***
***
***
***
***
Прибавив к своей добыче кофейник и сковороду и прихватив из буфета кают-компании кое-какую посуду, я оставил Волка Ларсена на залитой солнцем палубе и спустился на берег. Мод всё ещё спала. Я раздул угли (мы ещё не обустроили зимнюю кухню) и довольно лихорадочно приготовил завтрак. Ближе к концу приготовления я услышал, как она ходит по хижине, приводя себя в порядок. Как только всё было готово и кофе был налит, дверь открылась и она вышла. Мод ещё спала. Кухню на зиму мы не успели построить, поэтому я поспешил разжечь костёр и принялся готовить завтрак. Я уже заканчивал, когда услышал, что Мод встала и ходит по хижине, приводя себя в порядок. Когда она появилась на пороге, у меня уже всё было готово, и я разливал кофе по чашкам. «Это несправедливо с твоей стороны», — было её приветствием. «Ты посягаешь на одну из моих прерогатив. Ты же знаешь, я согласилась, что готовить буду я, и...» — Это нечестно! — поприветствовала она меня. — Мы же договорились, что готовить буду я...
«Но только в этот раз», — взмолился я.
«Один раз не считается», — оправдывался я. — Если ты пообещаешь больше так не делать, — улыбнулась она. — Если, конечно, тебе не надоели мои жалкие попытки.
— Но пообещай, что это не повторится! — улыбнулась она. — Конечно, если тебе не надоела моя жалкая стряпня. К моему удовольствию, она ни разу не взглянула в сторону пляжа, и я продолжал подшучивать над ней с таким успехом, что она, сама того не замечая, пила кофе из фарфоровой чашки, ела жареную картошку и намазывала печенье джемом. Но это не могло продолжаться долго. Я увидел, как она удивилась. Она заметила фарфоровую тарелку, из которой ела. Она осмотрела завтрак, подмечая каждую деталь. Затем она посмотрела на меня, и её лицо медленно повернулось в сторону пляжа. К моему удовольствию. Мод ни разу не взглянула на берег, а я так удачно отвлекал её внимание своей болтовнёй, что она машинально ела сушёный картофель, который я размочил и поджарил на сковороде, прихлёбывала кофе из фарфоровой чашки и намазывала галеты джемом. Но долго это продолжаться не могло. Я увидел, как на её лице внезапно отразилось удивление. Фарфоровая тарелка, с которой она ела, бросилась ей в глаза. Она окинула взглядом всё, что было приготовлено к завтраку, её взгляд перебегал с предмета на предмет. Потом она посмотрела на меня и медленно повернулась к берегу. — Хамфри! — сказала она. — Хэмфри! — с трудом произнесла она. В её глазах вспыхнул прежний безымянный ужас. Невыразимый ужас снова, как и прежде, отразился в её глазах. — Это он? — дрожащим голосом спросила она. — Неужели... он?.. — упавшим голосом проговорила она. Я кивнул.
ГЛАВА XXXIIII
ГЛАВА XXXIIII
Мы весь день ждали, когда Волк Ларсен сойдёт на берег. Это было невыносимое время ожидания. То один, то другой из нас бросал выжидательные взгляды в сторону «Призрака». Но он не пришёл. Он даже не появился на палубе.
Весь день мы ждали, когда Волк Ларсен сойдёт на берег. Это были тревожные, мучительные часы. Мы с Мод поминутно бросали взгляды в сторону «Призрака». Но Волка Ларсена нигде не было видно. Он даже ни разу не показался на палубе. «Может, у него снова болит голова, — сказал я. — Я оставил его лежать на юте. Он может пролежать там всю ночь. Думаю, я пойду посмотрю».
— Верно, у него снова приступ головной боли, — сказал я. — Когда я уходил, он лежал на юте. Он может пролежать так всю ночь. Пойду посмотрю. Мод умоляюще посмотрела на меня. Она умоляюще посмотрела на меня. "Все в порядке", - заверил я ее. "Я возьму револьверы. Ты же знаешь, я собрал все оружие на борту". -- Не бойтесь ничего, -- заверил я ее. -- Я возьму с собой револьверы. Я ведь говорил вам, что забрал все оружие, какое только было на борту. «Но у него же есть руки, его ужасные, кошмарные руки!» — возразила она А потом она заплакала: «О, Хамфри, я боюсь его! Не уходи — пожалуйста, не уходи!» — А его руки! Его страшные, чудовищные руки! О, Хамфри, — воскликнула она, — я так его боюсь! Не уходи, пожалуйста, не уходи!
Она умоляюще положила свою руку на мою, и от этого у меня заколотилось сердце. На мгновение мне показалось, что моё сердце у меня в глазах. Милая и прекрасная женщина! И она была такой женщиной, такой притягательной и манящей, она была солнцем и росой для моей мужественности, она укореняла её и наполняла новой силой. Я хотел обнять её, как тогда, посреди тюленьего стада, но передумал и воздержался. Она с мольбой положила свою руку на мою, и моё сердце забилось. Думаю, в тот миг все мои чувства можно было прочесть в моих глазах. Милая, любимая моя! Как чисто по-женски уговаривала она меня и льнула ко мне!.. Она была для меня солнечным лучом и живительной росой, источником, из которого я черпал мужество и силы. Меня охватило непреодолимое желание обнять ее, как я уже однажды сделал посреди стаи котиков, но я сдержался. «Я не стану рисковать, — сказал я. — Я просто загляну за борт и посмотрю».— Я не буду рисковать, — сказал я. — Только загляну на палубу и посмотрю, что он там делает. Она крепко сжала мою руку и отпустила. Но место на палубе, где я оставил его лежать, было пусто. Он, очевидно, спустился вниз. Той ночью мы дежурили по очереди, и один из нас всё время спал, потому что никто не знал, что может сделать Волк Ларсен. Он был способен на всё. Она взволнованно сжала мою руку и отпустила её. Но на палубе, где я оставил Волка Ларсена, его не оказалось. Очевидно, он спустился в свою каюту. В ту ночь мы с Мод дежурили по очереди, потому что нельзя было предугадать, что может выкинуть Волк Ларсен. Он был способен на всё.
Мы ждали на следующий день, и ещё через день, но он так и не появился. Мы ждали день, другой, но Ларсен не появлялся. «Эти его головные боли, эти приступы, — сказала Мод на четвёртый день. — Может быть, он болен, очень болен. Может быть, он умер».
— Эти головные боли... приступы... — сказала Мод на четвёртый день. — Может быть, он болен, тяжело болен. Может быть, он умер. «Или умирает», — добавила она, подождав, пока я заговорю. Она ждала моего ответа, но я молчал, и она сказала: — Или умирает... — Тем лучше, — ответил я. — Тем лучше, — повторил я. — Но подумай, Хэмфри, о другом человеке в его последний одинокий час. Ведь он тоже человек. И умирает совсем один. — Возможно, — предположил я. — Очень возможно... — проворчал я. — Да, возможно, — согласилась она. — Но мы не знаем. Было бы ужасно, если бы это было так. Я бы никогда себе этого не простила. Мы должны что-то сделать.
