***

***

***

***

Я мог лишь приблизительно определить нашу широту и долготу. Если исходить из того, что за семьдесят с лишним часов шторма нас отнесло на две мили в час, то мы прошли по меньшей мере сто пятьдесят миль на северо-восток. Но были ли эти расчёты верными? Насколько я знал, нас могло отнесло на четыре мили в час вместо двух. В таком случае мы прошли бы ещё сто пятьдесят миль. до беды осталось пятьдесят миль. В ту ночь шторм, должно быть, бушевал с особой яростью, но я уже почти ничего не чувствовал, усталость одолела меня, и я заснул на корме. К утру четвёртого дня ветер стих, волны улеглись, и над нами ярко засияло солнце. О, благодатное солнце! Мы нежились в его ласковых лучах и оживали, как букашки после бури. Мы снова начали улыбаться, шутить и с оптимизмом смотреть в будущее. А ведь на самом деле наше положение было ещё плачевнее, чем раньше. Теперь мы были ещё дальше от Японии, чем в ту ночь, когда покинули «Призрак»; а о том, на какой широте и долготе мы находимся, я мог только догадываться, и то весьма приблизительно. Если в течение семидесяти с лишним часов нас несло со скоростью две мили в час, то нас должно было отнести по меньшей мере на сто пятьдесят миль к северо-востоку. Но были ли мои расчёты верны? А что, если мы дрейфовали со скоростью четыре мили в час? Тогда мы отклонились от цели ещё на сто пятьдесят миль.
Я не знал, где мы находимся, хотя вполне вероятно, что мы были где-то рядом с «Призраком». Вокруг нас были тюлени, и я был готов в любой момент увидеть тюленью шхуну. Мы увидели одну такую шхуну днём, когда снова поднялся северо-западный ветер. Но странная шхуна растворилась в небе, и мы остались одни в этом море.
Итак, я не знал, где мы находимся, и не удивился бы, если бы мы вдруг снова увидели «Призрак». Вокруг плавали котики, и я всё время ждал, что на горизонте появится промысловая шхуна. Во второй половине дня, когда снова поднялся свежий северо-западный ветер, мы действительно увидели вдалеке какую-то шхуну, но она тут же скрылась из виду, и мы снова остались одни в пустынном море.  Настали туманные дни, когда даже Мод пала духом и с её губ не слетало ни одного весёлого слова; дни штиля, когда мы плыли по бескрайнему морю, подавленные его величием и всё же восхищавшиеся чудом крошечной жизни, ведь мы всё ещё жили и боролись за жизнь; дни мокрого снега, ветра и снежных шквалов, когда ничто не могло согреть нас; или дни моросящего дождя, когда мы наполняли наши опреснители водой, стекавшей с мокрого паруса.

