваннский епископ, еще накануне столь мало взысканный королевской милостью, всего за шесть часов вырос, как исполинский гриб, самый большой среди тех, которые подымались когда-либо по воле фортуны в тени королевского ложа.
 В самом деле, чтобы быть посредником между Людовиком XIV и его приближенными, чтобы приказывать его именем, находясь в двух шагах от него, надо было стать чем-то большим, чем был, даже в свои лучшие времена, Ришелье для Людовика XIII.
 – Кроме того, – продолжал епископ, – будьте любезны, господин капитан мушкетеров, допустить лиц, имеющих право на это, только к позднему утреннему приему. Его величеству желательно почивать.
 – Но, господин епископ, – возразил д'Артаньян, готовый взбунтоваться и высказать подозрения, внушенные ему молчанием короля, – его величество велел мне явиться к нему на прием пораньше с утра.
 – Отложим, отложим, – раздался из глубины алькова голос Людовика, голос, заставивший мушкетера вздрогнуть и замолчать.
 Он поклонился, пораженный, остолбеневший и окончательно лишившийся дара соображения от улыбки, которой раздавил его Арамис вслед за словами, произнесенными королем.
 – А чтоб ответить вам на вопрос, за разрешением которого вы прибыли к королю, дорогой д'Артаньян, – добавил ваннский епископ, – вот вам приказ, с которым вам немедленно следует ознакомиться. Это приказ, касающийся господина Фуке.
 Д'Артаньян взял приказ, протянутый ему Арамисом.
 – Отпустить на свободу! – пробормотал он. – Так вот оно что! – И он повторил свое «так вот оно что» на этот раз более понимающим тоном.
 Этот приказ объяснял ему, почему он застал Арамиса у короля, видимо, Арамис в большой милости, поскольку ему удалось добиться освобождения из-под ареста Фуке; эта же королевская милость разъясняла и невероятную самоуверенность, с которой д'Эрбле отдавал приказания именем короля. Д'Артаньяну достаточно было понять хоть что-нибудь, чтобы понять все до конца. Он откланялся и сделал два шага по направлению к выходу.
 – Я иду с вами, – остановил его епископ.
 – Куда?
 – К господину Фуке; я хочу быть свидетелем его радости.
 – Ах, Арамис, до чего же вы меня только что удивили!
 – Но теперь-то вы понимаете?
 – Еще, бы! Понимаю ли я? – вслух сказал д'Артаньян и тотчас же процедил сквозь зубы для себя самого. – Черт возьми, нет, ничего я не понимаю. Но это не важно, приказ есть приказ.
 И он любезно добавил:
 – Проходите, монсеньер, проходите.
 Д'Артаньян повел Арамиса к Фуке.