— Да, возможно, — продолжила она. — Конечно, мы ничего не знаем наверняка. Но если он действительно умирает, ужасно бросать его вот так. Я бы никогда себе этого не простила. Мы должны что-то сделать. «Может быть», — снова предположил я. Я ждал, про себя улыбаясь тому, что в ней пробудилась забота о Вольфе Ларсене, единственном существе на свете. Где же была её забота обо мне, подумал я, обо мне, которого она боялась даже увидеть на борту?
— Да, возможно, — повторил я. Я ждал, улыбаясь про себя, и думал: как Это по-женски — беспокоиться даже о Волке Ларсене. Куда делось её беспокойство обо мне! А ведь совсем недавно она так испугалась, когда я только хотел выглянуть на палубу.
Она была слишком проницательна, чтобы не заметить, что я молчу. И она была так же прямолинейна, как и проницательна.
Мод разгадала смысл моего молчания — она была достаточно умна и чутка. А её прямота равнялась её уму. «Ты должен подняться на борт, Хамфри, и всё выяснить, — сказала она. — И если ты хочешь посмеяться надо мной, я даю тебе своё согласие и прощаю тебя».
— Ты должен подняться на борт, Хамфри, и узнать, в чём дело, — сказала она. — А если тебе хочется посмеяться надо мной, что ж, ты имеешь на это право. Я заранее прощаю тебя.
Я послушно поднялся и пошёл по берегу. Я послушно встал и направился к берегу. «Будь осторожен», — крикнула она мне вслед. — Только будь осторожен! — крикнула она мне вслед. Я помахал ей рукой с бака и спустился на палубу. Пройдя на корму, я направился к трапу, ведущему в каюту, и ограничился тем, что окликнул находившихся внизу. Вольф Ларсен ответил, и, когда он начал подниматься по трапу, я взвёл курок своего револьвера. Я открыто демонстрировал это во время нашего разговора, но он не обращал на это внимания. Внешне он был таким же, как и в нашу последнюю встречу, но был угрюм и молчалив. На самом деле те несколько слов, которыми мы обменялись, едва ли можно было назвать разговором. Я не спрашивал, почему он не сошел на берег, а он не спрашивал, почему я не поднялся на борт. Он сказал, что с его головой все в порядке, и я, не вдаваясь в дальнейшие расспросы, оставил его. Я помахал ей рукой с полубака и спрыгнул на палубу. Подойдя к трапу, ведущему в кают-компанию, я окликнул Волка Ларсена. Он ответил мне. Когда он начал подниматься по трапу, я взвёл курок револьвера и всё время, пока мы разговаривали, открыто держал револьвер в руке, но Ларсен не обращал на это никакого внимания. Внешне он не изменился за эти дни, но был мрачен и молчалив. Вряд ли можно назвать беседой те несколько слов, которыми мы обменялись. Я не спросил его, почему он не сходит на берег, а он не спросил, почему я не появляюсь на шхуне. Он сказал, что головная боль прошла, и я, не вступая в дальнейшие разговоры, ушёл. Мод с явным облегчением выслушала мой отчёт, и вид дыма Когда на камбузе поднялся дым, она повеселела. На следующий день и ещё через день мы видели поднимающийся над камбузом дым и иногда замечали его на юте. Но это было всё. Он не пытался сойти на берег. Мы это знали, потому что по-прежнему несли ночную вахту. Мы ждали, что он что-нибудь сделает, так сказать, покажет себя, и его бездействие озадачивало и беспокоило нас. Мод выслушала моё сообщение и облегчённо вздохнула, а когда над камбузом показался дымок, это, видимо, окончательно её успокоило. Дымок вился над камбузом и в последующие дни, а иногда на юте ненадолго появлялся и сам Волк Ларсен. Но на этом всё и заканчивалось. Он не предпринимал попыток сойти на берег — нам это было известно, так как мы следили за ним и продолжали дежурить по ночам. Мы ждали, что он что-нибудь предпримет, так сказать, откроет свою игру. Его бездействие сбивало нас с толку и вызывало тревогу. Так прошла неделя. Мы не интересовались ничем, кроме Вольфа Ларсена, и его присутствие тяготило нас, не давая заниматься тем, что мы планировали. Так прошла неделя. Все наши мысли теперь были сосредоточены на Волке Ларсене. Его присутствие угнетало нас и мешало заниматься обычными делами. Но в конце недели над камбузом перестал подниматься дым, и он больше не появлялся на юте. Я видел, что Мод снова становится беспокойной, хотя она робко — и даже, как мне кажется, гордо — воздерживалась от повторения своей просьбы. В конце концов, какое ей было дело до чужих осуждений? Она была божественно альтруистична, и она была женщиной. Кроме того, я и сам чувствовал боль при мысли о том, что этот человек, которого я пытался убить, умирает в одиночестве рядом со своими собратьями. Он был прав. Кодекс моей группы был сильнее меня. Тот факт, что у него были руки, ноги и тело, похожее на моё, был аргументом, который я не мог игнорировать. Но к концу недели над камбузом перестал виться дымок, и Волк Ларсен больше не появлялся на юте. Я видел, что Мод снова начинает беспокоиться, но из робости, а может быть, и из гордости не повторяет свою просьбу. А в чём, собственно, я мог её упрекнуть? Она была женщиной и к тому же глубоко альтруистичной натурой. Признаться, мне и самому было не по себе от мысли, что этот человек, которого я пытался убить, возможно, умирает здесь, рядом с нами, брошенный всеми. Он оказался прав. Нравственные принципы, привитые мне в моём кругу, оказались сильнее меня. То, что у него такие же руки и ноги, как у меня, и тело в чём-то похоже на моё, налагало на меня обязательства, которыми я не мог пренебречь. Поэтому я не стал ждать, пока Мод пошлёт меня во второй раз. Я обнаружил, что нам не хватает сгущённого молока и мармелада, и объявил, что отправляюсь за ними на борт. Я видел, что она колеблется. Она даже пробормотала, что это не самое необходимое и что моя поездка за ними может быть нецелесообразной. И как она следила за тем, что я молчу, так теперь она следила за тем, что я говорю, и знала, что я поднимаюсь на борт не из-за сгущённого молока и джема, а из-за неё и её беспокойства, которое, как она знала, ей не удалось скрыть. Поэтому я не стал ждать, пока Мод снова отправит меня на шхуну. «У нас осталось мало сгущённого молока и джема, — заявил я, — нужно подняться на борт». Я видел, что Мод колеблется. Она даже пробормотала, что всё это нам не так уж и нужно и что мне незачем туда идти. Однако, как и раньше, она сумела разгадать, что скрывается за моим молчанием, и теперь сразу поняла истинный смысл моих слов, поняла, что я иду туда не за молоком и джемом, а ради неё, иду, чтобы избавить её от беспокойства, которое она не смогла от меня скрыть. Поднявшись на ют, я снял обувь и бесшумно направился на корму в одних носках. На этот раз я не стал звать его с верхней площадки трапа. Осторожно