 Были дни непроглядного тумана, когда даже Мод падала духом и с её губ больше не слетало весёлых слов; были дни штиля, когда мы плыли по безмолвному, бескрайнему простору, подавленные величием океана, и удивлялись тому, что всё ещё живы и боремся за жизнь, несмотря на всю нашу беспомощность; были дни метели и снежных шквалов, когда мы промерзали до костей, и были дождливые дни, когда мы наполняли наши бочонки водой, стекавшей с паруса.  И я любил Мод всё сильнее. Она была такой многогранной, такой переменчивой — я называл её «изменчивой, как протей». Но я называл её так и другими, более нежными словами, только в своих мыслях. Хотя признание в любви тысячу раз вертелось у меня на языке, я знал, что сейчас не время для такого признания. По крайней мере, в тот момент, когда я защищал и пытался спасти женщину, было не время просить её о любви. Ситуация была деликатной не только в этом, но и в других отношениях, и я льстил себе, что способен деликатно с ней справиться; а ещё я льстил себе тем, что ни взглядом, ни жестом не выдавал своей любви к ней. Мы были как хорошие товарищи, и с каждым днём становились всё лучшими товарищами. И все эти дни моя любовь к Мод неуклонно росла. Эта девушка была такой многогранной, такой богатой на эмоции — «многоликой», как я её называл, — натурой. У меня были для неё и другие, ещё более ласковые имена, но я ни разу не произнёс их вслух. Слова любви вертелись у меня на языке, но я знал, что сейчас не время для признаний. Можно ли, взяв на себя задачу спасти и защитить женщину, просить её о любви? Но каким бы сложным ни было — в силу этого и многих других обстоятельств — моё положение, я, как мне кажется, умел держать себя подобающим образом. Ни взглядом, ни жестом я не выдавал своих чувств. Мы с Мод были добрыми товарищами, и с каждым днём наша дружба крепла. Что меня в ней удивляло, так это отсутствие робости и страха. Ужасное море, хрупкая лодка, штормы, страдания, необычность и изолированность ситуации — всё это должно было напугать даже крепкую женщину, но, казалось, не производило никакого впечатления на ту, кто знала жизнь только в её самых безопасных и в высшей степени искусственных проявлениях. и которая сама была воплощением огня, росы и тумана, возвышенного духа, всего того, что в женщине является мягким, нежным и обволакивающим. И всё же я неправ. Она была робкой и боязливой, но в ней была и смелость. Она была наследницей плоти и плотских угрызений совести, но плоть тяготила её лишь отчасти. И она была духом, прежде всего и всегда духом, эфирной сущностью жизни, спокойной, как её спокойные глаза, и уверенной в неизменности меняющегося порядка вещей во Вселенной.  Больше всего меня поражало в Мод полное отсутствие робости и страха. Ни грозное море, ни утлая лодка, ни штормы, ни страдания, ни наше одиночество — словом, всё то, что могло бы устрашить даже физически закалённую женщину, казалось, не производило на неё никакого впечатления. А ведь она знала жизнь только в её самых изнеженных, искусственно облегчённых формах. Эта девушка всегда казалась мне сотканной из звёздного сияния, росы и туманной дымки. Она казалась мне духом, принявшим телесную оболочку, и воплощением всего самого нежного, ласкового и доверчивого в женщине. Однако я был не совсем прав. Мод робела и боялась, но она обладала мужеством. Плоть и муки были её уделом, как и удел любой женщины, но дух её был выше плоти, и страдала только плоть. Она была как бы духом жизни, её духовной сутью — всегда безмятежная, с безмятежным взглядом, исполненная веры в высший порядок среди неустойчивого порядка вселенной. Настали дни шторма, дни и ночи шторма, когда океан угрожал нам своей ревущей белизной, а ветер швырял нашу борющуюся лодку, как Титан. И нас всё дальше и дальше относило на северо-восток. Во время этого шторма, самого сильного из тех, что мы пережили, я бросил усталый взгляд на подветренную сторону, не в поисках чего-то конкретного, а скорее из-за усталости от борьбы со стихией и почти безмолвной мольбы к разгневанным силам, чтобы они прекратили и оставили нас в покое. То, что я увидел, я сначала не мог поверить своим глазам.
Дни и ночи без сна и тревоги, несомненно, вскружили мне голову. Я оглянулся на Мод, чтобы как бы утвердиться в пространстве и времени. Вид её милых мокрых щёк, развевающихся волос и смелых карих глаз убедил меня, что я всё ещё в здравом уме. Я снова повернулся лицом к подветренной стороне и снова увидел выступающий мыс, чёрный, высокий и голый, бушующий прибой, который разбивался о его основание и вздымал фонтаны воды высоко вверх, чёрную и запретную береговую линию, уходящую на юго-восток и окаймлённую огромным белым платком. Снова началась полоса штормов. Дни и ночи бушевала буря, словно рука титана швыряла наше судёнышко по волнам, и океан скалился на нас своей пенистой пастью. Нас относило всё дальше и дальше на северо-восток. И вот однажды, когда шторм бушевал вовсю, я бросил усталый взгляд в подветренную сторону. Я уже ничего не искал, а скорее, измученный борьбой со стихией, безмолвно молил разъярённые морские хляби утихнуть и пощадить нас. Но, взглянув, я не поверил своим глазам. У меня мелькнула мысль, что дни и ночи, проведённые без сна в непрекращающейся тревоге, помутили мой рассудок. Я перевёл взгляд на Мод, и вид её ясных карих глаз, милых мокрых щёк и развевающихся волос сказал мне, что рассудок мой в порядке. Снова повернувшись в наветренную сторону, я снова увидел вдающийся в море мыс — Чёрный, высокий и голый, он увидел бурный прибой, разбивающийся у его подножия фонтаном белых брызг, и мрачный, неприветливый берег, уходящий на юго-восток и окаймлённый грозной полосой бурунов.  — Мод, — сказал я. — Мод. — Она повернула голову и увидела открывшуюся картину.  — Мод, — воскликнул я, — Мод! Она повернула голову и тоже увидела землю.  «Это не может быть Аляска!» — воскликнула она.  — Неужели это Аляска? — вскричала она.  — Увы, нет, — ответил я и тут же спросил: — Вы умеете плавать?  Она покачала головой.  Она отрицательно покачала головой.  — Я тоже не умею, — сказал я. «Значит, нам нужно добраться до берега, не плывя, а на шлюпке, найти какой-нибудь проход между прибрежными скалами. Но действовать нужно быстро, очень быстро — и наверняка». — И я не умею, — сказал я. — Значит, добираться до берега придется не вплавь, а на шлюпке, придется найти какой-нибудь проход между прибрежными скалами. Но нельзя терять время... И самообладание тоже.  Я говорил с уверенностью, которой, как она знала, я не испытывал, потому что она посмотрела на меня своим неизменным взглядом и сказала:  Я говорил уверенно, но на душе у меня было неспокойно. Мод поняла это и, пристально взглянув на меня, сказала:  «Я ещё не поблагодарила вас за всё, что вы для меня сделали, но...»  — Я ещё не поблагодарила вас за всё, что вы для меня сделали, и...  Она замялась, словно не зная, как лучше выразить свою благодарность.  Она запнулась, подбирая слова, чтобы лучше выразить свою благодарность.  — Ну? — грубо спросил я, потому что мне не очень понравилось, что она меня благодарит.  — И что дальше? — спросил я довольно грубо, потому что мне совсем не понравилось, что она вдруг решила меня поблагодарить.  — Ты мог бы мне помочь, — улыбнулась она.  — Помогите же мне! — улыбнулась она.  — Чтобы я признал свои обязательства перед смертью? Вовсе нет. Мы не собираемся умирать. Мы высадимся на этом острове и устроимся там как следует ещё до наступления темноты. — Помочь тебе выразить мне свою признательность перед смертью? И не подумаю. Мы не умрём. Мы высадимся на этом острове и обустроимся там наилучшим образом ещё до наступления темноты.