 Глава 2.
 ДРУГ КОРОЛЯ

 Фуке с нетерпением поджидал д'Артаньяна. За время его отсутствия он успел отослать явившихся к нему слуг и отказался принять кое-кого из друзей, пришедших к нему несколько раньше обычного часа. У всякого, кто бы ни подходил к его двери, он спрашивал, умалчивая о нависшей над его головой опасности, лишь об одном - не знают ли они, где сейчас Арамис. Когда он увидел наконец д'Артаньяна и идущего следом за ним прелата, радость его была беспредельна – она сравнялась с мучавшим его беспокойством. Встретиться с Арамисом было для суперинтенданта своего рода возмещением за несчастье быть арестованным.
 Прелат был молчалив и серьезен; д'Артаньян был сбит с толку этим немыслимым нагромождением невероятных событий.
 – Итак, капитан, вы доставляете мне удовольствие видеть господина д'Эрбле?
 – И еще нечто лучшее, монсеньер.
 – Что же?
 – Свободу.
 – Я свободен?
 – Да, вы свободны. Таков приказ короля.
 Фуке взял себя в руки, чтобы, посмотрев в глаза Арамису, постараться понять его безмолвный ответ.
 – Да, да – и вы можете принести благодарность за это господину ваннскому епископу, ибо ему, и только ему, вы обязаны переменой в решении короля.
 – О! – воскликнул Фуке, скорее униженный этой услугой со стороны Арамиса, чем признательный за благоприятный исход своего дела.
 – Монсеньер, – продолжал д'Артаньян, обращаясь к Арамису, – оказывая столь мощное покровительство господину Фуке, неужели вы ничего не сделаете и для меня?
 – Все, что захотите, друг мой, – бесстрастно ответил епископ.
 – Я хочу спросить вас об одной-единственной вещи и сочту себя полностью удовлетворенным вашим ответом. Каким образом сделались вы фаворитом его величества? Ведь вы виделись с королем не больше двух раз?
 – От такого друга, как вы, ничего не скрывают, – с тонкой усмешкой проговорил Арамис.
 – Если так, поделитесь с нами вашим секретом.
 – Вы исходите из того, что я виделся с королем не больше двух раз, тогда как в действительности я видел его сотню раз, если не больше.
 Только мы умалчивали об этом, вот и все.
 И, нисколько не заботясь о том, что от этого признания д'Артаньян стал пунцовым, Арамис повернулся к Фуке, не менее, чем мушкетер, пораженному словами прелата.
 – Монсеньер, – сказал он, – король просил меня известить вас о том, что он ваш друг больше, чем когда-либо прежде, и что ваше прекрасное празднество, которое вы с такою щедростью устроили для него, тронуло его сердце.
 Произнеся эту фразу, он так церемонно поклонился Фуке, что тот, неспособный разобраться в тончайшей дипломатической игре, проводимой епископом, замер на своем месте – безмолвный, оцепеневший, лишившийся дара соображения.
 Д'Артаньян понял, что этим людям необходимо о чем-то поговорить с глазу на глаз, и собрался было уйти, подчиняясь требованиям учтивости, которая в таких случаях гонит человека к дверям, но его жгучее любопытство, подстрекаемое к тому же таким множеством тайн, посоветовало ему остаться.
 Однако Арамис, повернувшись к нему, ласково произнес:
 – Друг мой, ведь вы не забыли, не так ли, о распоряжении короля, отменяющем на сегодняшнее утро малый прием?
 Эти слова были достаточно ясными. Мушкетер понял, чего от него хотят; он поклонился Фуке, затем, с оттенком иронического почтения, отвесил поклон Арамису и вышел.
 Фуке, сгоравший от нетерпения в ожидании, когда же наступит этот момент, бросился к двери, запер ее и, возвратившись к Арамису, заговорил:
 – Дорогой д'Эрбле, пришло, как кажется, время, когда я вправе рассчитывать, что услышу от вас объяснения по поводу происходящего. Говоря по правде, я ничего больше не понимаю.
 – Сейчас все разъяснится, – сказал Арамис, усаживаясь и усаживая Фуке. – С чего начинать?
 – Вот с чего: прежде всего, почему король выпустил меня на свободу?
 – Вам подобало бы скорее спросить, почему он велел взять вас под арест.
 – Со времени ареста у меня было довольно времени, чтобы подумать об этом, и я пришел к выводу, что тут все дело в зависти. Мое празднество раздосадовало Кольбера, и он нашел кое-какие обвинения против меня, например, Бель-Иль?
 – Нет, о Бель-Иле пока никаких разговоров не было.
 – Тогда в чем же дело?