спустившись, я обнаружил, что в каюте никого нет. Дверь в его каюту была закрыта. Сначала я хотел постучать, но потом вспомнил о своём мнимом поручении и решил его выполнить. Стараясь не шуметь, я поднял люк в полу и отставил его в сторону. Судовой коек, как и провизию, хранили в лазарете, и я воспользовался возможностью пополнить запас нижнего белья. Поднявшись на борт, я снял башмаки и в одних носках бесшумно прокрался на корму. На этот раз я не стал окликать Волка Ларсена. Осторожно спустившись по трапу, я обнаружил, что в кают-компании никого нет. Дверь в каюту капитана была закрыта. Я уже хотел постучать, но передумал и решил сначала заняться тем, ради чего я сюда пришёл. Стараясь не шуметь, я поднял крышку люка и отставил её в сторону. Товары из судовой лавки находились в той же кладовой, и мне захотелось заодно запастись бельём. Выйдя из лазарета, я услышал звуки, доносившиеся из комнаты Вольфа Ларсена. Я присел на корточки и прислушался. Дверная ручка загрохотала. Инстинктивно, украдкой я отступил за стол, достал револьвер и взвёл курок. Дверь распахнулась, и он вошёл. Никогда ещё я не видел такого глубокого отчаяния, как на его лице — лице Вольфа Ларсена, бойца, сильного человека, неукротимого. Словно женщина, заламывающая руки, он поднял сжатые кулаки и застонал. Один кулак разжался, и открытая ладонь провела по глазам, словно смахивая паутину. Когда я выбрался из кладовой, в каюте Волка Ларсена послышался шум. Я замер и прислушался. Звякнула дверная ручка. Я инстинктивно отпрянул в сторону. Спрятавшись за столом, я выхватил револьвер и взвёл курок. Дверь распахнулась, и на пороге появился Волк Ларсен. Никогда ещё я не видел такого отчаяния на его лице — на лице сильного, неукротимого Волка Ларсена. Он стонал, как женщина, и потрясал сжатыми кулаками над головой. Потом провёл ладонью по глазам, словно смахивая невидимую паутину. «Боже! Боже! — простонал он, и его сжатые кулаки снова взметнулись вверх в бесконечном отчаянии, от которого у него перехватило дыхание. — Господи, господи! — хрипло простонал он и в безмерном отчаянии снова затряс кулаками. Это было ужасно. Я вся дрожала и чувствовала, как по спине бегут мурашки, а на лбу выступает пот. Конечно, в этом мире мало что может быть ужаснее, чем вид сильного человека в момент, когда он совершенно беспомощен и сломлен. Это было страшно. Я задрожал, по спине побежали мурашки, а на лбу выступил холодный пот. Вряд ли на свете есть зрелище более ужасное, чем вид сильного человека в момент крайней слабости и упадка духа. Но Вольф Ларсен взял себя в руки, проявив свою удивительную силу воли. И это было непросто. Всё его тело дрожало от напряжения. Он был похож на человека, которого вот-вот хватит удар. Его лицо пыталось успокоиться, корчась и извиваясь от напряжения, пока он снова не сорвался. Сжатые кулаки снова взметнулись вверх, и он застонал. Он пару раз вдохнул и всхлипнул. Затем ему это удалось. Я мог бы принять его за прежнего Волка Ларсена, но всё же в его движениях сквозила какая-то слабость и нерешительность. Он направился к выходу и шагнул вперёд, как я привык его видеть, но и в его походке чувствовались слабость и нерешительность. Однако Волк Ларсен огромным усилием воли взял себя в руки. Поистине это стоило ему колоссальных усилий. Всё его тело сотрясалось от напряжения. Казалось, его вот-вот хватит удар. Его лицо страшно исказилось — было видно, что он пытается совладать с собой. Потом силы снова покинули его. Он снова поднял сжатые кулаки над головой, застонал, судорожно вздохнул раз, другой, и из груди его вырвались рыдания. Наконец ему удалось взять себя в руки. Я снова увидел прежнего Волка Ларсена, хотя в его движениях все еще сквозили слабость и нерешительность. Энергично, как всегда, он шагнул к трапу, но все же в его походке чувствовались слабость и нерешительность. Теперь я боялся за себя. Прямо у него на пути лежала открытая ловушка, и, обнаружив ее, он тут же обнаружит и меня. Я злился на себя за то, что оказался в таком трусливом положении, скорчившись на полу. Ещё было время. Я быстро поднялся на ноги и, сам не осознавая того, принял вызывающую позу. Он не обратил на меня внимания. Не заметил и открытую ловушку. Прежде чем я успел оценить ситуацию или что-то предпринять, он угодил прямо в ловушку. Одна его нога уже была в проёме, а другая — на грани подъёма. Но когда нога, опускавшаяся на пол, не встретила твёрдого покрытия и ощутила пустоту под собой, именно старый Волк Ларсен и его тигриные мускулы заставили падающее тело перепрыгнуть через проём прямо во время падения, так что он ударился Он лежал на полу, раскинув руки, на груди и животе. В следующее мгновение он подтянул ноги и перекатился в сторону. Но он перекатился прямо на мой джемпер и нижнее белье, а также на люк. Признаться, тут я испугался — незакрытый люк находился как раз у него на пути и выдавал мое присутствие. Но в то же время мне стало досадно, что он может застать меня в такой трусливой позе — скорчившимся за столом, — и я решил, пока не поздно, предстать перед ним, что я тут же и сделал, неосознанно приняв вызывающую позу. Но Волк Ларсен не замечал ни меня, ни открытого люка. Прежде чем я успел понять, в чем дело, и что-то предпринять, он уже занес ногу над люком и был готов шагнуть в пустоту. Однако, не ощутив под ногой твёрдой опоры, он мгновенно преобразился. Да, это был уже прежний Волк Ларсен. Вторая нога ещё не успела оторваться от пола, как он одним мощным прыжком перебросил своё начавшее падать тело через люк. Широко раскинув руки, он плашмя — грудью и животом — упал на пол по ту сторону люка и тут же, подтянув ноги, откатился в сторону, прямо в Он увидел сложенные мной у крышки люка продукты и белье. На его лице отразилось полное понимание. Но прежде чем я успел догадаться, что он понял, он опустил крышку люка на место, закрыв лазарет. Тогда я понял. Он думал, что я внутри. К тому же он был слеп, как летучая мышь. Я наблюдал за ним, стараясь дышать как можно тише, чтобы он меня не услышал. Он быстро направился в свою каюту. Я увидела, как его рука не дотянулась до дверной ручки на дюйм, как он быстро нащупал её и повернул. Это был мой шанс. Я на цыпочках прошла через каюту и поднялась по лестнице. Он вернулся, волоча за собой тяжёлый сундук, который поставил на люк. Не удовлетворившись этим, он принёс второй сундук и поставил его на первый. Затем он собрал джем и нижнее бельё и положил их на стол. Когда он начал подниматься по трапу, я отступил и бесшумно перекатился на крышу кабины. По его лицу я понял, что он все понял. Но прежде чем я успел что-то