Я говорил уверенно, но не верил ни единому своему слову. И меня никто не подгонял Ложь из страха. Я не испытывал страха, хотя был уверен, что погибну в этой кипящей волне среди скал, которая стремительно приближалась. Поднять парус и отчаливать от этого берега было невозможно. Ветер мгновенно перевернул бы лодку, а море поглотило бы её, как только она упала бы в ложбину. Кроме того, парус, привязанный к запасным вёслам, тащился по воде впереди нас. Однако, несмотря на всю решительность моего тона, я сам не верил ни единому своему слову. Но не страх заставлял меня лгать. Я не боялся за себя, хотя и ждал, что найду смерть в кипящем прибое среди скал, которые быстро надвигались на нас. Нечего было и думать о том, чтобы поднять парус и попытаться отойти от берега; ветер мгновенно перевернул бы шлюпку, и волны захлестнули бы её; к тому же парус вместе с запасными вёслами был спущен за корму.  Как я уже сказал, я не боялся встретить свою смерть там, в нескольких сотнях ярдов с подветренной стороны, но меня приводила в ужас мысль о том, что Мод может погибнуть. Моё проклятое воображение рисовало мне, как её избивают и калечат о скалы, и это было слишком ужасно. Я пытался заставить себя думать, что мы сможем высадиться Я был в безопасности и поэтому говорил не то, во что верил, а то, во что предпочитал верить. Как я уже сказал, сам я не боялся смерти, которая подстерегала нас где-то там, в нескольких сотнях ярдов, но мысль о том, что Мод может погибнуть, приводила меня в ужас. Проклятое воображение уже рисовало мне её изуродованное тело в кипящем водовороте среди прибрежных скал, и я не мог этого вынести. Я заставлял себя думать, что мы благополучно высадимся на берег, и говорил не то, во что верил, а то, во что хотел бы верить. Я содрогнулся при мысли об этой ужасной смерти и на мгновение поддался безумному желанию схватить Мод в охапку и прыгнуть за борт. Тогда я решил подождать и в последний момент, когда мы будем на финишной прямой, обнять её, признаться в любви и, держа её в объятиях, вступить в отчаянную схватку и умереть. Представшая перед моими глазами картина столь ужасной гибели привела меня в ужас, и на мгновение мне в голову пришла безумная мысль: схватить Мод в охапку и прыгнуть с ней за борт. Эту мысль сменила другая: когда шлюпка достигнет полосы Я хотел обнять Мод, сказать ей о своей любви и, подхватив её на руки, броситься в последнюю отчаянную схватку со смертью. Мы инстинктивно прижались друг к другу на дне лодки. Я почувствовал, как её рука в перчатке коснулась моей. И так, молча, мы ждали конца. Мы были недалеко от линии, которую ветер прочертил на западном краю мыса, и я надеялся, что какое-нибудь течение или порыв ветра унесут нас прочь, прежде чем мы окажемся в зоне прибоя. Мы инстинктивно придвинулись друг к другу. Мод протянула руку в перчатке и взяла мою. Так, без слов, мы ждали конца. Мы уже были близко к полосе прибоя у западного края мыса, и я напряжённо вглядывался вперёд в слабой надежде, что случайное течение или сильная волна подхватят нас и пронесут мимо бурунов.  «Мы проскочим», — сказал я с уверенностью, которая, как я знал, не обманула ни меня, ни Мод.  — Мы проскочим! — заявил я с напускной уверенностью, которая не обманула ни Мод, ни меня самого. Но через несколько минут я снова воскликнул: «Клянусь Богом, мы прорвёмся!» — крикнул я пять минут спустя. В волнении с моих губ сорвалась клятва — первая, как мне кажется, в моей жизни, если не считать ругательством моей юности «чёрт побери».  — Мы проскочим, чёрт возьми. Я был так взволнован, что выругался — чуть ли не впервые в жизни.  — Прошу прощения, — сказал я.  — Прошу прощения... -- пробормотал я.  - Вы убедили меня в своей искренности, - сказала она со слабой улыбкой. "I do know, now, that we shall go clear."  -- Вот теперь вы убедили меня! -- с улыбкой сказала Мод. -- Теперь и я верю, что мы проскочим.  Я видел далекий мыс за крайним краем мыса, и пока мы смотрели, мы могли видеть растущую береговую линию того, что, очевидно, было глубокой бухтой. В то же время до наших ушей донеслось непрерывное и мощное рычание. Оно было таким же громким и раскатистым, как отдалённый гром, и доносилось до нас прямо с подветренной стороны, поднимаясь над шумом прибоя и распространяясь прямо в эпицентре шторма. Когда мы миновали мыс, нашему взору открылась вся бухта — полумесяц белого песчаного берега, о который разбивался огромный прибой и который был покрыт мириадами тюленей. Именно оттуда доносился оглушительный рёв. За краем мыса уже виднелся высокий берег, и нашим глазам постепенно открывалась глубокая бухта. Одновременно с этим до нас донёсся какой-то глухой, непрекращающийся рёв. Он перекатывался, как отдалённый гром, и доносился с подветренной стороны сквозь грохот прибоя и вой бури. Мы обогнули мыс, и перед нами открылась вся бухта — белый песчаный берег, изогнутый полумесяцем, о который разбивался мощный прибой и который был сплошь усеян мириадами морских котиков. От них-то и исходил доносившийся до нас рёв.
— Лежбище! — воскликнул я. — Теперь мы действительно спасены. Там должны быть люди и крейсеры, чтобы защищать их от охотников на тюленей. Возможно, на берегу есть станция. — Лежбище! — воскликнул я. — Теперь мы действительно спасены. Здесь должна быть охрана и сторожевые суда, чтобы защищать животных от охотников. Может быть, на берегу даже есть пост.
Но, глядя на прибой, который обрушивался на берег, я сказал: «Всё ещё плохо, но уже не так плохо». А теперь, если боги будут к нам благосклонны, мы обогнём следующий мыс и окажемся на идеально защищённом пляже, где сможем приземлиться, не замочив ног.Однако, продолжая вглядываться в линию прибоя, разбивающегося о берег, я был вынужден заметить: «Не так-то это просто, конечно, ну да ничего. Если боги смилуются над нами, мы обогнём ещё один мыс и, может быть, найдём хорошо защищённую бухту, где сможем выйти из шлюпки, даже не замочив ног.»
И боги были благосклонны. Первый и второй мысы находились прямо по курсу юго-западного ветра; но, обогнув второй мыс — а мы подошли к нему слишком близко, — мы увидели третий мыс, который тоже был по курсу ветра и двух других мысов. Но какая бухта была между ними! Она глубоко врезалась в сушу, и прилив, начавшись, отнёс нас под прикрытие мыса. Здесь море было спокойным, если не считать тяжёлых, но плавных волн, и я поднял морской якорь и начал грести. Берег изгибался всё дальше и дальше на юг и запад, пока наконец не открылся вид на бухту внутри бухты, маленькую гавань, отделённую от моря, с водой, спокойной, как пруд, и лишь слегка рябящей от случайных дуновений и ветерков Шторм обрушился на нас с хмурой скалистой стены, которая возвышалась над пляжем в сотне футов от берега. И боги смилостивились. Чуть не врезавшись во второй мыс, мы все же обогнули его, подгоняемые юго-восточным ветром, и увидели третий мыс, почти на одной линии с первыми двумя. Но какая бухта открылась нашему взору! Она глубоко вдавалась в сушу, и прилив сразу подхватил нашу шлюпку и отнес ее под укрытие второго мыса. Здесь море было почти спокойным, крупная, но ровная зыбь покачивала шлюпку. Я втянул плавучий якорь и сел на весла. Берег изгибался всё дальше на юго-запад, и вдруг внутри этой большой бухты мы увидели ещё одну небольшую, хорошо защищённую естественную гавань, где вода стояла тихо, как в пруду, лишь изредка покрываясь рябью, когда из-за нависшей над песчаным берегом отвесной гряды скал, футах в ста от воды, налетали слабые порывы ветра — отголоски бушующего в океане шторма. Здесь не было никаких тюленей. Корма лодки коснулась твёрдой гальки. Я вскочил и протянул Мод руку. В следующее мгновение она оказалась рядом со мной. Когда я разжал её пальцы, она поспешно схватила меня за руку. В тот же момент я пошатнулся, словно собираясь упасть на песок. Это был поразительный эффект от прекращения движения. Мы так долго плыли по волнующемуся морю, что твёрдая земля стала для нас шоком. Мы ожидали, что берег будет подниматься и опускаться, а скалистые стены будут раскачиваться взад и вперёд, как борта корабля; и когда мы автоматически приготовились к этим ожидаемым движениям, их отсутствие полностью вывело нас из равновесия.  Котиков здесь совсем не было видно. Киль лодки врезался в твердую гальку. Я выскочил из лодки, протянул Мод руку, и через секунду она уже стояла рядом со мной. Но как только я отпустил ее руку, она поспешно ухватилась за меня. В тот же миг я сам пошатнулся и чуть не упал на песок. Так на нас подействовало прекращение качки. Нас слишком долго носило по морю и швыряло на волнах, и теперь, ступив на твердую почву, мы были ошеломлены. Нам казалось, что берег тоже должен опускаться и подниматься у нас под ногами, а скалы — раскачиваться, как борта судна. И когда мы по привычке приготовились противостоять этим движениям, их отсутствие полностью нарушило наше чувство равновесия.  «Мне правда нужно присесть», — сказала Мод, нервно рассмеявшись и взмахнув руками, как будто у неё кружилась голова.  — Нет, мне нужно присесть, — сказала Мод, нервно рассмеявшись и взмахнув руками, как будто у неё кружилась голова.  Я позаботился о том, чтобы закрепить лодку, и присоединился к ней. Так мы высадились на острове Индевор, как мы его называли, страдая от морской болезни после долгого пребывания в море.  Подняв лодку повыше, я присоединился к Мод. Так на «Остров Усилий» высадились два человека, отвыкшие от земли и после долгого пребывания в море испытавшие «укачивание» на суше. 
ГЛАВА XXIX

