***

***

***

***

— Я горжусь тобой не вполовину так сильно и не по такой причине, — ответила она, на мгновение взглянув мне прямо в глаза с выражением В её глазах отражался танцующий, трепетный свет, которого я раньше не видел и который вызвал у меня мгновенную радость, сам не знаю почему, ведь я не понимал, что это такое. Затем она опустила глаза, но тут же снова подняла их и рассмеялась. — А я и подавно. И не без оснований, — отозвалась она и посмотрела мне прямо в глаза. У меня сладко защемило сердце — её глаза так ласково светились, и я уловил в них какое-то новое выражение. Я не понял его, но меня охватил необъяснимый восторг. Мод опустила глаза. А когда она снова подняла их, в них читался смех. «Если бы наши друзья увидели нас сейчас, — сказала она. — Посмотри на нас. Ты когда-нибудь задумывался о том, как мы выглядим?» — Если бы только наши знакомые увидели нас сейчас! — сказала она. — Посмотрите, на кого мы стали похожи! Ты когда-нибудь задумывался об этом?  «Да, я часто думал о вас», — ответил я, недоумевая, что я увидел в её глазах, и озадаченный тем, что она вдруг сменила тему.  — О да, и не раз, ведь я вижу вас перед собой, — ответил я, размышляя о том, что мог означать этот огонёк в её глазах и почему она так внезапно перевела разговор на другую тему.  - Мерси! - воскликнула она. - И как я выгляжу, скажи на милость?  -- Помилуйте! -- воскликнула она. -- На что ж я похожа?  "Боюсь, что пугало", - ответил я. "Вы только взгляните на свои измятые юбки, например. Посмотрите на эти треугольные прорехи. И какая талия! Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что вы готовили на костре, не говоря уже о том, чтобы попробовать тюлений жир. И в довершение всего эта кепка! И это всё та женщина, которая написала «Вынужденный поцелуй».
— Боюсь, что на огородное пугало, — сказал я. — Вы только посмотрите на свою юбку: подол в грязи, повсюду дыры! А блузка-то вся в пятнах. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что вы готовили еду на костре и вытапливали жир из котиков. А чего стоит один только головной убор! И это та самая женщина, которая написала «Вынужденный поцелуй»!  Она отвесила мне изысканный и величественный поклон и сказала: «Что касается вас, сэр...» Она сделала мне глубокий церемонный реверанс и начала в свою очередь: «Что касается вас, сэр...»  И всё же в течение последовавших пяти минут шутливого разговора между нами установилась связь за весельем скрывалось что-то серьёзное, что я не мог не связать со странным и мимолетным выражением, которое я уловил в её глазах. Что это было? Могло ли быть так, что наши глаза говорили без нашего ведома? Я знал, что мои глаза говорили, пока я не нашёл виновных и не заставил их замолчать. Такое случалось несколько раз. Но видела ли она этот шум в моих глазах и понимала ли его? И говорили ли мне что-то её глаза? Что ещё могло означать это выражение — этот танцующий, трепетный свет и нечто большее, что невозможно описать словами. И всё же этого не могло быть. Это было невозможно. Кроме того, я не умел читать по глазам.

Я был всего лишь Хамфри Ван Вейденом, книжным червём, который любил. А любить, ждать и завоевывать любовь — этого для меня было вполне достаточно. Так я и думал, пока мы подшучивали друг над другом, пока не добрались до берега и не появились другие темы для разговоров. Минут пять мы подшучивали друг над другом, но за этими шутками чувствовалось что-то другое, серьёзное, и я невольно связывал это с новым выражением, мелькнувшим в глазах Мод. Что это было? Неужели наши глаза говорили сами за себя? Я знал, что мои глаза уже не раз выдавали меня, хотя я и приказывал им молчать. Неужели Мод все же прочла в них призыв? И неужели ее глаза откликнулись на него? Что значил этот теплый мерцающий огонек и то неуловимое, что я почувствовал в них и что нельзя выразить словами? Но нет, это было невозможно! Этого не могло быть! Я ведь не был искушён в толковании красноречивых взглядов, я — Хэмфри Ван-Вейден, книгочей и затворник, влюбившийся неожиданно для самого себя. И для меня любить и ждать, стараться заслужить любовь было уже блаженством. Мы сошли на берег, продолжая подшучивать друг над другом, а я всё думал о своём, пока меня не отвлекли очередные дела.  «Как жаль, что после целого дня напряжённой работы мы не можем спокойно выспаться ночью», — пожаловался я после ужина.  — Какая досада! Целый день работаешь не покладая рук, а потом даже спокойно поспать не можешь! — посетовал я после ужина.  — Но ведь теперь опасности нет? от слепого человека? — спросила она.  — Но ведь он же слеп. Какая опасность может нам угрожать?  «Я никогда не смогу ему доверять, — заявил я, — а теперь, когда он ослеп, тем более. Опасность в том, что его беспомощность сделает его ещё более злобным. Я знаю, что сделаю завтра первым делом: брошу лёгкий якорь и пришвартую шхуну у берега. И каждую ночь, когда мы будем спускаться на берег в лодке, мистер Вольф Ларсен будет оставаться на борту в качестве пленника». Значит, это будет последняя ночь, когда нам придётся стоять на вахте, и поэтому будет легче. — Я боюсь его и не верю ему. А теперь, когда он ослеп, — тем более. Беспомощность только сильнее озлобляет его. Впрочем, я знаю, что нужно делать: завтра утром я завезу небольшой якорь и оттяну шхуну от берега. Вечером мы вернёмся на шлюпке домой, а мистера Ларсена оставим пленником на шхуне. Сегодня мы отстоим ещё одну ночь — в последний раз всегда как-то легче.  Мы проснулись рано и как раз заканчивали завтракать, когда рассвело.  Наутро мы встали спозаранку, и, когда рассвело, наш завтрак уже подходил к концу.  — Ох, Хэмфри! — испуганно вскрикнула Мод и вдруг замолчала.  — Ой, Хэмфри! — в отчаянии воскликнула вдруг Мод.  Я посмотрел на неё. Она смотрела на «Призрака». Я проследил за её взглядом, но не увидел ничего необычного. Она посмотрела на меня, и я вопросительно посмотрел на неё в ответ.
Я взглянул на неё. Она смотрела на «Призрака». Посмотрев туда же, я не заметил ничего необычного. Мод перевела взгляд на меня, и я ответил ей недоумевающим взглядом.
«Ножницы», — сказала она дрожащим голосом.  — Стрела!.. — дрожащим голосом проговорила Мод. Я и забыл о них. Я снова посмотрел, но не увидел их. О стреле-то я и забыл! Я снова взглянул — и не увидел её на прежнем месте. «Если он...» — свирепо пробормотал я. — Если только он... — свирепо пробормотал я.  Она сочувственно положила свою руку на мою и сказала: «Вам придётся начать всё сначала». Она успокаивающе коснулась моей руки.  — Вам придётся начать всё сначала.  «О, поверьте, мой гнев ничего не значит; я и мухи не обижу», — горько улыбнулся я в ответ. «И хуже всего то, что он это знает. Вы правы». Если он испортил ножницы, мне ничего не остаётся, кроме как начать всё сначала. — О, не беспокойтесь, я, конечно, зря злюсь. Я ведь и мухи не обижу — Я его не обижу, — с горечью улыбнулся я. — И хуже всего то, что он это знает. Вы правы, если он уничтожил стрелу, я ничего ему не сделаю и начну все сначала. «Но впредь я буду стоять на вахте на борту», — выпалил я мгновение спустя. «А если он вмешается...» — «Но теперь я буду дежурить на шхуне, — вырвалось у меня минуту спустя, — и если он ещё хоть раз попытается что-нибудь сделать...»  «Но я не осмелюсь провести всю ночь одна на берегу», — говорила Мод, когда я пришёл в себя.  «Было бы так здорово, если бы он подружился с нами и помог нам». Мы все могли бы с комфортом жить на борту. — Но я боюсь оставаться одна на берегу ночью! — очнувшись от своих безрадостных мыслей, услышал я голос Мод. — Если бы можно было уговорить его помочь нам... Тогда мы тоже могли бы жить на шхуне — ведь это гораздо удобнее.
— Мы так и сделаем, — заявил я всё ещё раздражённо, потому что уничтожение моих любимых ножниц сильно меня задело. «То есть мы с тобой будем жить на борту, независимо от того, дружим мы с Вольфом Ларсеном или нет». — Так и будет, — довольно резко заявил я, вне себя от того, что моя драгоценная стрела уничтожена. — Я хочу сказать, что мы с вами будем жить на шхуне, и мне всё равно, понравится это Ларсену или нет. «Это по-детски, — смеялся я потом, — с его стороны — делать такие вещи, а с моей — злиться из-за них».
Успокоившись, я рассмеялся:
— С его стороны это просто ребячество. И глупо, конечно, что я злюсь.  Но сердце моё сжалось, когда мы поднялись на борт и увидели, какой беспорядок он устроил. Ножницы были сломаны. Парни были изрезаны вдоль и поперёк. Горловые фалы, которые я закрепил, были перерезаны во всех местах. И он знал, что я не смогу их сплести. Меня осенило. Я побежал к брашпилю. Он не работал. Он его сломал. Мы в ужасе переглянулись. Затем я побежал к борту. Мачты, гики и гафели, которые я убрал, исчезли. Он нашёл верёвки, которые их удерживали, и сбросил их за борт. Но когда мы взобрались на борт шхуны и увидели, какой разгром учинил Волк Ларсен, у меня защемило сердце. Стрела исчезла бесследно. Правая и левая оттяжки были перерублены, гафель-гардели разрезаны на куски. Ларсен знал, что я не умею сращивать концы. Меня охватило дурное предчувствие. Я бросился к брашпилю. Да, он был выведен из строя. Волк Ларсен сломал его. Мы с Мод уныло переглянулись. Потом я подбежал к борту. Освобождённые мной от обрывов снастей мачты, гики и гафели исчезли. Ларсен нащупал удерживавшие их тросы и отвязал их, чтобы течение унесло весь рангоут в море.  В глазах Мод стояли слезы, и я уверен, что они были из-за меня. Я сам чуть не расплакался. Где сейчас находится наш проект по переделке Призрака? Он хорошо выполнил свою работу. Я сел на гребенку люка и в черном отчаянии подпер подбородок руками.  Слезы стояли на глазах у Мод, и я понял, что она плачет от огорчения за меня. Я и сам готов был заплакать. Прощай, мечта об оснащении «Призрака»! Волк Ларсен потрудился на славу! Я сел на комингс люка и, подперев голову руками, предался черной меланхолии. «Он заслуживает смерти, — воскликнул я, — и, да простит меня Бог, я недостаточно мужественен, чтобы стать его палачом».