сообразить, он уже опустил крышку люка. И тут я наконец все понял. Он думал, что поймал меня в кладовой. Он был слеп — слеп, как летучая мышь! Я следил за ним, затаив дыхание, боясь, что он меня услышит. Он быстро подошёл к своей каюте. Я видел, что он не сразу нащупал дверную ручку. Нужно было воспользоваться случаем, и я быстро, на цыпочках, проскользнул через кают-компанию и поднялся по трапу. Ларсен вернулся, волоча за собой тяжёлый морской сундук, и поставил его на крышку люка. Не удовлетворившись этим, он притащил второй сундук и поставил его на первый. Затем он поднял с пола мой джем и бельё и положил их на стол. Когда он направился к трапу, я отошёл в сторону и тихонько перебрался через палубу рубки. Он отодвинул трап и облокотился на него, не выходя из коридора. Он стоял, устремив взгляд в сторону носа шхуны, или, скорее, в одну точку, потому что его глаза были неподвижны и не моргали. Я был всего в пяти футах от него, прямо в поле его зрения. Это было жутко. Я чувствовал себя призраком, несмотря на свою невидимость. Я помахал рукой туда-сюда, конечно, безрезультатно; но Когда движущаяся тень упала на его лицо, я сразу понял, что он восприимчив к этому впечатлению. Его лицо стало более напряжённым и сосредоточенным, пока он пытался проанализировать и определить это впечатление. Он знал, что отреагировал на что-то извне, что его чувствительность была затронута чем-то, что изменилось в его окружении; но что именно это было, он не мог понять. Я перестал махать рукой, и тень перестала двигаться. Он медленно двигал головой из стороны в сторону и поворачивался то в одну, то в другую сторону, то на солнце, то в тени, словно ощупывая тень, проверяя её на ощупь. Ларсен остановился на трапе, опираясь руками на раздвижную дверцу. Он стоял неподвижно и пристально, не мигая, смотрел куда-то в одну точку. Я находился прямо перед ним, в пяти футах, не больше. Мне стало жутко. Я чувствовал себя каким-то призраком-невидимкой. Я помахал рукой, но не привлёк его внимания. Однако, когда тень от моей руки упала на его лицо, я сразу понял, что он это почувствовал. Его лицо напряглось; он явно пытался понять и проанализировать внезапно возникшее ощущение. Он понимал, что это какое-то воздействие извне, какое-то изменение в окружающей среде, воспринятое его органами чувств. Я замер с поднятой рукой; тень остановилась. Ларсен начал медленно поворачивать голову то в одну сторону, то в другую, наклонять и поднимать её, заставляя тень двигаться по его лицу и проверяя свои ощущения. Я тоже был занят: пытался понять, как он узнал о существовании такой неосязаемой вещи, как тень. Если бы пострадали только его глазные яблоки или если бы его зрительный нерв не был полностью разрушен, объяснение было бы простым. В противном случае я мог прийти только к одному выводу: чувствительная кожа распознавала разницу температур между тенью и солнечным светом. Или, возможно, — кто знает? — это было то самое легендарное шестое чувство, которое подсказывало ему, что какой-то предмет находится рядом. Я наблюдал за ним и, в свою очередь, был поглощён желанием выяснить, каким образом ему удаётся ощущать такую невесомую вещь, как тень. Если бы у него были повреждены только глазные яблоки или зрительные нервы были поражены не полностью, всё было бы просто. Но он явно был слеп. Значит, он ощущал разницу в температуре, когда тень падала на его лицо. Или — кто знает — это было пресловутое шестое чувство, сообщавшее ему о присутствии постороннего предмета?
Перестав пытаться определить источник тени, он вышел на палубу и направился вперёд с поразившей меня быстротой и уверенностью. И всё же в его походке чувствовалась слабость слепого. Теперь я знал, что это такое. Отказавшись, по-видимому, от попыток определить, откуда падает тень, он поднялся на палубу и направился на бак поразительно уверенно и быстро. И все же было заметно, что он идет вслепую. Теперь я это ясно видел.
К моему забавному огорчению, он нашел мои ботинки на баке и принес их с собой на камбуз. Я смотрел, как он разводит огонь и готовит себе еду; потом я прокрался в каюту за своим мармеладом и нижним бельём, проскользнул мимо камбуза и спустился на берег, чтобы доложить о случившемся босиком. Он нашёл на палубе мои башмаки и унёс их с собой на камбуз: мне было и смешно, и досадно. Я ещё остался посмотреть, как он разводит огонь и варит себе еду. Затем он снова прокрался в кают-компанию, забрал джем и бельё, проскользнул мимо камбуза, спустился на берег и босиком отправился к Мод, чтобы рассказать о своей вылазке.
ГЛАВА XXXIV
ГЛАВА XXXIV
«Как жаль, что «Призрак» лишился мачт. А ведь мы могли бы уплыть на нём. Как думаешь, Хэмфри?» Какое несчастье, что «Призрак» лишился мачт. А ведь мы могли бы уплыть на нём отсюда. Как думаешь, Хэмфри? Я взволнованно вскочил на ноги. Я взволнованно вскочил на ноги. — Интересно, интересно, — повторял я, расхаживая взад-вперёд. — Надо подумать, надо подумать! — воскликнул я и зашагал взад-вперёд.
Глаза Мод сияли от предвкушения, пока она следила за мной. Она так верила в меня! И эта мысль придавала мне сил. Я вспомнил слова Мишле: «Для мужчины женщина — то же, что земля для её легендарного сына; ему достаточно упасть и прижаться губами к её груди, и он снова обретает силу». Впервые я осознал удивительную правду его слов. Да, я жил ими. Мод была для меня всем этим — неиссякаемым источником силы и мужества. Мне достаточно было взглянуть на неё или подумать о ней, чтобы снова обрести силу. Глаза Мод расширились, она с надеждой смотрела на меня. Она так верила в меня! Эта мысль придавала мне сил. Я вспомнил слова Мишле: «Для мужчины женщина — то же, чем была Земля для своего легендарного сына: стоило ему пасть ниц и прикоснуться губами к её груди, как к нему возвращались силы». Только теперь я по-настоящему понял глубокий смысл этих слов. Нет, мало сказать «понял» — я ощутил это всем своим существом. Мод была для меня тем, о чём говорил Мишле: неиссякаемым источником силы и мужества. Взглянуть на нее, подумать о ней было для меня достаточно, чтобы почувствовать новый прилив сил. "Это можно сделать, это можно сделать", - думал я и утверждал вслух. "What men have done, I can do; and if they have never done this before, still I can do it." -- Надо попытаться, надо попытаться, -- рассуждал я вслух. -- То, что делали другие, могу сделать и я. А если даже никто этого раньше не делал, все равно я сделаю. — Что? Ради всего святого, — потребовала Мод. — Будьте милосердны. Что вы можете сделать?
— Что именно? Ради бога, не томите меня, — потребовала Мод. — Что вы можете сделать?