 – Помните ли вы о расписках на тринадцать миллионов, которые были украдены у вас по распоряжению Мазарини?
 – Да, конечно. Но что из этого?
 – То, что вас объявили вором.
 – Боже мой!
 – Но это не все. Помните ли вы о письме, написанном вами мадемуазель Лавальер?
 – Увы! Помню.
 – Так вот: вас объявили предателем и соблазнителем.
 – Но почему же в таком случае меня все же простили?
 – Мы еще но дошли до сути. Мне хочется, чтобы вы поняли хорошенько существо дела. Заметьте себе следующее: король считает вас казнокрадом.
 О, мне отлично известно, что вы ничего не украли, но ведь король не видел расписок, и он не может не считать вас преступником – Простите, но я не вижу…
 – Сейчас увидите. Король, прочитав к тому же ваше любовное послание к Лавальер и ознакомившись с предложениями, которые вы ей в нем сделали, не имеет ни малейшего основания испытывать какие-либо сомнения относительно ваших намерений насчет этой прелестницы, разве не так?
 – Разумеется. Но ваш вывод?
 – Я подхожу к его изложению. Король – ваш смертельный враг, неумолимый враг, враг навсегда.
 – Согласен. Но разве я настолько могуществен, что он не решился, несмотря на всю свою ненависть, погубить меня любым из тех способов, которыми он может с удобством воспользоваться, поскольку проявленная мной слабость и свалившееся на меня несчастье дают ему право на них?
 – Итак, мы с вами установили, – холодно продолжал Арамис, – что король никогда не помирится с вами.
 – Но ведь он прощает меня.
 – Неужели вы верите в это? – спросил епископ, меряя Фуке испытующим взглядом.
 – Не веря в искренность его сердца, я не могу не верить самому факту.
 Арамис едва заметно пожал плечами.
 – Но почему же Людовик Четырнадцатый поручил вам известить меня о своем благоволении и благодарности? – удивился Фуке.
 – Король не давал мне никаких поручений к вам.
 – Никаких поручений… Но этот приказ? – сказал пораженный Фуке.
 – Приказ? Да, да, вы правы, такой приказ существует.
 Эти слова были произнесены таким странным тоном, что Фуке вздрогнул.
 – Вы что-то скрываете от меня, я это вижу, – заметил суперинтендант финансов.
 Арамис погладил подбородок своими холеными, поразительно белыми пальцами.
 – Король посылает меня в изгнание? Говорите же!
 – Не уподобляйтесь детишкам, разыскивающим в известной игре спрятанные предметы по колокольчику, который звенит или смолкает, когда они приближаются к этим предметам или, напротив, отходят от них.
 – В таком случае говорите!
 – Догадайтесь!
 – Вы вселяете в меня страх.
 – Ба! Это значит, что вы все еще не догадываетесь.
 – Что же сказал король? Во имя нашей дружбы прошу вас ничего не утаивать от меня.
 – Король ничего не сказал.
 – Я умру от нетерпения, д'Эрбле. Вы убьете меня. Я все еще суперинтендант Франции?
 – Да, и будете им, пока захотите.
 – Но какую необыкновенную власть приобрели вы над волей его величества? Вы заставляете его исполнять ваши желания!
 – Как будто.
 – Но этому трудно поверить.
 – Таково будет общее мнение.
 – Д'Эрбле, во имя нашей близости, нашей дружбы, во имя всего, что для вас самое дорогое, скажите же мне, умоляю вас! Каким образом вам удалось войти в такое доверие к Людовику Четырнадцатому? Ведь он не любил вас, я знаю.
 – Но теперь он будет любить меня, – проговорил Арамис, нажимая на слово «теперь».
 – Между вами произошло нечто особенное?
 – Да.
 – Может быть, у вас тайна?
 – Да, тайна.
 – Тайна, которая может повлиять на привязанности его величества?
 – Вы умнейший человек, монсеньер. Вы угадали. Я действительно открыл тайну, способную повлиять на привязанности короля Франции.
 – А! – сказал Фуке, подчеркивая своею сдержанностью, что, как воспитанный человек, он не хочет расспрашивать.
 – И вы сами будете судить, – продолжал Арамис, – вы сами скажете мне, ошибаюсь ли я относительно важности этой тайны.
 – Я слушаю, раз вы настолько добры, что хотите открыться мне. Только заметьте, друг мой, я не вызывал вас на нескромность.
 Арамис задумался на мгновение.
 – Не говорите! – воскликнул Фуке. – Еще не поздно!
 – Вы помните, – начал епископ, опуская глаза, – обстоятельства рождения Людовика Четырнадцатого?
 – Как сегодня.
 – Вы ничего особенного не слыхали об этом рождении?