— Он заслуживает смерти! — воскликнул я. — Но, да простит меня Бог, у меня не хватит мужества стать его палачом!  Но Мод была рядом. Она успокаивающе гладила меня по волосам, как ребёнка, и говорила: «Ну-ну, всё будет хорошо. Мы на правильной стороне, и всё будет хорошо». Мод подошла ко мне и, погладив меня по голове, как ребёнка, сказала: «Успокойтесь, успокойтесь. Всё будет хорошо. Мы взялись за правое дело и добьёмся своего».
Я вспомнил Мишле и прислонился головой к её плечу. И правда, я снова почувствовал себя сильным. Эта благословенная женщина была для меня неиссякаемым источником сил. Какое это имело значение? Всего лишь неудача, задержка. Течение не могло унести мачты далеко в море, а ветра не было. Это означало лишь то, что нужно было найти их и отбуксировать обратно. Кроме того, это был урок. Я знал, чего ожидать. Он мог бы подождать и уничтожить нашу работу более эффективно, когда мы уже многого добились. Я вспомнил Мишле и прижался головой к Мод. И действительно, через минуту силы вернулись ко мне. Эта женщина была для меня неиссякаемым источником сил. В конце концов, стоит ли придавать значение тому, что произошло? Простая задержка, отсрочка. Прилив не мог унести мачты далеко, а ветра не было. Придётся ещё повозиться, чтобы найти их и отбуксировать обратно. Но это стало для нас уроком. Теперь я знал, чего ожидать от Волка Ларсена. А ведь он мог нанести нам ещё больший ущерб, уничтожив нашу работу, когда она была бы почти завершена.  — А вот и он, — прошептала она.  — Вон он идёт! — шепнула мне Мод.  Я поднял голову. Он неторопливо прогуливался по корме с левого борта.  Я поднял голову. Волк Ларсен медленно шел по юту вдоль левого борта.  - Не обращай на него внимания, - прошептала я. - Он придет посмотреть, как мы это воспримем. Не давай ему понять, что мы знаем. Мы можем лишить его этого удовольствия. Сними туфли — вот так — и держи их в руке. — Не обращай на него внимания! — шепнул я. — Он вышел посмотреть, как на нас это подействует. Делай вид, будто ничего не произошло. Откажи ему хотя бы в этом удовольствии. Сними туфли и возьми их в руки.
А потом мы играли в прятки со слепым. Когда он подошёл к левому борту, мы проскользнули мимо него по правому борту. С юта мы наблюдали, как он развернулся и пошёл кормой вперёд по нашему курсу.  И вот мы начали играть в жмурки со слепым. Когда он направился к нам вдоль левого борта, мы проскользнули вдоль правого и стали наблюдать за ним с юта: он повернул и пошел за нами на корму. Должно быть, он каким-то образом понял, что мы на борту, потому что очень уверенно сказал: «Доброе утро» — и стал ждать ответа. Затем он направился на корму, а мы проскользнули вперед.  Но он всё же заметил наше присутствие, потому что уверенно произнёс: «Доброе утро!» — и стал ждать ответа. Затем он направился на корму, а мы перебрались на нос. «О, я знаю, что вы на борту», — крикнул он, и я увидел, что после этих слов он стал напряжённо прислушиваться. — Да ведь я же знаю, что вы на борту! — крикнул он, и я увидел, как он напряжённо прислушивается.  Это напомнило мне о большой сове, которая после своего громогласного крика прислушивается, не зашевелилась ли её напуганная добыча. Но мы не шевелились и двигались только тогда, когда двигался он. Так мы и сновали по палубе, держась за руки, как пара детей, которых гонится злой великан, пока Волк Ларсен, явно испытывая отвращение, не ушёл с палубы в каюту. В наших глазах светилось ликование, а рты были сжаты в попытке не рассмеяться, пока мы надевали обувь и перелезали через борт в лодку. И, глядя в ясные карие глаза Мод, я забывал о зле, которое он причинил, и знал только, что люблю её и что благодаря ей у меня есть силы вернуться в этот мир. Он напоминал мне огромного филина, который, издав свой зловещий крик, прислушивается, не зашевелится ли вспугнутая добыча. Но мы не шевелились и двигались только тогда, когда двигался он. Так мы и бегали по палубе, взявшись за руки, — словно двое детей, за которыми гонится великан-людоед, — пока Волк Ларсен, явно раздосадованный, не скрылся в своей каюте. Мы давились от смеха и весело переглядывались, обуваясь и перелезая через борт в шлюпку. Глядя в ясные карие глаза Мод, я забывал обо всём зле, которое нам причинили, и знал одно: я люблю её и с ней найду в себе силы вернуться в этот мир. 
CHAPTER XXXVI