— Мы можем это сделать, — поправил я. — Ну, ничего особенного, просто вернуть мачты на «Призрака» и уплыть.— — Не я, а мы, — поправился я. — Как что? Ясно — установить на «Призраке» мачты и уплыть отсюда. — Хэмфри! — воскликнула она. — Хэмфри! — воскликнула она. И я так гордился своей идеей, словно она уже была воплощена в жизнь. Я так гордился своим замыслом, словно уже воплотил его в жизнь. "Но как это возможно сделать?" спросила она. -- Но как же это осуществить? -- спросила она. "Я не знаю", - был мой ответ. "Я знаю только, что в эти дни я способен на все". -- Пока не знаю, -- сказал я. -- Знаю только одно -- я сейчас способен совершить все, что захочу. Я гордо улыбнулся ей - слишком гордо, потому что она опустила глаза и на мгновение замолчала. Я гордо улыбнулся ей, должно быть, слишком гордо, потому что она опустила глаза и некоторое время молчала. «Но ведь есть ещё капитан Ларсен», — возразила она. — Но вы забываете, что есть ещё капитан Ларсен, — сказала она. «Слепой и беспомощный», — быстро ответил я, отмахнувшись от него, как от назойливой мухи. — Слепой и беспомощный! -- не задумываясь, отвечал я, отметая его в сторону, как нечто совсем несущественное. "Но эти его ужасные руки! Ты знаешь, как он перепрыгнул через отверстие лазарета". -- А его страшные руки! А как он прыгнул через люк -- вы же сами рассказывали! "И ты также знаешь, как я крался и избегал его", - весело возразил я. — Но я ещё рассказывал о том, как мне удалось выбраться из кают-компании и сбежать от него, — весело возразил я. — И потерял свои ботинки. — Босиком, без башмаков! — Вряд ли они смогли бы убежать от Вольфа Ларсена без моих ног внутри. — Ну да, башмакам не удалось бы сбежать от него без помощи моих ног! Мы оба рассмеялись, а затем всерьёз взялись за разработку плана, согласно которому мы должны были поднять паруса «Призрака» и вернуться в реальный мир. Я смутно помнил физику, которую изучал в школе, а за последние несколько месяцев приобрёл практический опыт в механике. Однако должен сказать, что, когда мы спустились на «Призрак», чтобы подробнее изучить стоящую перед нами задачу, вид огромных мачт, лежащих в воде, почти Это меня обескуражило. С чего нам было начать? Если бы там была хоть одна мачта, к которой можно было бы прикрепить блоки и тали! Но там ничего не было. Это напомнило мне о том, как можно поднять себя за шнурки ботинок. Я понимал принцип работы рычагов, но где мне было взять точку опоры?
Мы рассмеялись, а потом уже всерьёз обсудили план установки мачт на «Призраке» и возвращения в цивилизованный мир. Со школьной скамьи у меня сохранились кое-какие, правда довольно смутные, познания в области физики, а за последние месяцы я приобрел некоторый практический опыт в использовании механических приспособлений для подъема тяжестей. Однако, когда мы подошли к «Призраку», чтобы как следует его осмотреть, один вид этих огромных мачт, покачивающихся на волнах, признаюсь, чуть не поверг меня в отчаяние. С чего начать? Если бы хоть одна мачта устояла, мы могли бы прикрепить к ней блоки. Но ведь нет. У меня было такое ощущение, будто я задумал поднять себя за волосы. Я понимал принцип действия рычага, но где же была точка опоры? Там была грот-мачта диаметром пятнадцать дюймов, которая теперь Носовая часть, по-прежнему длиной в шестьдесят пять футов, весила, как я прикинул, не меньше трёх тысяч фунтов. А затем появилась фок-мачта, более толстая и, несомненно, весившая тридцать пятьсот фунтов. С чего мне начать? Мод молча стояла рядом со мной, пока я обдумывал устройство, известное среди моряков как «ножницы». Но хотя оно и было известно морякам, я изобрёл его там, на острове Эндевор. Перекрестив и закрепив концы двух рангоутных деревьев, а затем подняв их в воздух в форме перевёрнутой буквы «V», я смог получить точку над палубой, к которой можно было прикрепить подъёмный трос. К этому подъёмному тросу я мог при необходимости прикрепить второй подъёмный трос. А ещё был брашпиль!
Грот-мачта была длиной в шестьдесят — шестьдесят пять футов, а у основания, там, где она сломалась, имела пятнадцать дюймов в диаметре. По моим приблизительным подсчётам, она весила никак не меньше трёх тысяч фунтов. Фок-мачта была ещё толще и весила верных три с половиной тысячи фунтов. Как же подступиться к этому делу? Мод молча стояла рядом со мной, а я уже придумывал приспособление, которое моряки называют «временной стрелой». Хотя стрела была давно известна морякам, я изобрел ее заново на Острове Усилий. Связав концы двух стеньг, подняв их и закрепив на палубе наподобие перевернутой буквы «V», а затем привязав к ним блок, я получил необходимую точку опоры. А к первому блоку при необходимости можно было присоединить и второй. Кроме того, в нашем распоряжении был брашпиль! Мод увидела, что я нашел решение, и ее взгляд потеплел от сочувствия. Мод увидела, что я уже нашёл решение, и с одобрением посмотрела на меня. «Что ты собираешься делать?» — спросила она. — Что ты собираешься делать? — спросила она. «Убрать эту снасть», — ответил я, указывая на запутавшиеся в воде обломки. — Обрубить снасти! — ответил я, указывая на перепутавшиеся снасти, свисавшие за бортом. Ах, эта решительность, само звучание этих слов так приятно для моих ушей. «Проведите эту лотерею!» Представьте себе эту солёную фразу на устах Хамфри Ван Вейдена, каким он был несколько месяцев назад! Мне самому понравились эти слова — такие звучные и решительные. «Обрубить снасти!» Кто бы мог подумать полгода назад, что Хэмфри Ван-Вейден произнесет такую по-настоящему матросскую фразу! Должно быть, в моей позе и голосе было что-то мелодраматичное, потому что Мод улыбнулась. Она тонко чувствовала смешное и во всем безошибочно находила и ощущала притворство, фальшь и подтекст. Именно это придавало её собственным работам уравновешенность и глубину и делало её значимой для мира. Серьёзный критик, обладающий чувством юмора и даром выражения, неизбежно будет услышан миром. И она была услышана. Её чувство юмора на самом деле было художественным чутьём, позволяющим соблюдать пропорции. Вероятно, в моём голосе и позе было что-то мелодраматичное, потому что Мод улыбнулась. Она мгновенно подмечала всё нелепое и смешное, безошибочно улавливала малейший оттенок фальши, преувеличения или хвастовства. Это находило отражение и в её творчестве, придавая ему особую ценность. Серьёзный критик, обладающий чувством юмора и даром слова, всегда заставит себя слушать. И она умела это делать. Её способность подмечать смешное была не чем иным, как свойственным любому художнику чувством меры. «Я уверена, что уже где-то слышала это выражение, в книгах», — радостно пробормотала она. — Я припоминаю это выражение, оно попадалось мне в книгах, — с улыбкой обронила она. У меня самого было развито чувство меры, и я тут же рухнул, превратившись из властного повелителя материи в смиренного и растерянного человека, что было, мягко говоря, очень жалко. Но чувство меры было развито и у меня, и я смутился. Вид у гордого повелителя стихий в эту минуту, вероятно, был самый жалкий. Она тут же протянула мне руку. Мод живо протянула мне руку. — Мне так жаль, — сказала она. — Не обижайтесь! — сказала она. — Не за что, — сглотнул я. — Мне это даже на пользу. Во мне слишком