 – Ничего, кроме того, что король не сын Людовика Тринадцатого.
 – Это не существенно ни для нас, ни для Французского королевства.
 Всякий, у кого есть законный отец, является сыном своего отца, гласит французский закон.
 – Это верно. Но это все же существенно в вопросе о чистоте крови.
 – Второстепенный вопрос. Значит, вы ничего особенного не слышали?
 – Ничего.
 – Вот тут-то и начинается моя тайна.
 – А!
 – Вместо того чтобы родить одного, королева родила двух сыновей.
 Фуке поднял голову.
 – И второй умер? – спросил он.
 – Сейчас узнаете. Этим близнецам подобало бы стать гордостью матери и надеждой Франции. Но слабость короля и его суеверия внушили ему опасение, как бы между его сыновьями, имеющими равные права на престол, не возникла распря, и от одного из них он избавился.
 – Вы говорите, избавился?
 – Подождите… Оба брата выросли: один на троне, и вы министр его; другой во мраке и одиночестве…
 – И этот?..
 – Мой друг.
 – Боже мой! Что я слышу? Что же делает этот обездоленный принц?
 – Лучше спросите меня, что он делал.
 – Да, да.
 – Он был воспитан в деревне; потом его заключили в крепость, которая зовется Бастилией.
 – Возможно ли! – воскликнул суперинтендант, сложив руки.
 – Один – счастливейший из смертных, второй – несчастнейший из несчастных.
 – А мать его не знает об этом?
 – Анна Австрийская знает решительно все.
 – А король?
 – Король ничего не знает.
 – Тем лучше, – кивнул Фуке.
 Это восклицание, казалось, произвело сильное впечатление на Арамиса.
 Он посмотрел с беспокойством на своего собеседника.
 – Простите, я вас перебил, – сказал Фуке.
 – Итак, я говорил, – продолжал Арамис, – что бедный принц был несчастнейшим из людей, когда бог, пекущийся о всех своих чадах, решил оказать ему помощь.
 – Но как же?
 – Сейчас вы увидите… Царствующий король… Я говорю «царствующий»; вы догадываетесь, надеюсь, почему я так говорю?
 – Нет… Почему?
 – Потому что обоим по праву рождения подобало быть королями. Вы придерживаетесь такого же мнения?
 – Да.
 – Решительно?
 – Решительно. Близнецы – это един в двух лицах.
 – Мне приятно, что такой опытный и знающий законник, как вы, дает разъяснение этого рода. Значит, для нас установлено, что оба близнеца имели одинаковые права?
 – Установлено… Но боже мой, что за загадки!
 – Бог пожелал послать тому, кто унижен, мстителя или, если хотите, поддержку. И случилось, что царствующий король, узурпатор… Вы согласны со мной, не так ли, что спокойное и эгоистичное пользование наследством, на которое в лучшем случае имеешь половинное право, – называется узурпацией?
 – Да, узурпация. Ваше определение вполне точно.
 – Итак, я продолжаю. Бог пожелал, чтобы у узурпатора был первым министром человек с большим талантом и великим сердцем и, сверх того, с великим умом.
 – Это хорошо, хорошо! Я понимаю: вы рассчитывали на меня, чтобы помочь вам исправить зло, причиненное несчастному брату Людовика Четырнадцатого. Ваш расчет был правилен, я помогу. Благодарю вас, д'Эрбле, благодарю!
 – Нет, совсем не то. Вы мне не даете закончить, – бесстрастно сказал Арамис.
 – Я молчу, – Царствующий король возненавидел господина Фуке, своего первого министра, и ненависть эта, подогретая интригой и клеветой, к которой прислушивался монарх, стала угрожать состоянию, свободе и, может быть, даже жизни господина Фуке. Но бог послал господину Фуке, опять же для спасения принесенного в жертву принца, верного друга, который знал государственную тайну и чувствовал себя в силах раскрыть эту тайну после того, как имел силу хранить ее двадцать лет в своем сердце.
 – Не продолжайте, – вскричал Фуке, охваченный благородными мыслями, я понимаю вас, и я все угадываю. Вы пошли к королю, когда до вас дошла весть о моем аресте; вы просили его обо мне, но он не захотел вас выслушать; тогда вы пригрозили ему раскрытием тайны, и Людовик Четырнадцатый в ужасе согласился на то, в чем прежде отказывал вам. Я понимаю, понимаю! Вы держите короля в руках. Я понимаю!
 – Ничего вы не понимаете, – отвечал Арамис, – и вы снова прервали меня, друг мой. И затем, позвольте мне указать вам на то, что вы пренебрегаете логикой, а кое-что и недостаточно хорошо помните.
 – Как так?