ГЛАВА XXIX
  «Дурак!» — громко воскликнул я от досады.  — Дурак! — воскликнул я, давая выход своему раздражению.  Я разгрузил лодку и вынес всё её содержимое на берег, где начал разбивать лагерь. На берегу было немного плавника, и вид жестяной банки из-под кофе, которую я взял из кладовой «Призрака», натолкнул меня на мысль развести костёр.  Я только что разгрузил шлюпку и перенёс все наши вещи туда, где собирался устроить стоянку, — подальше от воды. На берегу валялись выброшенные морем обломки дерева, и вид банки с кофе, которую я прихватил из кладовой «Призрака», сразу натолкнул меня на мысль развести костёр. «Жалкий идиот!» — продолжал я. — Жалкий идиот! — продолжал я.  Но Мод сказала: «Тс-с-с, тс-с-с», — мягко упрекая меня, а затем спросила, почему я такой бестолковый идиот. — Что вы, что вы!.. — проговорила Мод с мягким упреком в голосе и поинтересовалась, почему я такой жалкий идиот. — У меня нет спичек, — простонал я. — Я не взял с собой ни одной спички. А теперь у нас не будет ни горячего кофе, ни супа, ни чая, ни чего-либо ещё!» — «Спичек-то нет!» — простонал я. — Я не припас ни одной спички, и теперь у нас не будет ни горячего кофе, ни супа, ни чая — вообще ничего горячего!  — А разве не Крузо — э-э — Крузо добывал огонь трением двух палок? — протянула она.  — А ведь, кажется, Робинзон Крузо добывал огонь трением одной палки о другую? — заметила она.  «Но я читал личные истории десятков людей, потерпевших кораблекрушение, которые пытались, но тщетно», — ответил я. «Я помню Уинтерса, журналиста с репутацией исследователя Аляски и Сибири. Однажды я встретил его в «Билото», и он рассказывал нам, как пытался развести огонь с помощью пары палок. Это было очень забавно. Он рассказывал об этом неподражаемо, но это была история о неудаче». Я помню его заключение: его чёрные глаза сверкнули, когда он сказал: «Джентльмены, это под силу жителям островов в южной части Тихого океана, это под силу малайцам, но, поверьте мне на слово, это не под силу белому человеку». — Ну да! Я раз двадцать читал рассказы потерпевших кораблекрушение — они тоже пытались это сделать, но без малейшего успеха, — сказал я. — Я знал одного газетного репортёра по фамилии Винтерс — он побывал на Аляске и в Сибири. Как-то раз мы с ним встретились, и он рассказал мне о своей попытке развести костёр с помощью двух палок. Забавная история, и рассказывал он её неподражаемо. Но и его попытка закончилась неудачей. Я помню, как в заключение он произнёс, сверкнув своими чёрными глазами: «Джентльмены, может быть, жителям тихоокеанских островов это и удаётся, может быть, малайцам это и удаётся, но даю вам слово, что белому человеку это не под силу».  "О, ну что ж, до сих пор мы обходились без этого", - весело сказала она. "And there's no reason why we cannot still manage without it."  -- Ну что ж, мы ведь до сих пор обходились без огня, -- бодро сказала Мод. -- И теперь как-нибудь обойдемся, надо полагать.  "Но подумай о кофе!" - Воскликнул я. - Это тоже хороший кофе, я знаю. Я взял его из личных запасов Ларсена. И посмотри, какие хорошие дрова. — Но подумай, у нас есть кофе! — воскликнул я. — И превосходный кофе! Я же знаю, что взял его из личных запасов Волка Ларсена. И у нас отличные дрова!
Признаюсь, мне очень хотелось кофе, и вскоре я узнал, что ягоды тоже были слабостью Мод. Кроме того, мы так долго сидели на холодной диете, что оцепенели не только снаружи, но и внутри. Что-нибудь тёплое было бы очень кстати. Но я больше не жаловался и принялся сооружать из паруса палатку для Мод. Признаюсь, мне ужасно хотелось кофе, и вскоре я узнал, что Мод тоже питает слабость к этому напитку. К тому же мы так долго обходились без горячей пищи, что, казалось, окоченели изнутри не меньше, чем снаружи. Глоток чего-нибудь горячего был бы нам очень кстати. Но я перестал сетовать и принялся сооружать из паруса палатку для Мод.  Я считал, что это простая задача, учитывая наличие вёсел, мачты, гика и бушприта, не говоря уже о множестве тросов. Но поскольку у меня не было опыта, а каждая деталь требовала эксперимента, а каждая успешная деталь — изобретения, прошёл целый день, прежде чем я смог спустить лодку на воду. А потом, той же ночью, пошёл дождь, и лодку затопило, и она вернулась в лодку.  Имея в своём распоряжении вёсла, мачту, гик и шкот, а также изрядный запас верёвок, я считал, что легко справлюсь с этой задачей. Но у меня не было опыта, и мне приходилось всё делать самому и постоянно что-то изобретать, так что палатка была готова только к вечеру. А ночью пошёл дождь, палатку затопило, и Мод перебралась обратно в шлюпку. На следующее утро я выкопал вокруг палатки неглубокую канаву, а через час внезапный порыв ветра, пронёсшийся над скалистой стеной позади нас, сорвал палатку и швырнул её на песок в тридцати ярдах от нас.  На следующее утро я окопал палатку неглубокой канавой, а через час внезапный порыв ветра, налетевший из-за высокой гряды скал, сорвал палатку и швырнул её на песок в тридцати шагах от нас. Мод рассмеялась, увидев моё удручённое лицо, и я сказал: «Как только ветер стихнет, я собираюсь отправиться на лодке исследовать остров. Где-то должна быть станция и люди. А на станцию должны заходить корабли». Какое-то правительство должно защищать всех этих тюленей. Но прежде чем я начну, я хочу, чтобы вы устроились поудобнее. Мод рассмеялась, увидев моё огорчённое лицо, а я сказал:
— Как только ветер стихнет, я сяду в шлюпку и осмотрю берег. Здесь наверняка есть какой-нибудь пост, а значит, и люди. И корабли не могут не заходить сюда. Эти котики, несомненно, охраняются правительством какой-то страны. Но сначала я всё-таки хочу устроить вас поудобнее.  "Я бы хотела пойти с тобой", - вот и все, что она сказала.  -- Я бы предпочла поехать с вами, -- сказала Мод.  - Было бы лучше, если бы ты остался. У вас было достаточно трудностей. Это чудо, что вы выжили. И в лодке будет некомфортно грести и плавать под парусом в такую дождливую погоду. What you need is rest, and I should like you to remain and get it."  -- Нет, вам лучше остаться. Вы и так уже намучились. Просто чудо, что вы ещё живы. А грести и ставить парус под этим дождём — не самое большое удовольствие. Вам нужно отдохнуть, и я прошу вас остаться.
Что-то подозрительно похожее на слёзы затуманило её прекрасные глаза, прежде чем она опустила их и слегка отвернулась.
Мне показалось, что чудесные глаза Мод затуманились; она опустила голову и отвернулась.  - Я бы предпочла пойти с тобой, - сказала она тихим голосом, в котором слышался лишь намек на мольбу. - Я могла бы помочь тебе... - ее голос дрогнул, - немного. И если с тобой что-нибудь случится, подумай о том, что я остался здесь один.  -- Я предпочла бы поехать с вами, -- повторила она тихо и с мольбой. -- Я могла бы... — её голос дрогнул, — помочь вам хоть немного. А если с вами что-нибудь случится — подумайте, — я останусь здесь совсем одна!
«О, я буду очень осторожен, — ответил я. — И я не пойду так далеко, чтобы не вернуться до ночи». Да, в конце концов, я думаю, что для вас будет гораздо лучше остаться здесь, спать, отдыхать и ничего не делать. — Я буду осторожен, — ответил я. — Далеко не поеду и вернусь к вечеру. Нет, нет, я считаю, что вам следует остаться, как следует отдохнуть и выспаться.