много от школьника. Но это всё не то и не другое. Что нам нужно сделать, так это в буквальном смысле выиграть в лотерею. Если вы поплывёте со мной на лодке, мы приступим к работе и всё уладим. — Нет, вы правы, — не без труда выдавил я. — Это хороший урок. Во мне слишком много мальчишеского. Но это всё пустяки. А вот снасти нам всё же придётся обрубить. Если вы сядете со мной в шлюпку, мы подойдём к шхуне и попытаемся распутать этот клубок. «Когда марсовые чинят такелаж, зажав в зубах абордажные ножи», — процитировала она мне, и до конца дня мы веселились, вспоминая об этом. — «Нож в зубы — и марсовые лезут снасти обрубать», — процитировала Мод, и до конца дня мы весело трудились. Её задача состояла в том, чтобы удерживать лодку на месте, пока я распутывал клубок. А это был настоящий клубок: фалы, шкоты, гики, ванты, ванты-шкоты, стаксели, шкоты — всё это мотало туда-сюда, переплетало и завязывало узлами море. Я разрезал не больше, чем было нужно, и, пока я продевал длинные канаты под гики и мачты и обматывал их вокруг них, пока я разматывал фалы и шкоты, пока я сматывал канаты в шлюпке и разматывал их, чтобы продеть через очередной узел в бухте, я промок до нитки. Её задача заключалась в том, чтобы удерживать шлюпку на месте, пока я возился с запутавшимися снастями. И что там только творилось! Фалы, ванты, шкоты, ниралы, леера, штаги — всё это полоскалось в воде, и волны всё больше и больше переплетались и запутывались в них. Я старался рубить не больше, чем было необходимо, и мне приходилось то протаскивать длинные концы между гиками и мачтами, то отвязывать фалы и ванты и укладывать их бухтой на дно лодки, то, наоборот, разматывать их, чтобы пропустить через обнаруженный узел. От этой работы я скоро промок до нитки. Паруса действительно нужно было подрезать, а брезент, отяжелевший от воды, сильно мешал мне. Но до наступления темноты мне удалось разложить всё это на берегу, чтобы оно высохло. Мы оба очень устали, когда закончили работу и сели ужинать. Но мы хорошо потрудились, хотя на первый взгляд результат казался незначительным. Паруса тоже пришлось кое-где разрезать. Я с огромным трудом справлялся с тяжелой промокшей парусиной, но все же до наступления ночи сумел вытащить все паруса из воды и разложить их на берегу для просушки. Когда пришло время заканчивать работу и идти ужинать, мы с Мод уже совсем выбились из сил, но успели сделать немало, хотя внешне это было незаметно. На следующее утро, заручившись помощью Мод, я спустился в трюм «Призрака», чтобы очистить степсы от шпор мачт. Не успели мы приступить к работе, как на стук моего топора и молотка явился Волк Ларсен. На следующее утро мы спустились в трюм шхуны, чтобы очистить степсы от шпор мачт. Мод очень ловко помогала мне. Но едва мы приступили к делу, как на стук моего топора явился Волк Ларсен. «Эй, внизу!» — крикнул он, спустившись в открытый люк. — Эй, там, в трюме! — донеслось до нас с палубы через открытый люк. При звуке его голоса Мод инстинктивно придвинулась ко мне, словно ища защиты, и, пока мы с Ларсеном переговаривались, стояла рядом, держа меня за руку. «Привет с палубы, — ответил я. — Доброе утро». — Эй, там, на палубе! — крикнул я в ответ. — Доброе утро! — Что ты там делаешь? — спросил он. — Пытаешься потопить мой корабль? — Что ты делаешь в трюме? — спросил Волк Ларсен. — Хочешь затопить мою шхуну? «Наоборот, я её ремонтирую», — был мой ответ. — Напротив, я хочу привести её в порядок, — ответил я. — Но что, чёрт возьми, ты там чинишь? — В его голосе слышалось недоумение. — Какого дьявола ты там приводишь в порядок? — озадаченно спросил он. — Ну, я готовлю всё к замене вант, — легко ответил я, как будто это был самый простой проект на свете. — Готовлю кое-что для установки мачт, — пояснил я как ни в чём не бывало, словно установка мачт была для меня сущим пустяком. «Кажется, ты наконец-то встал на ноги, Хэмп», — услышали мы его голос, после чего он некоторое время молчал. — Похоже, ты и впрямь твёрдо встал на ноги, Хэмп! — услышали мы его голос, после чего он некоторое время молчал. - Но я говорю, Хэмп, - крикнул он вниз. "You can't do it." -- Но послушайте, Хэмп, -- окликнул он меня снова. -- Вы не можете этого сделать. "О, да, я могу", - возразил я. "Я делаю это сейчас". -- Почему же не могу? -- возразил я. -- Не только могу, но уже делаю. «Но это мой корабль, моя личная собственность. Что, если я запрещу тебе?»« — Но это моя шхуна, моя частная собственность. Что, если я вам не разрешу?» «Ты забываешь, — ответил я. — Ты больше не самая крупная частица брожения. Когда-то ты могла поглотить меня, как ты изволила выразиться; но брожение ослабло, и теперь я могу поглотить тебя». Дрожжи зачерствели. — Вы забываете, — возразил я, — что вы уже не самый большой кусок закваски. Это было раньше, тогда вы могли, по вашему выражению, сожрать меня. Но за последнее время вы уменьшились в размерах, и теперь я могу сожрать вас. Закваска перестоялась.
Он коротко и неприятно рассмеялся. — Я вижу, вы используете мою философию против меня. Но не совершайте ошибку, недооценивая меня. For your own good I warn you." Он рассмеялся резким, неприятным смехом. -- Ловко вы обратили против меня мою философиюНо смотрите, не ошибитесь, недооценив меня. Предупреждаю вас для вашего же блага! - С каких это пор ты стал филантропом? Я задал вопрос. "Признаться, теперь, предупреждал меня для моего же блага, что вы не очень последовательны. — С каких это пор вы стали филантропом? — осведомился я. — Согласитесь, что, предупреждая меня ради моего же блага, вы проявляете непоследовательность. Он проигнорировал мой сарказм и сказал: «А что, если я сейчас закрою люк? Вам не удастся одурачить меня, как в лазарете». Он как будто не заметил моего сарказма и сказал: — А что, если я возьму и захлопну люк? На этот раз вам меня не провести, как в тот раз, в кладовой. «Вольф Ларсен, — строго сказал я, впервые обратившись к нему по имени, — я не могу застрелить беспомощного, не оказывающего сопротивления человека. Ты доказал это, и я доволен так же, как и ты. Но я предупреждаю тебя, и не столько ради твоего блага, сколько ради своего, что я застрелю тебя, как только ты попытаешься совершить враждебный акт». Я могу застрелить тебя прямо сейчас, пока стою здесь; и если ты так настроен, то давай, попробуй постучать по люку. — Волк Ларсен, — решительно сказал я, впервые назвав его так, как привык называть про себя. — Я не способен застрелить человека, если он беспомощен и не оказывает сопротивления. Вы сами убедили меня в этом — к нашему обоюдному удовлетворению. Но предупреждаю вас, и не столько ради вашего блага, сколько ради своего собственного, что при первой же попытке причинить мне вред я вас застрелю. Я и сейчас могу это сделать. А теперь, если хотите, можете попробовать закрыть люк.
«Тем не менее я запрещаю вам, категорически запрещаю вмешиваться в управление моим судном».
— Так или иначе, я запрещаю вам, решительно запрещаю хозяйничать на моей шхуне! — Но, дружище, — возразил я, — ты так говоришь о том, что это твой корабль, как будто это даёт тебе моральное право. Ты никогда не считался с моральными правами других в своих отношениях с ними. Ты же не думаешь, что я буду считаться с ними в отношениях с тобой?