 – Помните ли вы, на что я настойчиво упирал в начале нашего разговора?
 – Да, на ненависть ко мне его величества короля, на неодолимую ненависть. Но какая ненависть устоит перед угрозой подобного разоблачения?
 – Подобного разоблачения! Вот тут-то вам и недостает логики. Как! Неужели вы допускаете, что, раскрыв королю подобную тайну, я все еще был бы жив?
 – Но вы были у короля не более как десять минут назад.
 – Пусть так! Пусть он не успел бы распорядиться убить меня, но у него хватило бы времени приказать заткнуть мне глотку и бросить навеки в тюрьму. Рассуждайте же здраво, черт возьми!
 И по этим мушкетерским словам, по этой несдержанности человека, который никогда не позволял себе забываться, Фуке понял, до какого возбуждения дошел спокойный и непроницаемый ваннский епископ. И, поняв, он содрогнулся.
 – И затем, разве я был бы тем, чем являюсь, – продолжал, овладев собой, Арамис, – разве я был бы истинным другом, если бы, зная, что король и без того ненавидит вас, вызвал бы в нем еще более лютую ненависть к вам? Обворовать его – это ничто; ухаживать за его любовницей – очень немного; но держать в своей власти его корону и его честь! Да он скорее вырвал бы собственной рукой сердце из вашей груди!
 – Значит, вы не показали ему, что знаете эту тайну?
 – О, я предпочел бы проглотить сразу все яды, которыми в течение двадцати лет закалял себя Митридат, чтобы избежать смерти от отравления.
 – Что же вы сделали?
 – Вот мы и дошли до сути. Полагаю, что мне удастся пробудить в вас кое-какой интерес к моему сообщению. Ведь вы слушаете меня, не так ли?
 – Еще бы! Продолжайте!
 Арамис прошелся по комнате и, убедившись, что они одни и что кругом все спокойно и тихо, возвратился к Фуке, который, сидя в кресле, с нетерпением ожидал обещанных ваннским епископом откровений.
 – Я забыл упомянуть, – продолжал Арамис, – о замечательной особенности, свойственной этим братьям: бог создал их до того похожими, что только он и сумел бы отличить одного от другого, если б они предстали пред ним на Страшном суде. Их собственная мать, и та не сделала бы этого.
 – Что вы! – воскликнул Фуке.
 – То же благородство в чертах лица, та же походка, тот же рост, тот же голос.
 – Но мысли? Но ум? Но знание жизни?
 – О, в этом они не равны, монсеньер, ибо бастильский узник несравненно выше своего брата, и, если бы этот страдалец вступил на трон Франции, она узнала бы государя, который превзошел бы мудростью и благородством всех, правивших ею до этого времени.
 Фуке на мгновение уронил на руки голову, отягощенную столь великой тайной. Подойдя вплотную к нему, Арамис произнес:
 – Между этими близнецами есть еще одно существенное различие; различие, касающееся в первую очередь вас, монсеньер: второй не знает Кольбера.
 Фуке вскочил на ноги, бледный и взволнованный. Удар, нанесенный прелатом, поразил не столько его сердце, сколько ум.
 – Понимаю вас, – сказал он Арамису, – вы предлагаете заговор.
 – Приблизительно.
 – Попытку из числа тех, что меняют судьбы народов?
 – И суперинтендантов. Вы правы.
 – Короче говоря, вы предлагаете заменить сына Людовика Тринадцатого, того самого, который в это мгновение спит в покоях Морфея, тем сыном Людовика Тринадцатого, который томится в тюрьме?
 Арамис усмехнулся, и отблеск зловещих мыслей мелькнул на его лице.
 – Допустим.
 – Но вы не подумали, – произнес после тягостного молчания Фуке, – вы не подумали, что такой политический акт потрясет до основания все королевство?
 Арамис ничего не ответил.
 – Подумайте, – продолжал, горячась все больше и больше, Фуке, – ведь нам придется собрать дворянство, духовенство, третье сословие; низложить короля, покрыть страшным позором могилу Людовика Тринадцатого, погубить жизнь и честь женщины, Анны Австрийской, погубить жизнь и покой другой женщины, Марии-Терезии, и, покончив со всем перечисленным, если только мы сможем с этим покончить…
 – Не понимаю вас, – холодно молвил Арамис. – Во всем только что вами высказанном нет ни одного слова, из которого можно было бы извлечь хоть крупицу пользы.