Она повернулась и посмотрела мне в глаза. Её взгляд был твёрдым, но мягким.
Она подняла голову и посмотрела мне в глаза мягким умоляющим взглядом.  — Пожалуйста, пожалуйста, — сказала она так тихо. — Пожалуйста, прошу вас! — проговорила она кротко. О, так кротко... Я собрался с духом, чтобы отказать, и покачал головой. Она всё ещё ждала и смотрела на меня. Я попытался сформулировать свой отказ, но запнулся. Я увидел, как в её глазах вспыхнула радость, и понял, что проиграл. После этого было невозможно сказать «нет».  Я призвал на помощь всю свою стойкость и отрицательно покачал головой. Но она продолжала молча смотреть мне в глаза. Я попытался повторить свой отказ, но не нашёл слов. В её взгляде вспыхнула радость, и я понял, что проиграл. Теперь я уже не мог сказать «нет».
Во второй половине дня ветер стих, и мы были готовы отправиться в путь на следующее утро. Проникнуть на остров из нашей бухты было невозможно, потому что стены поднимались перпендикулярно берегу, а по обеим сторонам бухты — из глубины воды.  После полудня ветер стих, и мы стали готовиться к поездке, решив отправиться в путь на следующее утро. Проникнуть вглубь острова из нашей бухточки было невозможно, так как скалы окружали пологий песчаный берег отвесной стеной, а по краям бухты поднимались прямо из воды.
Утро выдалось тусклым и серым, но спокойным. Я проснулся рано и приготовил лодку.
День обещал быть пасмурным, но тихим. Встав пораньше, я принялся готовить шлюпку.  «Дурак! Придурок! Ура!» — закричал я, когда решил, что пора разбудить Мод; но на этот раз я кричал от радости, танцуя на пляже с непокрытой головой в притворном отчаянии.  — ДуракБолван! Иэху! — закричал я, решив, что пора будить Мод. Но на этот раз я кричал в притворном отчаянии, а сам весело приплясывал на берегу без шапки.  Из-под паруса показалась её голова.  Откинув край палатки, выглянула Мод.  — Что теперь? — спросила она сонно и в то же время с любопытством.  -- Что еще случилось? -- спросила она сонно, но не без любопытства.  - Кофе! - Воскликнул я. - Что вы скажете о чашечке кофе? горячего кофе? обжигающе горячего?  -- Кофе! -- крикнул я. -- Что вы скажете насчет чашки кофе? Горячего, дымящегося кофе?  - Боже мой! - пробормотала она. - Ты напугал меня, и ты жесток. Я-то настраивал себя обходиться без него, а ты ещё и досаждаешь мне своими пустыми предложениями. — Боже мой, — пробормотала она, — как ты меня напугал! И как это жестоко! Я уже приучила себя к мысли, что придётся обходиться без кофе, а ты опять меня дразнишь.  — Смотри, — сказал я.  — А вот увидишь, что сейчас произойдёт! — возразил я.  Из расщелин между камнями я набрал несколько сухих веток и щепок. Их я превратил в стружку или расколол на щепки для растопки. Из своей записной книжки я вырвал страницу, а из ящика с боеприпасами достал патрон для дробовика. Вынув из него пыжи с помощью ножа, я высыпал порох на плоский камень. Затем я вытащил из патрона капсюль и положил его на камень посреди рассыпанного пороха. Всё было готово. Мод по-прежнему наблюдала за мной из палатки. Держа бумагу в левой руке, я ударил по колпачку камнем, который держал в правой. Повалил белый дым, вспыхнуло пламя, и неровный край бумаги загорелся. У подножия нависающих скал я собрал немного сухих веток и щепок и сделал из них растопку, настрогав тонких лучинок. Затем я вырвал листок из своей записной книжки и достал охотничий патрон. Выковыряв ножом пыжи, я высыпал порох на большой плоский камень. Затем осторожно извлёк из патрона капсюль и положил его на кучку пороха. Всё было готово. Мод внимательно наблюдала за мной, высунувшись из палатки. Взяв с земли камень и держа бумагу наготове, я с силой ударил камнем по капсюлю. Поднялось облачко белого дыма, вспыхнул огонёк, и край бумаги загорелся.  Мод радостно захлопала в ладоши. «Прометей!» — воскликнула она.
Мод восторженно захлопала в ладоши.
— Прометей! — воскликнула она.
Но я был слишком занят, чтобы разделить её восторг. Слабое пламя нужно бережно лелеять, чтобы оно набралось сил и не погасло. Я кормил его, сбривая за сбриванием и срезая за срезом, пока наконец он не начал щёлкать и потрескивать, хватаясь за мелкие щепки и палочки. Я не рассчитывал, что нас выбросит на остров, поэтому у нас не было ни чайника, ни какой-либо другой посуды для приготовления пищи. Но я приспособился использовать жестянку, в которой откачивали воду из лодки, а позже, когда мы израсходовали запас консервов, у нас накопилось довольно много посуды для приготовления пищи. Но в тот момент мне было не до ликования. Чтобы сохранить слабый огонёк и придать ему сил, его нужно было всячески беречь и лелеять. Стружку за стружкой, лучинку за лучинкой я давал огню, пока не затрещали охваченные пламенем веточки и щепки. У нас не было ни чайника, ни сковородки — ведь я никак не предполагал, что шлюпку может прибить к какому-нибудь безлюдному острову, — и в ход пошёл черпак из шлюпки. Впоследствии, когда мы съели часть консервов, пустые банки неплохо заменили нам кухонную утварь. Я вскипятил воду, но кофе готовила Мод. И какой же он был вкусный! Я добавил в него консервированную говядину, обжаренную с измельчённым морским печеньем и водой. Завтрак удался, и мы сидели у костра гораздо дольше, чем следовало бы предприимчивым исследователям, потягивая горячий чёрный кофе и обсуждая наше положение. Я вскипятил воду, а Мод занялась приготовлением кофе. И какой же это был вкусный кофе! Я подал к столу говяжью тушёнку, разогретую с размоченными в воде галетами, и завтрак удался на славу. Попивая горячий чёрный кофе и обсуждая наши дела, мы просидели у костра гораздо дольше, чем могли бы позволить себе предприимчивые исследователи необжитых земель.  Я был уверен, что мы найдём станцию в одной из бухт, потому что знал, что птичьи базары в Беринговом море охраняются. Но Мод выдвинула теорию — я думаю, чтобы подготовить меня к разочарованию, если оно случится, — что мы обнаружили неизвестный птичий базар. Однако она была в очень хорошем настроении и довольно весело отнеслась к тому, что наше положение стало серьёзным. Я знал, что лежбища в Беринговом море обычно охраняются, и надеялся обнаружить в одной из бухт сторожевой пост. Но Мод, желая, по-видимому, подготовить меня к возможному разочарованию, предположила, что мы открыли новое лежбище. Тем не менее она была в отличном настроении и говорила о нашем довольно плачевном положении в самом весёлом тоне.  «Если ты прав, — сказал я, — то нам нужно готовиться к зимовке здесь. Нашей еды надолго не хватит, но здесь есть тюлени. Осенью они уплывают, так что мне нужно поскорее начать заготавливать мясо. Потом нам нужно будет построить хижины и собрать плавник. А ещё мы попробуем использовать тюлений жир для освещения. В общем, у нас будет много дел, если мы обнаружим, что остров необитаем». Я знаю, что этого не случится. — Если вы правы, — сказал я, — нужно готовиться к зимовке. Наших запасов, конечно, не хватит, но тут нам помогут котики. Однако осенью они уйдут, так что нужно уже сейчас начать запасаться мясом. Кроме того, нужно построить хижины и запастись дровами. Для освещения попробуем использовать жир котиков. Словом, если остров окажется необитаемым, у нас будет полно хлопот. Впрочем, я не думаю, что здесь нет людей. Но она была права. Мы плыли вдоль берега по попутному ветру, осматривая бухты в подзорные трубы и время от времени высаживаясь на берег, но так и не нашли никаких признаков человеческой жизни. Однако мы узнали, что были не первыми, кто высадился на острове Индевор. Высоко на берегу второй бухты от нашей мы обнаружили разбитую в щепки лодку — лодку с китобойного судна, потому что уключины были сделаны из сэннита, с правого борта на носу была оружейная скамья, а белыми буквами было слабо написано «Газель № 2». Лодка пролежала там долгое время, потому что была наполовину засыпана песком, а щепки на ней были такими, какими они становятся под воздействием погодных условий. В кормовой части я нашёл ржавое ружьё десятого калибра и сломанный матросский нож, который так заржавел, что его почти невозможно было узнать. Но она оказалась права. При слабом ветре мы обогнули остров на шлюпке. Мы рассматривали в бинокль каждую бухту и кое-где приставали к берегу, но нигде не обнаружили человеческих жилищ. Правда, мы убедились, что люди уже побывали на Острове Усилий. Во второй от нас бухте мы нашли разбитую шлюпку, выброшенную волнами на берег. Это была промысловая шлюпка: уключины были оплетены, на носу правого борта имелась стойка для ружья, а на корме я разобрал полустёршуюся надпись, сделанную белой масляной краской: «Газель». № 2". Шлюпка пролежала здесь долго, так как ее наполовину занесло песком, а потрескавшиеся доски почернели от непогоды. В кормовой части я нашел заржавевший дробовик десятого калибра и матросский нож. Лезвие ножа было сломано почти у самой рукоятки и тоже покрылось ржавчиной.
«Они ушли», — весело сказал я, но почувствовал, как у меня упало сердце, и мне показалось, что я чувствую запах выбеленных костей где-то на этом берегу.  — Им удалось выбраться отсюда! — бодро сказал я, хотя сердце у меня сжалось при мысли о том, что где-то на берегу мы можем наткнуться на побелевшие человеческие кости. Я не хотел, чтобы Мод упала духом из-за такой находки, поэтому я Мы снова повернули лодку в сторону моря и обогнули северо-восточную оконечность острова. На южном берегу не было пляжей, и к полудню мы обогнули чёрный мыс и завершили кругосветное плавание вокруг острова. Я оценил его окружность в двадцать пять миль, а ширину — от двух до пяти миль. По самым скромным подсчётам, на его пляжах обитало двести тысяч тюленей. Самая высокая точка острова находилась на его крайнем юго-западном краю, а мысы и хребты постепенно снижались, пока северо-восточная часть не оказалась всего в нескольких футах над уровнем моря. За исключением нашей маленькой бухты, остальные пляжи на протяжении примерно полумили плавно спускались к тому, что я бы назвал каменистыми лугами, с редкими участками мха и тундровой травы. Здесь тюлени устраивали лежбища, и старые самцы охраняли свои гаремы, в то время как молодые самцы устраивали лежбища самостоятельно.  Мне не хотелось, чтобы Мод расстроилась из-за этой находки, поэтому я поспешил оттолкнуть нашу шлюпку от берега и направил её к северо-восточной оконечности острова. На южном берегу не было пологих спусков Его совсем не было видно, и, обогнув выступающий в море чёрный мыс, вскоре после полудня мы закончили объезд острова. Я прикинул, что его окружность составляет примерно двадцать пять миль, а диаметр — от двух до пяти миль. По самым скромным подсчётам, на нём обитало не меньше двухсот тысяч котиков. Возвышенная часть острова находилась на его юго-западной оконечности и постепенно понижалась к северо-востоку, где суша выступала из воды всего на несколько футов. Во всех бухтах, кроме нашей, песчаный берег поднимался полого, переходя на расстоянии полумили от моря в каменистые площадки, кое-где поросшие мхом и другой растительностью, напоминающей тундру. Сюда выходили стада котиков; старые самцы охраняли свои гаремы, молодые держались особняком.
Этого краткого описания вполне достаточно, чтобы составить представление об острове Эндевор. Сырой и болотистый там, где не было острых скал, терзаемый штормовыми ветрами и омываемый морем, с воздухом, который постоянно сотрясался от рева двухсот тысяч земноводных, — это было унылое и жалкое место для пребывания. Мод, которая подготовила меня к разочарованию и которая Она была бодрой и жизнерадостной весь день, но расплакалась, когда мы причалили в нашей маленькой бухте. Она храбро пыталась скрыть это от меня, но пока я разжигал новый костёр, я слышал, как она рыдает, уткнувшись в одеяла под парусом. Остров Усилий вряд ли заслуживает более подробного описания. Местами скалистый, местами болотистый, открытый всем штормовым ветрам, омываемый бурными волнами и вечно сотрясаемый рёвом двухсот тысяч морских обитателей, он представлял собой весьма унылое и безрадостное убежище. Мод, которая сама готовила меня к возможному разочарованию и весь день сохраняла бодрое, жизнерадостное настроение, теперь, когда мы вернулись в нашу бухту, пала духом. Она мужественно старалась скрыть это от меня, но, разводя костёр, я слышал приглушённые рыдания и знал, что она плачет, уткнувшись в одеяла в своей палатке. Теперь была моя очередь веселиться, и я играл свою роль как мог, и так успешно, что в её милых глазах снова заиграл смех, а на губах зазвучала песня, потому что она спела мне перед тем, как лечь спать. Я впервые слышал, как она поёт, и лежал рядом с ней. Она сидела у костра, слушая и погружаясь в свои мысли, ведь она была настоящей артисткой во всём, что делала, и её голос, хоть и негромкий, был удивительно нежным и выразительным. Настал мой черёд проявить бодрость. Я старался играть свою роль как можно лучше, и, по-видимому, мне это удалось, потому что вскоре Мод снова смеялась и даже напевала. Она рано легла спать, но перед сном спела для меня. Я впервые слышал её пение и с наслаждением слушал его, лёжа у костра. Во всём, что она делала, сказывалась артистичность её натуры, а голос, хоть и негромкий, был удивительно нежным и выразительным. Я всё ещё спал в лодке и в ту ночь долго не мог уснуть, глядя на первые за много ночей звёзды и размышляя о ситуации. Такая ответственность была для меня в новинку. Вольф Ларсен был совершенно прав. Я сидел на шее у отца. Мои адвокаты и агенты заботились о моих деньгах. У меня вообще не было никаких обязанностей. Потом, на «Призраке», я научился отвечать за себя. А теперь, впервые в жизни, я оказался ответственным за кого-то другого. И от меня требовалось, чтобы я отнёсся к этому со всей серьёзностью, ведь она была единственной женщиной в мире — единственной маленькой женщиной, как я любил её называть. Я по-прежнему спал в лодке и в ту ночь долго лежал без сна. Я смотрел на звёзды, которых так давно не видел, и размышлял. Я понимал, что на мне лежит огромная ответственность, а это было совершенно непривычно для меня. Волк Ларсен оказался прав: раньше я не стоял на ногах. Мои адвокаты и поверенные управляли состоянием, доставшимся мне от отца, а я не знал никаких забот. Только на «Призраке» я научился отвечать за себя. А теперь, впервые в жизни, я должен был нести ответственность за другого человека. И это была величайшая ответственность, которая только может выпасть на долю мужчины, ведь я отвечал за судьбу женщины, которая была для меня единственной в мире, — за судьбу «моей малышки», как я любовно называл ее в своих мечтах.              