ГЛАВА XXXVI
  Два дня мы с Мод бродили по морю и исследовали пляжи в поисках пропавших мачт. Но только на третий день мы нашли их, все до единой, включая ножницы, и, что самое опасное, в бушующих волнах мрачного юго-западного мыса. И как же мы трудились! В конце первого дня, уже стемнело, мы, измученные, вернулись в нашу маленькую бухту, буксируя за собой грот-мачту. И нам пришлось грести в полном безветрии практически всю дорогу. Два дня мы с Мод бороздили море на шлюпке, объезжая остров в поисках пропавшего рангоута. Только на третий день мы нашли его — весь целиком, включая нашу стрелу. Но, увы, в самом опасном месте — там, где волны с бешеным ревом разбивались о суровый юго-западный мыс. И как же мы работали! Уже смеркалось, когда мы, совершенно обессиленные, причалили к нашей бухте, таща на буксире грот-мачту. Стоял мёртвый штиль, и нам пришлось грести всю дорогу. Ещё один день изнурительного и опасного труда — и мы в лагере с двумя топмачтами. На следующий день я был в отчаянии и снял с корабля фок-мачту, фок- и грот-балки, а также фок- и грот-гафелы. Ветер был попутный, и я думал отбуксировать их обратно под парусом, но ветер стих, а затем и вовсе прекратился, и мы продвигались вперёд со скоростью улитки, работая вёслами. Это было такое удручающее занятие. Вкладывать всю свою силу и вес в греблю и чувствовать, как лодка, накренившись, останавливается из-за сильного сопротивления позади, — это было не слишком воодушевляюще. Ещё один день изнурительной и опасной работы — и к грот-мачте добавились обе стеньги. На третий день я, доведённый до отчаяния такой проволочкой, связал вместе фок-мачту, оба гика и оба гафеля, как плот. Ветер был попутный, и я надеялся отбуксировать груз под парусом. Но вскоре ветер переменился, а потом и вовсе стих, и мы шли на вёслах со скоростью черепахи. Поневоле можно было пасть духом: я изо всех сил налегал на вёсла, но шлюпка почти не двигалась с места из-за тяжёлого груза за кормой.
Начала сгущаться ночь, и, что ещё хуже, впереди поднялся ветер. Мы не только перестали двигаться вперёд, но и начали дрейфовать назад и в сторону моря. Я изо всех сил налегал на вёсла, пока не выбился из сил. Бедняжка Мод, которой я никогда не мог запретить работать на пределе возможностей, безвольно откинулась на корму. Я больше не мог грести. Мои избитые и опухшие руки больше не могли сжимать рукоятки вёсел. Запястья и руки невыносимо болели, и, хотя я плотно пообедал в двенадцать часов, я так устал, что едва держался на ногах от голода.  Наступала ночь, и в довершение всех бед с берега подул ветер. Мы не только не продвигались вперёд, но нас стало сносить в открытое море. Я греб из последних сил, пока не выбился из них. Бедняжка Мод, которая тоже выбивалась из сил, пытаясь мне помочь и не слушая моих уговоров, в изнеможении прилегла на корму. Я больше не мог грести. Натруженные, распухшие руки уже не держали вёсла. У меня ломило плечи, и, хотя в полдень я плотно поел, после такой работы у меня кружилась голова от голода. Я убрал вёсла и наклонился к тросу, за который мы тянули лодку. Но Мод схватила меня за руку. Я убрал вёсла и наклонился к буксирному тросу. Но Мод схватила меня за руку.  «Что ты собираешься делать?» — спросила она напряжённым, взволнованным голосом.  — Что ты задумал? — спросила она с тревогой.  — Отпустить буксир, — ответил я, разматывая верёвку.  — Отпустить буксир, — ответил я, отвязывая трос.  Но её пальцы сжали мою руку.  Её пальцы сжали мою руку.  — Пожалуйста, не надо, — взмолилась она.  — Нет, нет, не надо! — воскликнула она.  «Это бесполезно, — ответил я. — Наступила ночь, и ветер уносит нас от берега».  — Да ведь мы всё равно ничего не можем сделать! — сказал я. — Уже ночь, и нас уносит от берега.  «Но подумай, Хамфри. Если мы не сможем уплыть на «Призраке», мы можем остаться на острове на годы — даже на всю жизнь». Если его не открыли за все эти годы, то, возможно, не откроют и никогда. — Но подумай, Хэмфри! Если мы не уплывем на «Призраке», то нам придется остаться на этом острове на долгие годы, а может, и на всю жизнь. Раз его до сих пор не открыли, то, может быть, и никогда не откроют. — Ты забыла про лодку, которую мы нашли на берегу, — напомнил я ей.  — Вы забыли о лодке, которую мы нашли на берегу, — напомнил я.  «Это была лодка для охоты на тюленей, — ответила она, — и ты прекрасно знаешь, что, если бы люди спаслись, они бы вернулись, чтобы разбогатеть на этом лежбище. Ты же знаешь, что они не спаслись».
— Это промысловая шлюпка, — ответила она, — и ты, конечно, понимаешь, Хэмфри, что, если бы люди с неё спаслись, они бы вернулись, чтобы разбогатеть на этом лежбище. Они погибли, ты же знаешь.  Я молчал, не зная, что ответить.  Я молчал, все еще сомневаясь.  — Кроме того, — запинаясь, добавила она, — это была твоя идея, и я хочу, чтобы у тебя все получилось.  Теперь я мог ожесточить свое сердце. Как только она перешла на лестный для меня личный тон, великодушие заставило меня отказать ей. Это придало мне решимости. То, что она сказала, было очень лестно для меня, но из великодушия я продолжал упорствовать.
«Лучше провести годы на острове, чем умереть сегодня, завтра или послезавтра в открытой лодке. Мы не готовы к плаванию по морю. У нас нет ни еды, ни воды, ни одеял — ничего». Да ты и ночи не переживёшь без одеял: я знаю, какой ты сильный. Ты уже дрожишь. — Лучше прожить несколько лет на этом острове, чем погибнуть в океане этой ночью или завтра, — сказал я. — Мы не готовы к плаванию в открытом море. У нас нет ни еды, ни воды, ни одеял — ничего! Да ты и одной ночи без одеяла не выдержишь. Я знаю твои силы. Ты уже дрожишь.  «Это просто нервное, — ответила она. — Я боюсь, что ты, несмотря на мои слова, отвяжешь мачты». — Это нервы, — ответила она. — Я боюсь, что ты не послушаешься меня и отвяжешь мачты. — О, пожалуйста, пожалуйста, Хэмфри, не надо! — воскликнула она через минуту. — О, пожалуйста, прошу тебя, Хэмфри, не надо! — взмолилась она.  Так всё и закончилось фразой, которая, как она знала, имела надо мной всю власть. Мы дрожали от холода всю ночь. Время от времени я засыпал, но боль от холода всегда будила меня. Я не понимал, как Мод могла это выносить. Я слишком устал, чтобы размахивать руками и согреваться, но время от времени находил в себе силы растирать ей руки и ноги, чтобы восстановить кровообращение. И всё же она умоляла меня не сбрасывать мачты. Около трёх часов ночи её схватила судорога, и после того, как я растирал её, она совсем окоченела. Я испугался. Я достал вёсла и заставил её грести, хотя она была так слаба, что я думал, она будет падать в обморок при каждом взмахе. Это решило дело. Она знала, какую власть надо мной имеют эти слова. Мы мучительно дрожали всю ночь. Иногда я начинал дремать, но холод был таким пронизывающим, что я тут же просыпался. Я не мог понять, как Мод могла это выносить. Я так устал, что у меня уже не было сил двигаться, чтобы хоть немного согреться, но я всё равно время от времени растирал Мод руки и ноги, стараясь восстановить в них кровообращение. Под утро у неё начались судороги от холода. Я снова принялся растирать ей руки и ноги; судороги прошли, но я увидел, что она совсем окоченела. Я испугался. Посадив её на вёсла, я заставил её грести, но она так ослабела, что после каждого взмаха вёсел едва не теряла сознание. Наступило утро, и мы долго вглядывались в рассветную дымку в поисках нашего острова. Наконец он показался, маленький и чёрный, на горизонте, в целых пятнадцати милях от нас. Я окинул море взглядом через очки. Далеко на юго-западе я увидел тёмную полосу на воде, которая становилась всё больше по мере того, как я на неё смотрел.