 – Как! – вскричал пораженный словами прелата Фуке. – Такой человек, как вы, не желает подумать о практической стороне этого дела? Вы довольствуетесь ребяческой радостью, порождаемой в вас политической иллюзией, и пренебрегаете важнейшими условиями осуществления вашего замысла, то есть действительностью? Возможно ли это?
 – Друг мой, – сказал Арамис, обращаясь к Фуке со снисходительной фамильярностью в тоне, – позвольте спросить вас, как поступает бог, когда желает заменить одного короля другим?
 – Бог! – воскликнул Фуке. – Бог отдает исполнителю своей воли соответствующее распоряжение, и тот хватает осужденного ею, убирает его и сажает на опустевший трон триумфатора. Но вы забываете, что этот исполнитель воли господней зовется смертью. Боже мой, господин д'Эрбле, неужели у вас было намерение?..
 – Не в этом дело. Вы заходите в ваших предположениях дальше поставленной мною цели. Кто говорит о смерти Людовика Четырнадцатого? Кто говорит о том, чтобы подражать богу в его деяниях? Нет. Я хотел сказать лишь о том, что бог совершает дела этого рода без всякого потрясения для государства, без шума и без особых усилий и что люди, вдохновленные им, успевают, подобно ему, во всем, за что бы они ни брались, какие бы попытки ни совершали, что бы ни делали.
 – Что вы хотите сказать?
 – Я хотел сказать, друг мой, – продолжал Арамис тем же тоном снисходительной фамильярности, – я хотел сказать только следующее: докажите, что при подмене короля узником королевство и впрямь пережило хоть какое-нибудь потрясение, и впрямь имел место шум, и впрямь потребовались исключительные усилия.
 – Что! – вскричал Фуке, ставший белее платка, которым он вытирал себе лоб. – Вы говорите…
 – Подите в королевскую спальню, – произнес с прежним спокойствием Арамис, – и даже вы, знающий теперь тайну, не заметите, уверяю вас, что королевское ложе занимает бастильский узник, а не его царственный брат.
 – Но король! – пробормотал Фуке, охваченный ужасом при этом известии.
 – Какого короля имеете вы в виду? – спросил Арамис так спокойно и вкрадчиво, как только умел. – Того, который ненавидит вас всей душой, или того, который благожелательно относится к вам?
 – Того… который еще вчера?..
 – Который еще вчера был королем? Успокойтесь, – он занял место в Бастилии, которое слишком долго было занято его жертвой.
 – Боже правый! Кто же доставил его в Бастилию?
 – Я.
 – Вы?
 – Да, и с поразительной легкостью. Я похитил его минувшей ночью, и пока он спускался во мрак, соперник его поднимался к свету. Не думаю, чтобы это вызвало какой-нибудь шум. Молния, которая не сопровождается громом, никогда никого не будит.
 Фуке глухо вскрикнул, как если бы был поражен незримым ударом. Судорожно схватившись за голову, он прошептал;
 – И вы это сделали?
 – Достаточно ловко. Что вы думаете об этом?
 – Вы свергли короля? Вы заключили его в тюрьму?
 – Да, все это сделано мной.
 – И это свершилось здесь, в Во?
 – Да, здесь, в Во, в покоях Морфея. Не кажется ли вам, что их построили в предвидении подобного дела?
 – И это произошло?
 – Этой ночью.
 – Этой ночью?
 – Между двенадцатью и часом пополуночи.
 Фуке сделал движение, словно собирался броситься на Арамиса, но удержался и только произнес:
 – В Во! У меня в доме!
 – Очевидно, что так. И теперь, когда Кольбер не сможет ограбить вас, этот дом – ваш, как никогда прежде.
 – Значит, это преступление совершено в моем доме?
 – Преступление? – проговорил пораженный прелат.
 – Это – потрясающее, ужасное преступление! – продолжал Фуке, возбуждаясь все больше и больше. – Преступление худшее, чем убийство! Преступление, опозорившее мое имя навеки, обрекающее меня внушать ужас потомству!
 – Вы, сударь, бредите, – сказал неуверенным голосом Арамис, – не следует говорить так громко: тише!
 – Я буду кричать так громко, что меня услышит весь мир.
 Фуке повернулся к прелату и взглянул ему прямо в глаза.
 – Да, – повторил он, – вы меня обесчестили, совершив это предательство, это злодеяние над моим гостем, над тем, кто спокойно спал под моим кровом. О, горе мне!
 – Горе тому, кто под вашим кровом готовил вам разорение, готовил вам гибель! Вы забыли об этом?
 – Он был моим гостем, он был моим королем!
 Арамис встал с перекошенным ртом и налившимися кровью глазами:
 – Неужели я имею дело с безумцем?
 – Вы имеете дело с порядочным человеком.