===

ГЛАВА XXX

ГЛАВА XXX
  Неудивительно, что мы назвали его островом Индевор. Две недели мы трудились над постройкой хижины. Мод настояла на том, чтобы помочь, и я чуть не расплакалась при виде её разбитых и окровавленных рук. И всё же я гордилась ею. Было что-то героическое в этой женщине благородного происхождения, которая стойко переносила наши ужасные лишения и с присущей ей кротостью выполняла работу крестьянки. Она собрала много камней, которые я встроил в стены хижины; кроме того, она не обращала внимания на мои мольбы, когда я просил её прекратить это. Однако она пошла на компромисс и взяла на себя более лёгкую работу: приготовление пищи и сбор плавника и мха для наших зимних запасов. Неудивительно, что мы назвали наш остров Островом Усилий. Две недели мы трудились над возведением хижины. Мод непременно хотела мне помочь, и я чуть не расплакался, глядя на её исцарапанные в кровь руки. В то же время я не мог не гордиться ею. Было поистине героическое в том, как эта изнеженная женщина переносила столь тяжкие лишения и невзгоды и напрягала все свои слабые силы, стараясь выполнять тяжёлую работу. Она таскала камни, помогая Она помогала мне строить хижину и не желала слушать, когда я умолял её предоставить это дело мне. Едва-едва мне удалось уговорить её взять на себя более лёгкие обязанности — готовить еду и собирать дрова и мох на зиму. Стены хижины возводились без труда, и всё шло гладко, пока передо мной не встала проблема крыши. Какой смысл в четырёх стенах без крыши? И из чего можно сделать крышу? Конечно, у нас были запасные вёсла. Они могли бы послужить стропилами, но чем их покрыть? Мох не годился. Тундровая трава была непригодна. Нам нужен был парус для лодки, а брезент начал протекать. Стены хижины росли довольно быстро, и всё шло как по маслу, пока передо мной не встал вопрос: из чего делать крышу? Без крыши и стены ни к чему! Правда, у нас были запасные вёсла, и они могли послужить стропилами, но чем их покрыть? Трава для этого не годилась, мох тоже, парус нужно было сохранить для шлюпки, а брезент уже прохудился.  «Винтерс использовал шкуры моржей для своей хижины», — сказал я.  — Винтерс пользовался шкурами моржей, — заметил я.  «Там есть тюлени», — предположила она.  — А у нас есть котики, — подсказала Мод.  И на следующий день началась охота. Я не умел стрелять, но продолжал учиться. И когда я потратил около тридцати патронов на трёх тюленей, я решил, что боеприпасы закончатся раньше, чем я приобрету необходимые знания. Я потратил восемь патронов на разведение костра, прежде чем придумал, как сохранить угли с помощью влажного мха, и в коробке осталось не больше сотни патронов.  И на следующий день началась охота. Стрелять я не умел — пришлось учиться. Однако, изведя тридцать патронов на трёх котиков, я решил, что наши боеприпасы закончатся раньше, чем я овладею этим искусством. К тому же я уже потратил восемь патронов на разведение костра, прежде чем догадался беречь огонь, прикрывая тлеющие угли сырым мхом. Теперь в ящике оставалось не больше сотни патронов. «Мы должны бить тюленей дубинкой», — заявил я, убедившись в своей плохой меткости. «Я слышал, как охотники на тюленей говорили о том, что нужно бить их дубинкой». — Придется бить зверя дубинкой, — заявил я, окончательно убедившись, что стрелок из меня не получится. Я слышал от охотников, что так делают.  «Они такие красивые, — возразила она. — Мне невыносима мысль о том, что с ними будут так поступать. Это так жестоко, ты же понимаешь; это совсем не то же самое, что стрелять в них».
— Как можно! — запротестовала Мод. — Эти животные так красивы! Это просто зверство. Стрелять — это ещё куда ни шло...
«Крыша должна быть на месте, — мрачно ответил я. — Зима почти наступила». Наша жизнь против их жизней. Жаль, что у нас мало патронов, но я всё равно думаю, что от удара дубинкой они пострадают меньше, чем от пуль. Кроме того, я буду бить их дубинкой. — Нам нужна крыша над головой, — сурово возразил я. — Зима уже близко. Либо мы, либо они — другого выбора нет. Жаль, конечно, что у нас мало патронов, но я думаю, что от удара дубинкой они пострадают даже меньше, чем от пуль. И уж, конечно, бить их я пойду один.  - В том-то и дело, - нетерпеливо начала она и замолчала во внезапном замешательстве.  -- Вот в том-то и дело, -- взволнованно начала она и вдруг смутилась и замолчала.  "Of course," I began, "if you prefer - "  -- Конечно, -- сказал я, -- если вы предпочитаете...  «Но чем я буду заниматься?» — перебила она меня с той мягкостью, которая, как я прекрасно знал, означала настойчивость.  — Ну, а чем я буду заниматься? — спросила она мягко, что, как я знал по опыту, означало настойчивость.  — Буду собирать дрова и готовить ужин, — легкомысленно ответил я.  — Вы будете собирать дрова и готовить обед, — не раздумывая, ответил я.  Она покачала головой. «Тебе слишком опасно идти одному». Она покачала головой.  — Нет, тебе нельзя идти одному, это слишком опасно.  «Я знаю, знаю», — она отмахнулась от моих возражений. «Я всего лишь слабая женщина, но даже моя небольшая помощь может уберечь вас от беды».
Знаю, знаю, — поспешно продолжила она, заметив, что я собираюсь возразить. — Я слабая женщина, пусть так. Но, может быть, именно моя небольшая помощь и спасёт вас от беды.
«А как же дубинка?» — предположил я.
— Помощь? Ведь их нужно бить дубинкой, — напомнил я.
«Конечно, ты это сделаешь. Я, наверное, буду кричать». Я отвернусь, когда... — Конечно, это будете делать вы. А я, наверное, буду визжать и отворачиваться, как только...  «Опасность очень велика», — рассмеялся я.  — Как только появится опасность? — пошутил я.  «Я сама буду решать, когда смотреть, а когда нет», — величественно ответила она.  — Позвольте мне самой решать, когда отворачиваться, а когда нет, — отрезала она с величественным видом.  В итоге на следующее утро она отправилась со мной. Я причалил в соседней бухте и подплыл к берегу. Вокруг нас в воде плавали тюлени, а тысячи ревущих животных на берегу заставляли нас кричать, чтобы нас было слышно. Разумеется, дело закончилось тем, что на следующее утро Мод отправилась со мной. Сев на весла, я направил шлюпку в соседнюю бухту. Вода вокруг нас кишела морскими котиками, а на берегу их были тысячи; они ревели так, что нам приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.  «Я знаю, что мужчины бьют их дубинками», — сказал я, пытаясь успокоить себя и с сомнением глядя на крупного быка, который стоял на передних лапах в тридцати футах от меня и пристально смотрел на меня.  «Но вопрос в том, как они это делают?»  — Я знаю, что их бьют дубинками, — сказал я, стараясь придать себе уверенности и с сомнением поглядывая на огромного самца, который приподнялся на ластах примерно в тридцати футах от берега и смотрел прямо на меня. — Вопрос в том, как это делается?  «Давайте соберём тундровую траву и сделаем из неё крышу», — сказала Мод.  — Давайте лучше соберём для крыши траву, — сказала Мод.  Она была так же напугана, как и я, и у нас были причины смотреть с близкого расстояния на сверкающие зубы и пасти, похожие на собачьи.  Она была напугана не меньше меня, да и как тут не испугаться, увидев вблизи эти сверкающие клыки и пасти, похожие на собачьи.  «Я всегда думал, что они боятся людей», — сказал я. «Откуда мне знать, что они не боятся?» — спросил я себя мгновение спустя, проплыв ещё несколько метров вдоль берега. «Возможно, если бы я смело вышел на берег, они бы удрали, и я не смог бы догнать ни одного из них». — А я-то думал, что они боятся людей, — заметил я. — Впрочем, с чего я взял, что они не боятся? — добавил я, продолжая грести вдоль берега. — Может быть, стоит мне только смело выйти на берег, как они обратятся в бегство и покажут такую прыть, что я еще, пожалуй, и не догоню их.  И все же я колебался.  И все ж я медлил.  - Однажды я слышала об одном человеке, который вторгся в места гнездования диких гусей, - сказала Мод. "They killed him."  -- Мне рассказывали, как один человек забрел на гнездовье диких гусей, -- сказала Мод. -- Они заклевали его.  — Гуси? — Да, гуси. Мой брат рассказывал мне об этом, когда я была маленькой. — Да, гуси. Я слышала об этом от своего брата, когда была маленькой. — Но я знаю, что мужчины забивают их дубинками, — настаивала я.  — Но я же знаю, что котиков бьют дубинками! — настаивал я.
— Думаю, из тундровой травы получится не хуже, — сказала она.
— А я думаю, что из травы получится ничуть не хуже, — сказала Мод.
Она вовсе не хотела меня разозлить, но её слова подстегнули меня. Я не мог трусить у неё на глазах. «Ну что ж, поехали», — сказал я, отталкиваясь одним веслом и направляя лодку к берегу. Сама того не желая, она только подзадорила меня. Не мог же я показать себя трусом. — Была не была! — воскликнул я и, гребя одним веслом, начал причаливать к берегу. Я вышел из лодки и смело направился к быку с длинной гривой, окружённому своими жёнами. Я был вооружён обычной дубинкой, которой гребцы убивали раненых тюленей, пойманных гарпуном охотников. Она была всего полтора фута в длину, и в своём полном неведении я и представить себе не мог, что дубинка, которой пользовались на берегу во время набегов на лежбища, была от четырёх до пяти футов в длину. Коровы неуклюже расступились, и расстояние между мной и быком сократилось. Он сердито приподнялся на ластах. Нас разделяла дюжина футов. Я продолжал уверенно наступать, ожидая, что он в любой момент может развернуться и убежать. Выпрыгнув из шлюпки, я смело направился к гривастому самцу, окруженному многочисленными самками. Я взял с собой обычную дубинку, которой гребцы добивают раненых котиков, вытащенных из воды охотниками. Она была всего полтора фута в длину, и я в своём невежестве даже не подозревал, что при набегах на лежбища используются дубинки длиной в четыре-пять футов. Самки разбегались при моём приближении; расстояние между мной и секачом всё сокращалось. Он сердито приподнялся на ластах. Я был уже в двенадцати футах от него и продолжал идти вперёд, ожидая, что он вот-вот бросится наутёк... На расстоянии шести футов меня охватила паническая мысль: «А что, если он не побежит?» «Тогда я его ударю», — последовал ответ. От страха я забыл, что пришёл за быком, а не для того, чтобы заставить его бежать. И тут он фыркнул, зарычал и бросился на меня. Его глаза сверкали, рот был широко открыт, а зубы зловеще белели. Без всякого стыда признаюсь, что это я развернулся и бросился наутёк. Он бежал неуклюже, но бежал хорошо. Он был всего в двух шагах позади, когда я запрыгнул в лодку, и, когда я оттолкнулся веслом, его зубы сомкнулись на лопасти. Крепкое дерево треснуло, как яичная скорлупа. Мы с Мод были поражены. Мгновение спустя он нырнул под лодку, вцепился зубами в киль и начал яростно трясти лодку. Сделав ещё несколько шагов, я испугался: а вдруг он не побежит? «Что ж, тогда я ударю его дубинкой», — решил я. От страха я даже забыл, что моя цель — убить зверя, а не обратить его в бегство. Но в эту минуту он фыркнул, взревел и бросился на меня. Глаза его сверкали, пасть была широко разинута, и в ней зловеще белели клыки. Без ложного стыда должен признаться, что в бегство обратился не он, а я. Он неуклюже, но весьма проворно преследовал меня и был всего в двух шагах, когда я прыгнул в шлюпку. Я оттолкнулся от берега веслом, но он успел вцепиться в него зубами. Крепкое дерево хрустнуло и раскололось, как яичная скорлупа. Мы с Мод были ошеломлены. А секач нырнул под шлюпку и принялся с силой трясти ее, ухватившись зубами за киль.  - Боже мой! - воскликнула Мод. "Let's go back."  -- Боже мой! -- вскричала Мод. -- Лучше вернемся.  Я покачал головой. «Я могу делать то, что делали другие, и я знаю, что другие били тюленей дубинками. Но, думаю, в следующий раз я оставлю быков в покое». Я покачал головой.
— То, что делают другие, могу делать и я, и я точно знаю, что тюленей бьют дубинками. Но быков придется оставить в покое.
— Лучше бы ты этого не делал, — сказала она.  — Лучше бы вам оставить их всех в покое! — сказала Мод. «Только не говори: «Пожалуйста, пожалуйста», — воскликнула я, кажется, немного сердито.  — Только не вздумайте говорить: «Пожалуйста, прошу вас!» — воскликнул я, и, боюсь, в моём голосе прозвучала злость. Она ничего не ответила, и я понял, что задел её своим тоном. Она промолчала, но я понял, что задел её своим тоном. «Прошу прощения», — сказал я или, скорее, прокричал, чтобы меня было слышно сквозь шум птичьего базара. «Если ты так говоришь, я развернусь и пойду обратно, но, честно говоря, я бы предпочла остаться». — Прости! — сказал я или, скорее, прокричал, чтобы перекрыть рёв, стоявший над лежбищем. — Если ты будешь настаивать, мы, конечно, вернёмся, но, честно говоря, я бы этого не хотел. — Только не говори, что это тебе наказание за то, что ты привёл с собой женщину, — сказала она. Она игриво и очаровательно улыбнулась мне, и я понял, что в прощении нет необходимости.  — Только не вздумайте говорить: «Вот что значит брать с собой женщину!» — сказала она с обворожительной лукавой улыбкой, и я понял, что прощён.  Я проплыл пару сотен футов вдоль берега, чтобы прийти в себя, а затем снова вышел на берег.  Проплыв ещё немного вдоль берега, чтобы собраться с духом, я снова причалил и вышел из шлюпки.  «Будь осторожен», — крикнула она мне вслед.  — Будьте осторожны! — крикнула мне вслед Мод.  Я кивнул и начал обходить ближайший гарем с фланга. Всё шло хорошо, пока я не замахнулся на дальнюю коровью голову и не промахнулся. Она фыркнула и попыталась уползти. Я подбежал ближе и нанёс ещё один удар, попав в плечо, а не в голову.  Я кивнул ей и начал обходить ближайший гарем с фланга. Всё шло хорошо, пока я, подобравшись к одной из самок, лежавших в стороне, не попытался ударить её по голове. Я промахнулся, а она зафыркала и проворно поползла прочь. Я подбежал ближе, замахнулся во второй раз, но попал не в голову, а в плечо.  «Осторожно!» — услышал я крик Мод.  — Берегитесь! — услышал я отчаянный крик Мод.

===

...

 Читать  дальше  ...  

***

***

Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Набег на устричных пиратов. Джек Лондон 

***

***

***

***