— Да что с вами такое! — упрекнул я его. — Вы всё твердите, что это ваш корабль, как будто это даёт вам какие-то моральные права. Однако вы никогда не считались с правами других. Почему вы думаете, что я буду считаться с вашими? Я подошла к открытому люку, чтобы видеть его. Отсутствие каких-либо эмоций на его лице, так отличающееся от того, что я видела, когда наблюдала за ним из укрытия, усиливалось из-за его немигающего взгляда. На него было неприятно смотреть. Я подошёл к люку, чтобы увидеть его лицо. Это было совсем не то лицо, которое я видел в последний раз, когда тайком наблюдал за ним: сейчас оно было лишено всякого выражения, и неприятное ощущение, которое оно вызывало, усиливалось из-за устремлённого в одну точку взгляда широко открытых немигающих глаз.
«И никто, даже Горб, не почёл за честь оказать ему уважение», — усмехнулся он. Усмешка была только в его голосе. Его лицо, как всегда, оставалось бесстрастным. — И даже такой жалкий червяк, как Хэмп, презрительно отзывается о нём!.. — насмешливо произнёс он, но лицо его оставалось бесстрастным. — Как поживаете, мисс Брустер? — внезапно сказал он после паузы. — Как поживаете, мисс Брустер? — помолчав, неожиданно произнёс он. Я вздрогнул. Она не издала ни звука, даже не пошевелилась. Могло ли быть так, что у него осталось хоть какое-то подобие зрения? Или к нему возвращалось зрение? Я вздрогнул. Мод не издала ни звука, даже не пошевелилась. Неужели у него ещё остались проблески зрения? Или оно снова возвращалось к нему? - Здравствуйте, капитан Ларсен, - ответила она. - Скажите на милость, как вы узнали, что я здесь? -- Здравствуйте, капитан Ларсен, -- ответила Мод. -- Как вы узнали, что я здесь? "Слышал, как ты дышишь, конечно. Я говорю, Горбу становится лучше, ты так не думаешь?" -- Услышал ваше дыхание. А Хэмп делает успехи, как вы считаете? "Я не знаю", - ответила она, улыбаясь мне. "Я никогда не видела его другим". -- Не могу судить, -- промолвила она, улыбнувшись мне, -- я никогда не знала его другим. "Тогда тебе следовало увидеть его раньше". -- Жаль, что вы не видали его раньше! — «Волк Ларсен» в больших дозах, — пробормотал я, — до и после приёма. — Я принимал лекарство под названием «Волк Ларсен» в довольно больших дозах, — пробормотал я. — До и после еды. — Я ещё раз повторяю, Хэмп, — угрожающе произнёс он, — лучше оставь всё как есть. — Я ещё раз повторяю, Хэмп, — угрожающе произнёс он, — оставь мою шхуну в покое! — Но разве ты не хочешь сбежать вместе с нами? — недоверчиво спросил я. — Да разве тебе самому не хочется выбраться отсюда? — удивлённо спросил я. "Нет", - был его ответ. "Я намерен умереть здесь". -- Нет, -- ответил он, -- я хочу умереть здесь. "Ну, мы этого не делаем", - вызывающе заключил я, снова начиная стучать молотком. -- Ну, а мы не хотим! -- решительно заявил я и снова застучал топором.
===
CHAPTER XXXV
ГЛАВА XXXV
На следующий день, когда мачтовые леса были убраны и всё было готово, мы начали поднимать на борт две топмачты. Грот-мачта была более тридцати футов в длину, фок-мачта — почти тридцать футов, и именно из них я собирался сделать ножницы. Это была непростая работа. Прикрепив один конец тяжёлого каната к брасу, а другой — к оголовью фок-мачты, я начал тянуть. Мод придерживала брас и наматывала провисший канат. На другой день, расчистив степсы и подготовив всё необходимое, мы принялись поднимать на борт обе стеньги, из которых я намеревался соорудить временную стрелу. Грот-стеньга была длиной более тридцати футов, фор-стеньга была немного короче. Задача предстояла не из лёгких. Взяв ходовой конец тяжёлых талей на брашпиль, а другим концом прикрепив их к основанию грот-стеньги, я начал вращать рукоятку брашпиля. Мод следила за тем, чтобы трос ровно наматывался на барабан, а свисающий конец укладывался в бухту. Мы были поражены тем, с какой лёгкостью удалось поднять мачту. Это был усовершенствованный ручной брашпиль, и сила, с которой он затягивал трос, была огромной. Из разумеется, за то, что он давал нам силу, мы расплачивались расстоянием; сколько раз он удваивал мою силу, во столько же раз увеличивалась длина каната, который я наматывал. Снасть с трудом перетаскивалась через перила, и чем выше она поднималась над водой, тем сильнее было натяжение, и нагрузка на брашпиль становилась всё сильнее. Нас поразило, с какой лёгкостью пошла вверх стеньга. Брашпиль представлял собой усовершенствованную систему и давал огромный выигрыш в силе. Но, разумеется, выигрывая в силе, мы проигрывали в расстоянии. Во сколько раз брашпиль увеличивал мои силы, во столько же раз увеличивалась и длина троса, который я должен был выбирать. Тали медленно переваливались через борт, и чем выше поднималась из воды стеньга, тем труднее становилось крутить рукоятку. Но когда верхушка грот-мачты сравнялась с планширем, все остановилось. Но когда шпор стеньги поравнялся с планширом, дело застопорилось. «Я так и знал, — нетерпеливо сказал я. — Теперь нам придётся делать всё заново». — Как я об этом не подумал! — вырвалось у меня. — Теперь придётся начинать всё сначала. «Почему бы не закрепить снасти ближе к середине мачты?» — предложила Мод. — А почему бы не прикрепить тали ближе к середине стеньги? — спросила Мод. — Именно так мне и следовало поступить с самого начала, — ответил я, испытывая огромное отвращение к самому себе. — С этого мне и следовало начать! — сказал я, крайне недовольный собой. Выскользнув из захвата, я опустил мачту обратно в воду и закрепил снасть на расстоянии трети от основания. За час, с учётом перерывов на отдых между подъёмами, я поднял мачту до того уровня, на котором она больше не поднималась. Восемь футов основания возвышались над планширом, и я был как никогда далёк от того, чтобы поднять рей на борт. Я сел и задумался над проблемой. Это не заняло много времени. Я радостно вскочил на ноги. Отпустив тали, я спустил стеньгу обратно. Затем закрепил тали примерно на трети длины стеньги от шпора. Проработав час с небольшими перерывами на отдых, я снова поднял стеньгу, но она снова застряла на полпути. Шпор стеньги торчал над планширом на восемь футов, но вытащить ее на борт целиком по-прежнему было невозможно. Я сел и стал размышлять над этой задачей. Впрочем, довольно скоро я с торжествующим видом вскочил на ноги. "Теперь у меня это есть!" - Воскликнул я. - Я должен закрепить снасть в точке равновесия. И то, что мы узнаем об этом, поможет нам со всем остальным, что нам нужно поднять на борт". -- Знаю теперь, что делать! -- воскликнул я. -- Надо было прикрепить тали у центра тяжести. Ну ничего! Это послужит нам наукой, когда мы будем поднимать на борт все остальное. Я снова испортил всю свою работу, опустив мачту в воду. Но я неправильно рассчитал точку равновесия, и когда я потянул за верхушку мачты, она поднялась, а не опустилась. Мод была в отчаянии, но я рассмеялся и сказал, что так даже лучше.