 – Сумасшедший!
 – С человеком, который помешает вам довести вам преступление до конца. С человеком, который скорее предпочтет умереть, предпочтет убить вас своею рукой, чем позволит обесчестить себя.
 И Фуке, схватив шпагу, которую д'Артаньян успел возвратить ему и которая лежала у изголовья кровати, решительно обнажил блестящую сталь.
 Арамис нахмурил брови и сунул руку за пазуху, как если бы собирался извлечь оттуда оружие. Это движение не ускользнуло от взгляда Фуке. Тогда, благородный и прекрасный в своем великодушном порыве, он отбросил от себя шпагу, откатившуюся к кровати, и, подойдя к Арамису, коснулся его плеча своей безоружной рукой.
 – Сударь, – сказал он, – мне было бы сладостно умереть, не сходя с этого места, дабы не видеть моего позора, и если у вас сохранилась хоть капля дружбы ко мне, убейте меня.
 Арамис замер в безмолвии и неподвижности.
 – Вы не отвечаете мне?
 Арамис слегка поднял голову, и надежда снова блеснула в его глазах.
 – Подумайте, монсеньер, – заговорил он, – обо всем, что ожидает нас.
 Восстановлена справедливость, король еще жив, и его заключение спасает вам жизнь.
 – Да, – ответил Фуке, – вы могли действовать в моих интересах, но я не принимаю вашей услуги. При всем этом я не желаю губить вас. Вы свободно выйдете из этого дома.
 Арамис подавил возмущение, рвавшееся из его разбитого сердца.
 – Я гостеприимный хозяин для всех, – продолжал Фуке с непередаваемым величием, – вы не будете принесены в жертву, так же как и тот, чью гибель вы замышляли.
 – Это вы, вы будете принесены в жертву, вы! – произнес Арамис глухим голосом.
 – Принимаю ваше предсказание как пророчество, господин д'Эрбле, но ничто не остановит меня. Вы покинете Во, вы покинете Францию; даю вам четыре часа, чтобы вы могли укрыться в надежном месте.
 – Четыре часа! – недоверчиво и насмешливо пробормотал Арамис.
 – Даю вам честное слово Фуке! Никто не станет преследовать вас в течение этого времени. Таким образом, вы опередите на четыре часа погоню, которую король не замедлит выслать за вами.
 – Четыре часа! – гневно повторил Арамис.
 – Этого более чем достаточно, чтобы сесть в лодку и достигнуть Бель-Иля» который я предоставляю вам как убежище.
 – А… – бросил Арамис.
 – На Бель-Иле вы будете моим гостем, и ваша особа будет для меня столь же священна, как особа его величества, пока он находится в Во.
 Отправляйтесь, д'Эрбле, уезжайте – и, пока я жив, ни один волос не упадет с головы вашей.
 – Спасибо, – сказал Арамис с мрачной иронией.
 – Итак, торопитесь; пожмите мне руку, и помчимся, вы – спасать вашу жизнь, я – спасать мою честь.
 Арамис вынул из-за пазухи руку; она была окровавлена: он ногтями разодрал себе грудь, как бы наказывая ее за то, что в ней зародилось столько бесплодных мечтаний, еще более суетных, безумных и быстротечных, чем жизнь человеческая. Фуке ужаснулся; он проникся жалостью к Арамису и с раскрытыми объятиями подошел к нему.
 – У меня нет с собой оружия, – пробормотал Арамис, неприступный и страшный, как тень Дидоны.
 Затем, так и не прикоснувшись к руке, протянутой ему суперинтендантом, он отвернулся и отступил на два шага назад. Его последним словом было проклятие, его последним жестом был жест, которым сопровождают провозглашаемую с церковного амвона анафему и который он начертал в воздухе окровавленною рукой, забрызгав при этом своей кровью лицо Фуке.
 И оба устремились на потайную лестницу, которая вывела их во внутренний двор.
 Фуке велел закладывать лошадей, самых лучших, какие у него были. Арамис остановился у основания лестницы, по которой нужно было подняться, чтобы попасть к Портосу. Здесь он простоял довольно долгое время, предаваясь раздумьям, и пока он мучительно размышлял над создавшимся положением, успели заложить карету Фуке. Промчавшись по главному двору замка, она неслась уже по дороге в Париж.
 «Уезжать одному?.. – говорил сам себе Арамис. – Предупредить о случившемся принца?.. Проклятие!.. Предупредить принца, но что же дальше?..