На рассвете мы долго искали глазами наш остров. Наконец мы увидели его — крошечное тёмное пятнышко в пятнадцати милях от нас, на самом горизонте. Я осмотрел море в бинокль. Вдалеке, на юго-западе, я заметил на воде тёмную полосу, которая явно приближалась к нам.  «Попутный ветер!» — крикнул я хриплым голосом, который показался мне чужим.  — Попутный ветер! — хрипло крикнул я, и мой голос показался мне чужим.  Мод попыталась ответить, но не смогла. Её губы посинели от холода, а глаза были пустыми, но как смело смотрели на меня её карие глаза! Как трогательно смело!  Мод хотела что-то сказать, но не могла вымолвить ни слова. Губы её посинели от холода, глаза ввалились, но как мужественно смотрели на меня эти ясные карие глаза! Как жалобно и в то же время мужественно!
Я снова принялся растирать ей руки и двигать ими вверх-вниз и в стороны, пока она не смогла шевелить ими сама. Затем я заставил её встать Она встала, и, хотя она бы упала, если бы я её не поддержал, я заставил её пройти несколько шагов между планширем и кормовым поручнем и, наконец, попрыгать. Я снова начал растирать ей руки, поднимать и опускать их, пока она не почувствовала, что может ими двигать. Потом я заставил её встать и пройти несколько шагов между средней банкой и кормой, хотя она, наверное, упала бы, если бы я её не поддерживал. Я даже заставил её попрыгать.  "О, ты храбрая, отважная женщина", - сказал я, когда увидел, что жизнь возвращается к ее лицу. "Ты знала, что ты храбрая?"  -- Ах вы, храбрая маленькая женщина! -- сказал я, увидев, что лицо ее снова оживает. -- Знаете ли вы, какая вы храбрая?  "Раньше я такой не была", - ответила она. "Я никогда не была храброй, пока не узнала тебя. Это ты придал мне храбрости. — Я никогда не была храброй, — промолвила она, — пока не узнала тебя. Это ты придал мне храбрости! — И я тоже, пока не узнал тебя, — ответил я. — Ну, и я не был храбрым, пока не узнал тебя, — сказал я. Она быстро взглянула на меня, и я снова увидел в её глазах эту пляску, эту дрожь. В её глазах мелькнул свет и что-то ещё. Но это длилось лишь мгновение. Затем она улыбнулась.
Она бросила на меня быстрый "взгляд, и я снова уловил этот тёплый трепетный огонёк в её глазах... и что-то ещё. Но это длилось всего одно мгновение. Мод улыбнулась.
"Должно быть, дело в условиях," — сказала она, но я знал, что она ошибается, и мне было интересно, знает ли она об этом. Затем подул попутный свежий ветер, и лодка вскоре уже плыла по бурному морю в сторону острова. В половине четвёртого мы миновали юго-западный мыс. Мы не только проголодались, но и страдали от жажды. Наши губы пересохли и потрескались, и мы больше не могли смачивать их языком. Затем ветер постепенно стих. К ночи установилось полное безветрие, и я снова взялся за вёсла — но слабо, очень слабо. В два часа ночи нос лодки коснулся берега в нашей внутренней бухте, и я, пошатываясь, вышел, чтобы закрепить швартовы. Мод не могла стоять на ногах, а у меня не было сил нести её. Я упал вместе с ней на песок, а когда пришёл в себя, то просто подхватил её под плечи и потащил вверх по берегу к хижина.  -- Вас-то просто обстоятельства изменили, -- сказала она. Но я знал, что это не так, и, быть может, она сама это понимала. Тут налетел ветер, попутный и свежий, и скоро шлюпка уже прокладывала себе дорогу по высокой волне прямо к острову. После полудня мы миновали юго-западный мыс. Теперь уже не только голод мучил нас -- мы изнемогали от жажды. Губы у нас пересохли и потрескались, и мы тщетно пытались смочить их языком. Затем ветер начал стихать и к ночи совсем утих. Я снова сел на весла, но едва мог грести. В два часа ночи нос шлюпки врезался в прибрежный песок нашей маленькой бухты, и я, пошатываясь, выбрался на берег и привязал шлюпку. Мод едва держалась на ногах от усталости. Я хотел понести ее, но у меня не хватило сил. Я упал вместе с ней на песок, а когда отдышался, подхватил её под мышки и потащил к хижине. На следующий день мы ничего не делали. На самом деле мы проспали до трёх часов дня, по крайней мере я проспал, потому что, проснувшись, увидел, что Мод готовит ужин. Она обладала удивительной способностью к восстановлению. В её хрупком, как тростинка, теле было что-то упорное, какая-то тяга к жизни, которую невозможно было примириться с его очевидной слабостью. На следующий день мы не работали. Мы проспали до трёх часов дня, по крайней мере я. Когда я проснулся, Мод уже готовила обед. Она обладала поразительной способностью быстро восстанавливать силы. Это хрупкое, как стебелёк цветка, тело обладало удивительной выносливостью. Несмотря на упадок сил, она цепко держалась за жизнь.  "Ты знаешь, я ехала в Японию поправлять здоровье", - сказала она, когда мы после ужина сидели у камина и наслаждались бездельем. "Я была не очень сильной. Я никогда им не был. Врачи рекомендовали морское путешествие, и я выбрал самое длительное."  -- Вы ведь знаете, что я предприняла путешествие в Японию для укрепления здоровья, -- сказала она, когда мы, пообедав, сидели у костра, наслаждаясь покоем. -- Я никогда не отличалась крепким здоровьем. Врачи рекомендовали мне морское путешествие, и я выбрала самое продолжительное.  «Ты и не подозревала, что выбираешь», — рассмеялся я.  — Не знала ты, что выбираешь! — рассмеялся я.  «Но благодаря этому опыту я стану другой женщиной, а также — Я стала сильнее, — ответила она, — и, надеюсь, лучше. По крайней мере, я теперь гораздо лучше понимаю жизнь.
— Что ж, это сильно изменило меня, и, надеюсь, к лучшему, — заметила она. — Я стала крепче, сильнее. И, во всяком случае, теперь лучше знаю жизнь.
Затем, когда короткий день начал клониться к вечеру, мы заговорили о слепоте Вольфа Ларсена. Это было необъяснимо. И что это было серьёзно, я понял из его слов о том, что он намерен остаться и умереть на острове Эндевор. Когда он, сильный человек, который так любил жизнь, смирился со своей участью, стало ясно, что его беспокоит нечто большее, чем просто слепота. У него были ужасные головные боли, и мы сошлись во мнении, что это какое-то нарушение мозговой деятельности и что во время приступов он испытывал невыносимую боль. Короткий осенний день быстро угасал. Мы заговорили о страшной, необъяснимой слепоте, поразившей Волка Ларсена. Я сказал, что, видимо, дело плохо, раз он заявил, что хочет остаться и умереть на Острове Усилий. Когда такой сильный, такой любящий жизнь человек готовится к смерти, ясно, что здесь кроется нечто большее, чем просто слепота. А эти ужасные головные боли... Поразмыслив, мы решили, что он, очевидно, страдает каким-то заболеванием сосудов головного мозга и во время приступов испытывает нечеловеческую боль. Пока мы обсуждали его состояние, я заметил, что Мод всё больше проникается к нему сочувствием, и всё же я не мог не любить её за это, настолько это было по-женски. Кроме того, в её чувствах не было фальши. Она согласилась с тем, что для нашего побега необходимо самое жёсткое обращение, хотя и поморщилась при мысли о том, что однажды мне, возможно, придётся лишить его жизни, чтобы спасти свою — «нашу», как она выразилась. Я заметил, что чем больше мы говорили о тяжёлом состоянии Волка Ларсена, тем сильнее Мод сострадала ему, но это было так трогательно и так по-женски, что лишь усиливало мою симпатию к ней. К тому же всякая фальшивая сентиментальность была ей совершенно чужда. Мод полностью согласилась со мной в том, что нам необходимо принять самые суровые меры в отношении Волка Ларсена, если мы хотим уплыть с этого острова, и только мысль о том, Мысль о том, что мне, возможно, придётся лишить его жизни, чтобы спасти свою (она сказала «нашу») жизнь, пугала её. Утром мы позавтракали и приступили к работе при свете дня. Я нашёл лёгкий якорь-крюк в носовой части трюма, где хранились такие вещи, и с большим трудом вытащил его на палубу и спустил в шлюпку. Сложив длинный якорный канат в носовой части, я отплыл на веслах в нашу маленькую бухту и бросил якорь в воду. Ветра не было, прилив был сильным, и шхуна держалась на плаву. Отвязав швартовы, я вывел её на чистую воду (лебёдка была сломана), и она почти не двигалась, пока не встала на малый якорь — слишком малый, чтобы удержать её при любом ветре. Поэтому я спустил большой правый якорь, оставив большой запас, и к полудню уже работал с лебёдкой. На следующий день мы позавтракали на рассвете и сразу же принялись за работу. В носовом трюме, где хранился судовой инвентарь, я нашёл верп и, приложив немало усилий, вытащил его на палубу и спустил в шлюпку. Сложив длинный трос бухтой на корме шлюпки, я отвёз якорь подальше от берега и бросил его. Ветра не было, стоял прилив, и шхуна держалась на плаву. Отдав швартовы, я начал выбирать канат вручную, так как брашпиль был сломан. Вскоре шхуна подошла почти вплотную к брашпилю. Он, конечно, был слишком мал, чтобы удержать судно даже при лёгком бризе, поэтому я отдал большой якорь правого борта, ослабив его. После обеда я принялся чинить брашпиль.
Я работал над этим лебёдкой три дня. Я был в последнюю очередь механиком, но за это время я сделал то, что обычный механик сделал бы за столько же часов. Для начала мне пришлось изучить инструменты, а также все простые механические принципы, которые были у такого человека на кончиках пальцев. И через три дня у меня был брашпиль, который работал кое-как. Он никогда не приносил такого удовлетворения, как старый брашпиль, но он работал и делал мою работу возможной.  Я провозился с брашпилем целых три дня, хотя любой механик, вероятно, починил бы его за три часа. Но я в этом ничего не смыслил, и мне приходилось овладевать знаниями, которые для специалиста являются азбукой; к тому же мне нужно было научиться им пользоваться инструментами. Однако к концу третьего дня брашпиль с грехом пополам начал работать. Он работал далеко не так хорошо, как до поломки, но все же справлялся со своей задачей, без него моя задача была бы невыполнима. За полдня я поднял на борт две фок-мачты и снова натянул шкоты. Той ночью я спал на борту, на палубе, рядом со своей работой. Мод, которая отказалась оставаться одна на берегу, спала на баке. Вольф Ларсен сидел рядом, слушал, как я чиню брашпиль, и разговаривал с нами на разные темы. Ни он, ни я не упоминали об уничтожении ножниц; он также больше ничего не говорил о том, что я покинул его корабль один. Но я всё равно боялся его, слепого и беспомощного, который слушал, всегда слушал, и я никогда не подпускал его сильные руки к себе, пока работал.  Полдня у меня ушло на то, чтобы поднять на борт обе стеньги, установить стрелу и закрепить её оттяжками, как и в первый раз. В ту ночь я лёг спать прямо на палубе возле стрелы. Мод отказалась ночевать одна на берегу и устроилась в матросском кубрике. Днём Волк Ларсен снова сидел на палубе, Он прислушивался к тому, что мы делаем, и разговаривал с нами на отвлечённые темы. Никто из нас ни словом не обмолвился о нанесённых им разрушениях, и он больше не требовал, чтобы я оставил его шхуну в покое. Но я по-прежнему боялся его — слепого, беспомощного и всё время настороженно прислушивающегося. Работая, я старался держаться подальше, чтобы он не мог вцепиться в меня своей мёртвой хваткой.  В ту ночь, когда я спал под моими любимыми ножницами, меня разбудили его шаги на палубе. Была звёздная ночь, и я мог смутно различить его фигуру, когда он двигался по палубе. Я выбрался из-под одеяла и бесшумно последовал за ним в одних носках. Он вооружился выкидным ножом из ящика с инструментами и собирался перерезать фалы, которыми я снова привязал ножницы к горлу. Он ощупал фалы руками и обнаружил, что я их не закрепил. Для абордажного ножа это было неприемлемо, поэтому он взялся за бегучий такелаж, натянул его и закрепил. Затем он приготовился перерезать его абордажным ножом.
В ту ночь я заснул рядом с нашей драгоценной стрелой и очнулся от звука шагов. Была звёздная ночь, и я увидел тёмную фигуру Волка Ларсена, идущего по палубе. Я выбрался из-под одеяла и бесшумно подкрался к нему. Вооружившись плотницким рубанком, который он взял из ящика с инструментами, он собирался перерезать им гафельные ванты, которыми я снова оснастил стрелу. Нащупав верёвки, он убедился, что я оставил их ненатянутыми. Тут скобелем ничего нельзя было сделать, и он натянул гафель-гардели и закрепил их. Он уже собирался перепилить их скобелем, когда я негромко сказал:  «На вашем месте я бы этого не делал», — тихо произнёс я.  — На вашем месте я бы этого не делал.  Он услышал щелчок моего пистолета и рассмеялся.  Он услышал, как я взвёл курок револьвера, и засмеялся.  — Привет, Хэмп, — сказал он. — Я всё время знал, что ты здесь. Ты не сможешь обмануть мои уши.
— Хэлло, Хэмп! — сказал он. — Я ведь всё время знал, что ты здесь. Моих ушей тебе не обмануть.
— Это ложь, Волк Ларсен, — сказал я так же тихо, как и раньше. «Однако я жажду возможности убить тебя, так что давай, режь».
— Лжёшь, Волк Ларсен, — сказал я, не повышая голоса. — Но у меня у меня руки чешутся пристрелить тебя, так что делай своё дело, режь.  «У тебя всегда есть такая возможность», — усмехнулся он.  — У тебя всегда есть такая возможность, — насмешливо сказал он.  «Давай, режь», — зловеще пригрозил я.  — Делай своё дело! — угрожающе повторил я.  «Я лучше разочарую тебя», — рассмеялся он, развернулся на каблуках и пошёл на корму.  — Предпочитаю разочаровать вас, — со смехом пробормотал он, развернулся на каблуках и ушёл на корму. «Нужно что-то делать, Хамфри, — сказала Мод на следующее утро, когда я рассказал ей о случившемся ночью. — Если у него есть свобода действий, он может сделать что угодно. Он может потопить судно или поджечь его. Неизвестно, на что он способен». Мы должны взять его под стражу». Наутро я рассказал Мод об этом ночном происшествии, и она заявила: «Нужно что-то предпринять, Хэмфри. Пока он на свободе, он может сделать что угодно. Он способен затопить шхуну, поджечь её. Неизвестно, что он выкинет. Его нужно посадить под замок.» «Но как?» — спросил я, беспомощно пожимая плечами. «Я не смею приблизиться к нему, и он знает, что, пока он сопротивляется пассивно, я cannot shoot him."  -- Но как? -- спросил я, беспомощно пожав плечами. -- Подойти к нему близко я не решаюсь и в то же время не могу заставить себя выстрелить в него, пока его сопротивление остается пассивным. И он это знает.  "Должен быть какой-то способ", - настаивала она. "Дай мне подумать".  -- Должен же быть какой-то способ, -- возразила Мод. -- Дайте мне подумать.  «Есть один способ», — мрачно сказал я.  — Способ есть, — мрачно заявил я.  Она ждала.  Она с надеждой посмотрела на меня.  Я взял в руки тюленью дубинку.  Я поднял охотничью дубинку.  «Это его не убьёт», — сказал я. "And before he could recover I'd have him bound hard and fast."  -- Убить его она не убьет, -- сказал я, -- а прежде чем он придет в себя, я успею связать его по рукам и ногам.  Она с содроганием покачала головой. "Нет, не это. Должен быть какой-то менее жестокий способ. Let us wait."  Но Мод с содроганием покачала головой.  -- Нет, только не это! Нужно найти какой-нибудь менее жестокий способ. Подождём ещё. Но нам не пришлось долго ждать, и проблема решилась сама собой. В Утром, после нескольких попыток, я нашёл точку опоры на фок-мачте и закрепил подъёмный трос в нескольких футах над ней. Мод держала рукоятку брашпиля и наматывала трос, пока я поднимал якорь. Если бы брашпиль был в порядке, это было бы не так сложно; но поскольку он был неисправен, мне приходилось прилагать все свои силы и вес к каждому сантиметру поднимаемого якоря. Мне приходилось часто отдыхать. По правде говоря, я отдыхал дольше, чем работал. Мод даже придумала, как в те моменты, когда все мои усилия не могли сдвинуть брашпиль с места, одной рукой удерживать штурвал, а другой помогать мне всем своим стройным телом. Ждать нам пришлось недолго — дело решилось само собой. Утром после нескольких неудачных попыток я наконец определил центр тяжести фок-мачты и закрепил подъемные тали чуть выше него. Мод направляла трос на брашпиле и сматывала сбегавший конец. Если бы брашпиль был в порядке, наша задача была бы несложной, но мне приходилось изо всех сил налегать на рукоятку, чтобы поднять мачту хотя бы на дюйм. Я то и дело присаживался отдохнуть. По правде говоря, я больше отдыхал, чем работал. Когда, несмотря на все мои усилия, рукоятка не поддавалась, Мод, держась за конец одной рукой, умудрялась помогать мне, налегая на рукоятку всем своим хрупким телом. В конце часа одинарный и двойной блоки сошлись в верхней части талей. Я больше не мог поднимать. И всё же мачта не была полностью втянута внутрь. Ствол упирался в левый борт, а верхушка мачты нависала над водой далеко за правым бортом. Мои ножницы были слишком короткими. Вся моя работа пошла насмарку. Но я больше не отчаивался, как раньше. Я стал больше верить в себя и в возможности брашпилей, ножниц и подъемных механизмов. Был способ сделать это, и мне оставалось только найти его.
Через час оба блока сошлись на вершине стрелы. Дальше поднимать было некуда, а мачта все еще не перевалилась через борт. Основанием она опиралась на планшир левого борта, а верхушка нависала над водой далеко за правым бортом. Стрела оказалась короткой, и вся моя работа пошла насмарку. Но я уже не отчаивался, как раньше. Я начинал обретать уверенность. Я был полон веры в себя и в потенциальную мощь брашпилей, стрел и подъемных талей. Способ поднять мачту, несомненно, существовал, и мне оставалось только найти его. Пока я размышлял над этой проблемой, на палубу вышел Вольф Ларсен. Мы сразу заметили в нем что-то странное. Его движения стали более нерешительными или слабыми. Когда он спускался по левому борту от каюты, его буквально шатало. На трапу юта он пошатнулся, привычным жестом поднес руку к глазам и, не отрывая ног от ступенек, упал на главную палубу, по которой, спотыкаясь, прошел, раскинув руки для опоры. Он восстановил равновесие у трапа для пассажиров третьего класса и некоторое время стоял, покачиваясь, а потом внезапно согнулся и рухнул, поджав ноги, на палубу. Пока я размышлял над этой задачей, на ют вышел Волк Ларсен. Нам сразу бросилось в глаза, что с ним творится что-то неладное. Во всех его движениях чувствовалась какая-то нерешительность, расслабленность. Проходя вдоль рубки, он несколько раз споткнулся, а поравнявшись с краем юта, сильно Он пошатнулся, поднял руку уже знакомым мне жестом — словно смахивал паутину с лица — и вдруг загремел вниз по ступенькам. Широко расставив руки в поисках опоры, он, шатаясь, пошел по палубе и остановился, раскачиваясь из стороны в сторону, у люка кубрика охотников. Потом у него подкосились ноги, и он рухнул на палубу.  — Один из его приступов, — прошептал я Мод.  — Припадок! — шепнул я Мод.  Она кивнула, и я увидел в её глазах сочувствие. Она кивнула мне, и я снова прочёл в её взгляде сострадание. Мы подошли к нему, но он, казалось, был без сознания и дышал прерывисто. Она взяла его на руки, приподняла голову, чтобы в неё не попала кровь, и отправила меня в каюту за подушкой. Я также принёс одеяла, и мы устроили его поудобнее. Я пощупал его пульс. Он был ровным и сильным, совершенно нормальным. Это меня озадачило. Я начал что-то подозревать. Мы подошли к Волку Ларсену. Он, казалось, был без сознания и дышал судорожно, прерывисто. Мод сразу же взялась за дело: она приподняла ему голову, чтобы предотвратить прилив крови, и послала меня в каюту за подушкой. Я взял одеяла, и мы постарались устроить больного поудобнее. Я нащупал его пульс. Он бился ровно — не часто и не слишком слабо, словом, совершенно нормально. Это удивило меня и показалось подозрительным.  «А что, если он притворяется?» — спросил я, всё ещё держа его за запястье.  — А что, если он притворяется? — спросил я, не отпуская его руку.  Мод покачала головой, и в её глазах читался упрёк. Но в этот момент запястье, которое я сжимал, выскользнуло из моей руки, и ладонь сомкнулась вокруг моего запястья, словно стальная ловушка. Я громко вскрикнул от ужаса, издав дикий, нечленораздельный звук, и успел мельком увидеть его лицо, злобное и торжествующее, в то время как другая его рука обхватила меня, и он притянул меня к себе, сжав в ужасных тисках. Мод покачала головой и укоризненно посмотрела на меня. И в ту же секунду рука Волка Ларсена выскользнула из-под моих пальцев и словно стальными тисками сжала моё запястье. Я дико вскрикнул от неожиданности и испуга. Его лицо исказила злорадная гримаса, и больше я ничего не видел — другой рукой он обхватил меня и притянул к себе.  Он отпустил моё запястье, но другой рукой обхватил меня за спину и сжал обе мои руки так, что я не могла пошевелиться. Его свободная рука потянулась к моему горлу, и в этот момент я ощутила самый горький вкус смерти, заработанной собственным идиотизмом. Почему я позволила этим ужасным рукам схватить меня? Я почувствовала, как к моему горлу тянутся другие руки. Это были руки Мод, которая тщетно пыталась разжать руку, душившую меня. Она сдалась, и я услышал её крик, который пронзил меня до глубины души, потому что это был женский крик, полный страха и душераздирающего отчаяния. Я уже слышал его раньше, когда тонул «Мартинес». Он отпустил моё запястье, но при этом так крепко сжал меня, обхватив за спину, что я не мог пошевелиться. Свободной рукой он схватил меня за горло, и в этот момент я испытал весь ужас и всю горечь ожидания смерти — смерти по собственной вине. Как я мог подойти так близко к его страшным ручищам? Внезапно я почувствовал прикосновение других рук — Мод тщетно пыталась оторвать от моего горла душившую меня лапу. Поняв, что это бесполезно, она отчаянно закричала, и у меня похолодело сердце. Мне был знаком этот душераздирающий крик, полный ужаса и отчаяния. Так кричали женщины, когда «Мартинес» шёл ко дну. Я уткнулась лицом ему в грудь и ничего не видела, но слышала, как Мод развернулась и быстро побежала по палубе. Всё происходило стремительно. Я ещё не потеряла сознание, и мне казалось, что проходит бесконечное количество времени, прежде чем я слышу её быстрые шаги. И в этот момент я почувствовал, как он весь обмяк подо мной. Воздух выходил из его лёгких, а грудь прогибалась под моим весом. Не знаю, было ли это из-за того, что он выдохнул, или из-за осознания своего растущего бессилия, но его горло задрожало от глубокого стона. Рука на моём горле расслабилась. Я вздохнул. Она снова дёрнулась и сжалась. Но даже его невероятная воля не могла преодолеть охватившее его бессилие. Его воля слабела. Он был без сознания. Моё лицо было прижато к груди Волка Ларсена, и я ничего не видел, но слышал, как Мод побежала куда-то по палубе. Всё произошло с молниеносной быстротой, но мне показалось, что прошла целая вечность. Я ещё не пришёл в себя Свет уже начал меркнуть, когда я услышал, как Мод бегом возвращается обратно, и в ту же секунду почувствовал, как тело Волка Ларсена подалось назад и обмякло. Из его груди, на которую я давил всем своим весом, с шумом вырывалось дыхание. Раздался сдавленный стон; был ли это крик бессилия или просто удушье — не знаю, но пальцы, вцепившиеся мне в горло, разжались. Я глотнул воздуха. Пальцы дрогнули и снова сжали моё горло. Но даже его чудовищная сила воли уже не могла противостоять упадку сил. Воля слабела. Ларсен терял сознание. Шаги Мод были совсем рядом, когда его рука в последний раз дрогнула и моё горло освободилось. Я перекатился на спину и, задыхаясь, заморгал от солнечного света. Мод была бледна, но сохраняла самообладание. Я сразу же посмотрел ей в лицо, и она взглянула на меня со смешанным чувством тревоги и облегчения. Я заметил у неё в руке тяжёлую дубинку для охоты на тюленей, и в этот момент она проследила за моим взглядом. Дубинка выпала из её руки, как будто её внезапно ужалили, и в тот же миг моё сердце наполнилось великой радостью. Воистину, она была моей женщиной, моей суженой, которая сражалась вместе со мной и за меня, как за пещерного человека, с которым она могла бы сразиться, в ней пробудилось всё первобытное, заставив забыть о культуре, о смягчающей цивилизации единственной жизни, которую она когда-либо знала. Шаги Мод звучали у меня над самым ухом. Пальцы Ларсена в последний раз сжали моё горло и разжались. Я откатился в сторону. Лежа на спине, я хватал ртом воздух и моргал от солнечного света, бившего мне прямо в лицо. Я отыскал глазами Мод; она была бледна, но внешне спокойна и смотрела на меня со смешанным чувством тревоги и облегчения. Я увидел у неё в руке тяжёлую охотничью дубинку. Заметив мой взгляд. Мод выронила дубинку, словно та жгла ей руку, а моё сердце наполнилось ликованием. Вот она — моя подруга, готовая сражаться вместе со мной и за меня, как сражались бок о бок со своими мужчинами женщины каменного века! Условности, которым она подчинялась всю жизнь, были забыты, и в ней властно заговорил голос инстинкта, не до конца заглушённый изнеживающим влиянием цивилизации.  «Дорогая моя!» — воскликнул я, с трудом поднимаясь на ноги.  В следующее мгновение она оказалась в моих объятиях и безудержно рыдала у меня на плече, пока я прижимал её к себе. Я смотрел на её каштановые волосы, в которых на солнце поблёскивали драгоценные камни, гораздо более ценные для меня, чем те, что хранятся в сундуках с сокровищами у королей. Я наклонил голову и нежно поцеловал её в волосы, так нежно, что она этого не почувствовала. В следующую секунду она оказалась в моих объятиях и безудержно рыдала, уткнувшись мне в плечо. Прижимая её к себе, я смотрел на её пышные каштановые волосы; они сверкали на солнце, словно драгоценные камни, и затмевали в моих глазах все сокровища земных царей. Я наклонился и нежно поцеловал их, так нежно, что она и не заметила.
Затем я взял себя в руки. В конце концов, она была всего лишь женщиной, которая плакала от облегчения, оказавшись в объятиях своего защитника или того, кому грозила опасность. Будь я её отцом или братом, ситуация была бы совсем иной. Кроме того, время и место были неподходящими, и я хотел заслужить право признаться ей в любви. Поэтому я снова нежно поцеловал её в макушку и почувствовал, как она отстраняется.  Но я тут же заставил себя трезво взглянуть на вещи. Естественно, что Мод, как истинная женщина, после пережитой опасности проливала слёзы облегчения в объятиях своего защитника, чья жизнь, в свою очередь, была под угрозой. Будь я ей отцом или братом, ничего бы не изменилось. К тому же сейчас было не время и не место для любовных признаний, и я хотел сначала заслужить право сказать ей о своей любви. Поэтому я лишь нежно поцеловал её в макушку, чувствуя, как она высвобождается из моих объятий.  «На этот раз это был настоящий приступ, — сказал я. — Ещё один удар, от которого он ослеп. Сначала он притворялся, и это его и погубило».
— Вот теперь приступ был настоящим, — сказал я. — После одного из таких приступов он и потерял зрение. Сегодня он сначала притворялся и, возможно, этим вызвал приступ.
Мод уже поправляла ему подушку.
Мод уже начала поправлять ему подушку.  «Нет, — сказал я, — пока нет. Теперь, когда он беспомощен, он таким и останется. С этого дня мы будем жить в каюте. Вольф Ларсен будет жить в трюме».  — Постойте, — сказал я. — Сейчас он беспомощен — и таким должен оставаться впредь. Теперь мы займём кают-компанию, а Волка Ларсена поместим в кубрик охотников. Я подхватил его под плечи и потащил к трапу. По моему знаку Мод принесла верёвку. Подложив её ему под плечи, я перевесил его через порог и спустил по ступенькам на пол. Я не мог поднять его и уложить на койку, но с помощью Мод я приподнял сначала его плечи и голову, затем всё тело, перевесил его через край и перекатил на нижнюю койку. Я взял его под мышки и потащил к трапу, а Мод по моей просьбе принесла верёвку. Обвязав его верёвкой под мышками, я спустил его по ступенькам в кубрик. У меня не было сил уложить его на койку, но с помощью Мод мне удалось сначала приподнять верхнюю часть его туловища, а потом закинуть на койку и ноги. Но это было ещё не всё. Я вспомнил о наручниках в его каюте, которые он предпочитал использовать на матросах вместо древних и неуклюжих корабельных кандалов. Поэтому, когда мы его оставили, он лежал в наручниках, скованный по рукам и ногам. Впервые за много дней я вздохнул свободно. Поднявшись на палубу, я почувствовал странную лёгкость, как будто с моих плеч сняли груз. Я также почувствовал, что мы с Мод стали ближе друг другу. И я задумался, чувствует ли она то же самое, пока мы шли по палубе бок о бок к тому месту, где в ножницах висела сломанная фок-мачта. Но этим нельзя было ограничиться. Я вспомнил, что у Волка Ларсена в каюте есть наручники, которыми он пользовался вместо старинных тяжёлых корабельных кандалов, когда нужно было заковать в них провинившегося матроса. Мы нашли эти наручники и сковали Ларсена по рукам и ногам. После этого я впервые за много дней вздохнул свободно. Выйдя на палубу, я испытал невероятное облегчение — у меня словно гора с плеч свалилась. Я также чувствовал, что всё пережитое нами сегодня ещё больше сблизило меня с Мод, и, направляясь вместе с ней к стреле, на которой теперь висела фок-мачта, мысленно спрашивал себя, чувствует ли Мод эту близость так же, как я. 
ГЛАВА XXXVII

ГЛАВА XXXVII
  Мы сразу же перебрались на борт «Призрака», заняли наши прежние каюты и стали готовить на камбузе. Заключение Вольфа Ларсена в тюрьму пришлось как нельзя кстати, потому что бабье лето в этих высоких широтах закончилось и началась дождливая и ветреная погода. Нам было очень комфортно, а недостающие паруса, к которым была подвешена фок-мачта, придавали шхуне деловой вид и обещали скорый отплытие.  Мы тут же перебрались на шхуну и заняли свои прежние каюты. Еду мы теперь готовили себе на камбузе. Волк Ларсен попал в заточение как нельзя кстати. В последние дни в этих широтах стояло, видно, бабье лето, и теперь оно внезапно закончилось, сменившись дождливой и ветреной погодой. Но мы на шхуне чувствовали себя вполне уютно, а стрела с подвешенной к ней фок-мачтой придавала всему деловой вид и вселяла в нас надежду на отплытие.  И теперь, когда мы поймали Вольфа Ларсена, как же мало нам было нужно! Как и в случае с его первым нападением, второе сопровождалось серьёзными последствиями. Мод сделала это открытие днём, когда пыталась накормить его. Он подал признаки жизни, и она заговорила с ним, но он не ответил. В тот момент он лежал на левом боку и явно испытывал боль. Беспокойным движением он повернул голову, освобождая левое ухо от подушки, к которой оно было прижато. Он сразу же услышал её и ответил, и она сразу же подошла ко мне. Теперь, когда нам удалось заковать Волка Ларсена в наручники, в этом уже не было необходимости. Второй припадок, как и первый, вызвал серьёзное нарушение жизненных функций. Мод обратила на это внимание, когда вечером пришла покормить нашего пленника. Он был в сознании, и она заговорила с ним, но не получила ответа. Он лежал на левом боку и, казалось, очень страдал от боли. Его левое ухо было прижато к подушке. Затем он беспокойно повернул голову вправо, и его левое ухо открылось. Только тут он услышал слова Мод, что-то ответил ей, а она бросилась ко мне, чтобы рассказать о своём наблюдении. Прижав подушку к его левому уху, я спросил, слышит ли он меня, но он никак не отреагировал. Я убрал подушку и повторил вопрос, и он сразу ответил, что слышит.  Прижав подушку к левому уху Ларсена, я спросил, слышит ли он меня, но ответа не последовало. Убрав подушку, я повторил свой вопрос, и он тут же ответил.  «Вы знаете, что оглохли на правое ухо?» — спросил я.  — А вы знаете, что оглохли на правое ухо? — спросил я.  «Да, — ответил он низким, сильным голосом, — и даже хуже. У меня поражена вся правая сторона». Кажется, он спит. Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. — Да, — ответил он тихо, но твёрдо. — Хуже того, у меня парализована вся правая сторона тела. Она словно уснула. Не могу пошевелить ни рукой, ни ногой.
— Опять притворяетесь? — сердито спросил я.
— Опять притворяетесь? — сердито спросил я.
 
     

===

...

 Читать  дальше  ...  

***

***

Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt

***

***

***

***

***