Снова пришлось опустить стеньгу в воду и начать все сначала. Но на этот раз я неправильно рассчитал положение центра тяжести, и когда я потянул за верхушку стеньги, она поднялась, а не опустилась. Мод была в отчаянии, но я рассмеялся и сказал, что сойдёт и так. Объяснив ей, как удерживать поворот и быть готовой ослабить натяжение по команде, я взялся за мачту и попытался выровнять её внутри, у перил. Когда я подумал, что у меня получилось, я крикнул ей, чтобы она ослабила натяжение, но, несмотря на все мои усилия, рангоут выпрямился и снова опустился к воде. Я снова поднял его в прежнее положение, потому что у меня появилась другая идея. Я вспомнил о такелаже для наблюдения — небольшом устройстве с двойным и одинарным блоком — и принёс его. Показав ей, как держать рукоятку и как по команде травить тали, я ухватился обеими руками за стеньгу и попытался перекинуть её через борт. Мне показалось, что цель уже достигнута, и я велел Мод травить, но тут стеньга вдруг накренилась и, как я ни старался ее удержать, упала за борт. Тогда я снова взялся за рукоятку и вернул стеньгу в прежнее положение. Мне в голову пришла новая мысль. Я вспомнил о схватывающих тросах — небольшом подъемном приспособлении с двушкивным и одношкивным блоками. Пока я закреплял его между верхней частью рангоута и противоположным бортом, на сцене появился Вольф Ларсен. Мы обменялись лишь приветствиями, и, хотя он ничего не видел, он сел на перила в стороне от прохода и прислушивался ко всем моим действиям. В ту минуту, когда я уже натянул шкоты, на палубе у С противоположного борта появился Волк Ларсен. Мы поздоровались и больше не обменялись ни словом. Он не мог видеть, что мы делаем, но, усевшись в стороне, следил за ходом работы на слух.
Снова приказав Мод ослабить натяжение брашпиля, когда я подам сигнал, я взялся за часовой талреп. Мачта медленно опускалась, пока не встала под прямым углом к перилам, и тогда я, к своему изумлению, обнаружил, что Мод не нужно ослаблять натяжение. На самом деле нужно было сделать прямо противоположное. Закрепив талреп, я потянул за брашпиль и дюйм за дюймом опускал мачту, пока её верхушка не наклонилась к палубе и наконец не легла на неё всей своей длиной. Ещё раз напомнив Мод, чтобы она травила трос брашпилем, как только я подам команду, я взялся за талреп и начал тянуть. Стеньга начала медленно наклоняться и вскоре, покачиваясь, легла поперёк планширя. И тут, к своему удивлению, я обнаружил, что травить не нужно, ведь на самом деле требовалось обратное. Закрепив талреп, я подошёл к брашпилю и начал вытягивать стеньгу дюйм за дюймом, пока она полностью не перевалилась через Я перегнулся через планшир и не упал на палубу. Я посмотрел на часы. Было двенадцать часов. У меня сильно болела спина, я чувствовал себя очень уставшим и голодным. А на палубе лежала всего одна доска, и это было всё, что мы сделали за целое утро. Впервые я в полной мере осознал, насколько сложна стоящая перед нами задача. Но я учился, я учился. К полудню мы добьёмся гораздо большего. Так и случилось: мы вернулись в час дня, отдохнувшие и набравшиеся сил после плотного обеда. Я посмотрел на часы. Был уже полдень. У меня ломило спину, я смертельно устал и проголодался. За всё утро нам удалось поднять на палубу только одну стеньгу. Только тогда я по-настоящему понял, насколько велика предстоящая нам работа. Но я уже кое-чему научился. Я решил, что после обеда дело пойдёт лучше. И не ошибся. В час дня, отдохнув и как следует подкрепившись, мы вернулись на шхуну. Менее чем через час я поднял грот-мачту на палубу и начал сооружать ножницы. Скрепив две мачты вместе и приняв во внимание разницу в их длине, я прикрепил двойную Блок на основных фалах. Вместе с одинарным блоком и самими фалами он образовал подъёмный механизм. Чтобы мачты не скользили по палубе, я прибил к ней толстые планки. Всё подготовив, я закрепил верёвку на верхушке мачты и провёл её прямо к брашпилю. Я всё больше верил в этот брашпиль, потому что он давал мне силу, превосходящую все ожидания. Как обычно, Мод удерживала поворот, пока я тянул. Ножницы поднялись в воздух. Меньше чем через час грот-стеньга уже лежала на палубе, и я принялся за установку стрелы. Связав верхушки обеих стеньг так, чтобы более длинная выступала немного дальше, я прикрепил в месте соединения двушкивный блок гафель-гарделя. В сочетании с одношкивным блоком и самим гафель-гарделем это дало мне подъёмные тали. Чтобы опоры стрелы не разъезжались в стороны, я прибил к палубе толстые планки. Когда всё было готово, я привязал к верхушке стрелы трос и закрепил его на брашпиле. Я всё больше и больше проникался верой в этот брашпиль — ведь благодаря ему мои силы неизмеримо возрастали. Как уже повелось. Мод следила за тросом, а я крутил рукоятку. Стрела поднялась. Затем я обнаружил, что забыл про оттяжки. Пришлось забираться на кранцы, что я и сделал дважды, прежде чем закончил закреплять стрелу спереди, сзади и по бокам. К тому времени уже стемнело. Волк Ларсен, который весь день сидел и слушал, не раскрывая рта, ушёл на камбуз и начал ужинать. Я почувствовал такую боль в пояснице, что с трудом и через силу выпрямился. Я с гордостью посмотрел на свою работу. Она начала приносить плоды. Я сгорал от желания, как ребёнок с новой игрушкой, что-нибудь поднять с помощью ножниц. Но тут я обнаружил, что забыл закрепить стрелу оттяжками. Пришлось забираться на самый верх стрелы, что я и проделал дважды. Наконец оттяжки были закреплены, и стрела была пришвартована к носу, корме и бортам. Начинало темнеть. Волк Ларсен, который всё это время сидел в стороне и молча наблюдал за нашей работой, ушёл на камбуз и занялся приготовлением ужина. У меня так разболелась поясница, что я не мог ни согнуться, ни разогнуться, но зато с гордостью смотрел на дело своих рук. Результат был налицо. Как ребёнок, получивший новую игрушку, я сгорал от нетерпения — мне до смерти хотелось поднять что-нибудь своей стрелой. «Жаль, что уже так поздно», — сказал я. «Я бы хотел посмотреть, как это работает». — Жаль, что уже темнеет, — сказал я. — Очень хочется посмотреть, как это работает. — Не будь обжорой, Хамфри, — упрекнула меня Мод. «Помни, завтра наступит новый день, а ты так устал, что едва держишься на ногах». — Не будь таким ненасытным, Хэмфри! — пожурила меня Мод. — Не забывай, завтра снова за работу. А ведь ты еле стоишь на ногах.
— А ты? — спросил я с внезапной заботой. — Ты, должно быть, очень устала. Ты трудилась усердно и благородно. Я горжусь тобой, Мод. — А ты? — поспешил спросить я с участием. — Ты, должно быть, ужасно устала. Мод, как же ты старалась! Это настоящее геройство. Я горжусь тобой.
===
...
Читать дальше ...
***
***
***
***
Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
|