 Взять принца с собой?.. Повсюду таскать за собою это обвинение во плоти и крови?.. Или война?.. Беспощадная гражданская война?.. Но для войны нет ни сил, ни средств!.. Немыслимо! Но что же он станет без меня делать? Без меня он падет, падет так же, как я!.. Кто знает?.. Так пусть же исполнится предначертанное ему!.. Он был обречен, пусть останется обреченным и впредь!.. О, боже! Погиб! Да, да, я погиб!.. Что же делать?..
 Бежать на Бель-Иль!.. Да!.. Но Портос останется тут, и начнет говорить, и будет всем обо всем рассказывать!.. И к тому же, может быть, пострадает!.. Я не могу допустить, чтобы Портос пострадал. Он – часть меня; его страданье – мое страданье. Портос отправится вместе со мной, Портос разделит мою судьбу. Да, да, так нужно».
 И Арамис, опасаясь встретиться с кем-нибудь, в ком его торопливость могла породить подозрения, осторожно, никем не замеченный, поднялся по ступеням лестницы.
 Портос, только что возвратившийся из Парижа, спал уже сном человека с чистой совестью. Его громадное тело так же быстро забывало усталость, как ум его – мысль.
 Арамис вошел, легкий как тень. Подойдя к Портосу, он положил руку на плечо великана.
 – Проснитесь, Портос, проснитесь! – крикнул оп.
 Портос повиновался, встал, открыл глаза, но разум его еще спал.
 – Мы уезжаем, – сказал Арамис.
 – А! – произнес Портос.
 – Мы едем верхом, и поскачем так, как никогда еще не скакали.
 – А! – повторил Портос»
 – Одевайтесь, друг мой.
 Помогая великану одеться, он положил ему в карман его золото и брильянты. И в то время как он проделывал это, его внимание было привлечено легким шумом. В дверях стоял д'Артаньян.
 Арамис вздрогнул.
 – Какого черта вы так суетитесь? – удивился мушкетер.
 – Шш! – прошептал Портос.
 – Мы едем по важному поручению, – добавил епископ.
 – Везет же вам! – усмехнулся мушкетер.
 – Нет, я устал, – ответил Портос, – и предпочел бы поспать; но королевская служба, ничего не поделаешь!
 – Вы видели господина Фуке? – спросил Арамис д'Артаньяна.
 – Да, в карете, сию минуту.
 – И что же он вам сказал?
 – Он простился со мной.
 – И это все?
 – Что же иное ему оставалось сказать? Разве теперь, когда все вы в милости, я что-нибудь значу?
 – Послушайте, – сказал Арамис, заключая в объятия мушкетера, – для вас вернулись хорошие времена; вам некому больше завидовать.
 – Что вы!
 – Я предсказываю, что сегодня произойдет нечто такое, после чего ваше положение значительно укрепится.
 – В самом деле?
 – Разве вам не известно, что я осведомлен обо всех новостях?
 – О, да!
 – Вы готовы, Портос? Едем!
 – Едем!
 – И поцелуем д'Артаньяна»
 – Еще бы!
 – Готовы ли лошади?
 – Здесь их более чем достаточно. Хотите моих?
 – Нет, у Портоса своя конюшня. Прощайте, прощайте!
 Беглецы сели в седла на глазах у капитана мушкетеров, который поддержал стремя Портосу. Он провожал взглядом своих удаляющихся друзей, пока они не скрылись из виду.
 «Во всяком другом случае, – подумал гасконец, – я сказал бы, что эти люди бегут, но ныне политическая жизнь так изменилась, что это называется – ехать по важному поручению. А мне-то в конце концов что за дело до этого? Пойду займусь своими делами».
 И он с философским спокойствием отправился к себе в комнату.

   Читать   дальше   ...    

---

Читать - Виконт де Бражелон. Александр Дюма. 001 - с начала...

Слушать аудиокнигу  Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя :    https://akniga.xyz/22782-vikont-de-brazhelon-ili-desjat-let-spustja-djuma-aleksandr.html

---


 

---

Источник :  https://librebook.me/the_vicomte_of_bragelonne__ten_years_later

---

 Три мушкетёра

---

Двадцать лет спустя

---

---

---

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика 

---

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

010 ТУРИЗМ

012 Точки на карте

014 ВЕЛОТУРИЗМ

018 ГОРНЫЕ походы

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

---

Жил-был Король,
На шахматной доске.

---

О книге -

На празднике

 песнь 

Планета Земля...

Новости

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

Просмотров: 67 | Добавил: iwanserencky | Теги: Александр Дюма, писатель Александр Дюма, трилогия, слово, история, франция, Виконт де Бражелон. Александр Дюма, Европа, классика, текст, 17 век, Роман, люди, проза, общество, человек, Виконт де Бражелон, из интернета | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: