***
***
***
***
Мы оба рассмеялись над этим странным выводом, и Ларсен, опустившись на одно колено, прислонил винтовку к планширу. В начале перестрелки мы находились примерно в миле от шлюпок, но теперь это расстояние сократилось вдвое. Ларсен тщательно прицелился и выстрелил три раза. Первая пуля пролетела в пяти-десяти футах от шлюпки, вторая — у самого борта, третья попала в рулевого, и он, выпустив из рук кормовое весло, упал на дно шлюпки. «Думаю, это их прикончит», — сказал Вулф Ларсен, поднимаясь на ноги. «Я не мог позволить себе отдать его охотнику, и есть вероятность, что гребец не умеет управлять лодкой. В таком случае охотник не сможет одновременно управлять лодкой и стрелять» — Хватит с них, — сказал Волк Ларсен, поднимаясь на ноги. — Охотником жертвовать нельзя, да он и не сможет одновременно управлять лодкой и стрелять, а гребец, надеюсь, управлять лодкой не умеет. Его расчёт оказался верным: лодка тут же развернулась по ветру, и охотник бросился на корму, чтобы занять место рулевого. Стрельба прекратилась, хотя с других лодок по-прежнему доносились выстрелы. Его расчёт полностью оправдался. Лодку закачало на волнах, и охотник бросился на корму, чтобы сменить рулевого. С этой лодки больше не стреляли, но с остальных продолжали доноситься выстрелы. Охотнику удалось снова поставить лодку по ветру, но мы нагнали её, пройдя по меньшей мере на два фута больше, чем она. В сотне ярдов я увидел, как лодочник передал охотнику ружьё. Вулф Ларсен прошёл на середину лодки и снял бухту фалов с колышка. Затем он выглянул за борт с ружьём наготове. Дважды я видел, как охотник отпускал рулевое весло, тянулся за ружьём и колебался. Теперь мы шли рядом и обгоняли его. Охотнику удалось снова поставить шлюпку по ветру, но мы шли в два раза быстрее и догоняли её. Когда мы были примерно в ста ярдах от неё, я увидел, как гребец передал охотнику ружьё. Волк Ларсен отошёл на середину палубы и взял бухту гафель-гардели. Потом, снова утвердив винтовку на планшире, прицелился в шлюпку. Раза два охотник хотел было бросить кормовое весло и схватить винтовку, но все не решался. Мы были уже борт о борт со шлюпкой и обгоняли ее. "Вот, ты!" Внезапно Вольф Ларсен крикнул гребцу. - Поворачивай! - приказал он. -- Эй, ты! -- неожиданно крикнул Волк Ларсен гребцу. -- Возьми конец за банку!
В то же время он бросил моток верёвки. Она попала в цель, едва не сбив мужчину с ног, но он не подчинился. Вместо этого он посмотрел на своего охотника в ожидании приказа. Охотник, в свою очередь, оказался в затруднительном положении. Его ружьё лежало между коленями, но если бы он отпустил рулевое весло, чтобы выстрелить, лодка развернулась бы и столкнулась со шхуной. Кроме того, он увидел, что на него направлена винтовка Вольфа Ларсена, и понял, что его застрелят раньше, чем он успеет выстрелить сам. В ту же секунду он бросил канат. Он попал прямо в матроса, чуть не сбив его с банки, но матрос не послушался. Он вопросительно посмотрел на охотника, а тот, видно, сам не знал, что делать. Винтовка была зажата у него между колен, но стоило ему выпустить руль, и шлюпка, развернувшись, могла столкнуться со шхуной. Кроме того, он видел направленную на него винтовку Волка Ларсена и понимал, что тот выстрелит раньше, чем он успеет прицелиться. «Поворачивай», — тихо сказал он матросу. — Прими, — тихо сказал он матросу. Матрос повиновался, развернул лодку вокруг небольшого форштевня и натянул канат. Лодка резко развернулась, и охотник направил её параллельно «Призраку» на расстоянии двадцати футов. Гребец повиновался и закрепил конец на передней банке, а когда конец натянулся, стал его ослаблять. Лодку быстро отнесло от борта шхуны, после чего охотник направил её параллельно «Призраку» на расстоянии двадцати футов. «А теперь спустите парус и подойдите к борту!» — приказал Волк Ларсен. — Уберите парус и подойдите к борту, — скомандовал Волк Ларсен. Он не выпускал из рук винтовку, даже когда передавал канаты одной рукой. Когда они пришвартовались носом и кормой и двое уцелевших мужчин приготовились подняться на борт, охотник взял винтовку, словно для того, чтобы положить её в надёжное место. Держа винтовку одной рукой, он начал спускать шлюпочные тали. Когда шлюпку закрепили на носу и на корме и оба моряка уже собирались подняться на борт, охотник взял в руки винтовку, словно собираясь положить её на стойку. «Брось её!» — крикнул Волк Ларсен, и охотник выронил винтовку, словно она обожгла ему руку. — Брось! — крикнул Волк Ларсен, и охотник выронил винтовку, словно она обожгла ему руку. Поднявшись на борт, двое пленников затащили шлюпку на палубу и под руководством Вольфа Ларсена отнесли раненого рулевого на бак. Поднявшись на палубу вместе со своим раненым товарищем, охотник и гребец по приказу Вольфа Ларсена затащили шлюпку на борт, а затем отнесли рулевого в матросский кубрик. "Если наши пять лодок будут работать так же хорошо, как мы с вами, у нас будет довольно полный экипаж", - сказал мне Вольф Ларсен. -- Если все наши пять шлюпок справятся со своим делом не хуже нас, экипаж шхуны будет укомплектован полностью, -- сказал мне Волк Ларсен. - Человек, которого вы застрелили ... Надеюсь, это он? Мод Брюстер задрожала. -- А человек, в которого вы стреляли... он... я надеюсь... — Голос Мод Брустер дрогнул. «В плечо, — ответил он. — Ничего серьёзного, мистер Ван Вейден поставит его на ноги за три-четыре недели». «Но этих ребят он не поставит на ноги, судя по всему», — добавил он, указывая на третью лодку «Македонии», за которой я следил и которая теперь была почти поравнялась с нами. «Это работа Хорнера и Смоука. Я сказал им, что нам нужны живые люди, а не трупы. Но радость от меткого выстрела — это нечто невероятное, если ты уже научился стрелять. Вы когда-нибудь испытывали это чувство, мистер Ван Вейден?» — «Ранен в плечо, — ответил капитан. — Ничего серьёзного. Мистер Ван Вейден приведёт его в порядок за две-три недели». Вот для этих парней он вряд ли что-нибудь сделает, — добавил он, указывая на третью шлюпку «Македонии», к которой я в это время направлял шхуну. — Тут поработали Хорнер и Смоук. Говорил я им, что нам нужны живые люди, а не трупы. Но стоит человеку научиться стрелять, как его так и тянет попасть прямо в цель. Вы когда-нибудь испытывали это чувство, мистер Ван Вейден?
Я покачал головой и посмотрел на их работу. Бой действительно был кровавым, потому что они отступили и присоединились к трём другим нашим лодкам, которые атаковали оставшиеся две вражеские. Брошенная лодка качалась на волнах, пьяно переваливаясь с боку на бок, а её спущенный бушприт болтался под прямым углом и трепыхался на ветру. Охотник и гребец неуклюже лежали на дне, но рулевой полулежал-полувисел на борту, его руки болтались в воде, а голова моталась из стороны в сторону. Я покачал головой и посмотрел на «работу» наших охотников. Они действительно «попали в цель» и теперь, оставив жертв этой кровавой стычки, присоединились к остальным нашим шлюпкам и уже атаковали две последние шлюпки «Македонии». Оставленная шлюпка беспомощно покачивалась на волнах; никем не управляемый парус торчал под прямым углом и хлопал на ветру. Охотник и гребец лежали на дне лодки в неестественных позах, а рулевой — поперёк планшира, наполовину свесившись за борт. Его руки черпали воду, а голова моталась из стороны в сторону. «Не смотрите, мисс Брустер, пожалуйста, не смотрите», — умолял я её и был рад, что она послушалась меня и не увидела этого. — Не смотрите туда, мисс Брустер, прошу вас, — взмолился я; к моей радости, она послушно отвернулась и была избавлена от этого ужасного зрелища. «Направляйтесь прямо к скоплению, мистер Ван Вейден», — скомандовал Волк Ларсен. — Держите прямо туда, мистер Ван Вейден, — распорядился Волк Ларсен, указывая на сбившиеся в кучу шлюпки. Когда мы подошли ближе, стрельба прекратилась, и мы увидели, что бой окончен. Оставшиеся две шлюпки были захвачены нашими пятью шлюпками, а семь других сбились в кучу в ожидании, когда их подберут. Когда мы приблизились к ним, стрельба стихла. Бой был окончен. Последние две шлюпки уже сдались нашим пяти шлюпкам, и теперь все семь шлюпок ждали, когда их возьмут на борт. «Смотрите!» — невольно вскрикнул я, указывая на северо-восток. — Смотрите! — невольно вскрикнул я, показывая на северо-восток. Снова появилось тёмное пятнышко — дымок «Македонии». На горизонте снова появилось тёмное пятнышко — дымок «Македонии». «Да, я за ним наблюдаю», — спокойно ответил Вулф Ларсен. Он прикинул расстояние до полосы тумана и на мгновение замер, ощущая, как ветер бьёт ему в лицо. «Думаю, мы справимся, но можешь быть уверен, что мой благословенный брат раскусил нашу маленькую игру и просто поджидает нас». Ах, ты только посмотри на это! — Да, я слежу за ней, — хладнокровно ответил Волк Ларсен. Он прикинул взглядом расстояние до пелены тумана, а затем подставил щеку ветру, чтобы проверить его силу. — Думаю, мы успеем. Но можешь не сомневаться, что мой драгоценный братец раскусил нашу игру и мчится сюда во весь опор. Ага, что я вам говорил!
Пятно дыма внезапно стало больше и приобрело очень тёмный оттенок. Пятно дыма быстро разрасталось и становилось густо-чёрным. «Но я тебя обгоню, брат мой, — усмехнулся он. — Я тебя обгоню, и я надеюсь, что твоя старая машина развалится на части!» — Я всё равно тебя обгоню, о брат мой! — усмехнулся Волк Ларсен. — Обязательно обгоню! И надеюсь, что твоя старая машина развалится на части!.. Когда мы пришвартовались, на борту воцарилась поспешная, но организованная суматоха. Лодки подходили к борту со всех сторон. Как только пленники перелезали через борт, наши охотники направляли их к полубаку, а наши матросы в спешке поднимали их из лодок, бросая где попало на палубе и не останавливаясь, чтобы связать их. Мы уже были в пути, все паруса были подняты и натянуты, а шкоты ослаблены, чтобы ветер дул с кормы, когда последняя шлюпка поднялась над водой и закачалась на тросах. Мы легли в дрейф, после чего на шхуне поднялась изрядная суматоха, в которой, однако, был свой порядок. Шлюпки поднимали одновременно с обоих бортов. Как только пленники ступали на палубу, наши охотники отводили их на Бак, а матросы вытаскивали шлюпки на палубу и бросали их где попало, не тратя времени на то, чтобы закрепить их. Едва последняя шлюпка отделилась от воды и закачалась на талях, как мы уже помчались вперёд на всех парусах с оттянутыми шкотами. Нужно было спешить. «Македония», изрыгающая из своей трубы самый чёрный дым, надвигалась на нас с северо-востока. Не обращая внимания на оставшиеся позади лодки, она изменила курс, чтобы опередить нас. Она шла не прямо на нас, а впереди нас. Наши курсы сходились, как стороны угла, вершина которого находилась на краю полосы тумана. Только там «Македония» могла надеяться нас догнать. «Призрак» надеялся, что пройдёт это место раньше «Македонии». Да, нам нужно было спешить. Выбрасывая из трубы клубы чёрного дыма, «Македония» мчалась к нам с северо-востока. Не обращая внимания на оставшиеся шлюпки, она сменила курс, надеясь перехватить нас. Она шла не прямо на нас, а туда, где наши пути должны были сойтись, как стороны угла, у края тумана. Только там «Македония» могла бы перехватить «Призрак». А для «Призрака» спасение заключалось в том, чтобы добраться до этой точки раньше «Македонии».
Вольф Ларсен был за штурвалом, его глаза блестели и метались, перескакивая с одной детали погони на другую. Теперь он вглядывался в море с наветренной стороны, чтобы не пропустить признаков того, что ветер стихает или становится сильнее. Теперь «Македония». И снова его взгляд скользит по каждому парусу, и он отдает приказы то немного ослабить шкот, то немного натянуть его, пока не выжмет из «Призрака» все до последней капли. Все распри и обиды были забыты, и я был удивлен тем, с какой готовностью люди, так долго терпевшие его грубость, бросались выполнять его приказы. Как ни странно, пока мы поднимались, шли на веслах и кренились, я вспомнил о несчастном Джонсоне, и мне стало жаль, что его нет в живых и он не видит всего этого. Он так любил «Призрака» и восхищался его ходовыми качествами. Волк Ларсен сам стоял у штурвала и горящими глазами следил за всем, от чего зависел исход этого состязания. Он то оборачивался и смотрел на море, проверяя, слабеет ветер или крепнет, то присматривался к «Македонии», то окидывал взглядом паруса и приказывал выбрать один шкот или травить другой, выжимая из «Призрака» все, на что тот был способен. Ненависть и озлобленность на время были забыты, и я дивился тому, с какой готовностью бросались выполнять приказы капитана те самые матросы, которые столько от него натерпелись. И вот, когда мы стремительно неслись вперёд, рассекая волны, я вдруг вспомнил беднягу Джонсона и пожалел, что его нет с нами: он так любил эту шхуну и всегда восхищался её быстроходностью. «Эй, ребята, берите ружья», — крикнул Вулф Ларсен нашим охотникам. Пятеро мужчин выстроились у подветренного борта с ружьями в руках и стали ждать. — Приготовьте-ка на всякий случай винтовки, ребята! — крикнул Волк Ларсен охотникам, и тотчас все пятеро с винтовками в руках встали у подветренного борта. «Македония» была уже в миле от них, и чёрный дым валил из её трубы под прямым углом, так бешено она неслась, рассекая море семнадцатиузловым ходом — «с воем проносясь по волнам», как выразился Волк Ларсен — процитировал он, глядя на неё. Мы шли со скоростью не больше девяти узлов, но туманная полоса была совсем близко. «Македония» была уже всего в миле от нас. Она мчалась с такой скоростью, что чёрный дым из её трубы стелился совершенно горизонтально; она шла не меньше семнадцати узлов. «Сквозь хляби мчится, взывая к небу», — продекламировал Волк Ларсен, бросив взгляд в её сторону. Мы шли со скоростью не больше девяти узлов, но стена тумана была уже близко. С палубы «Македонии» вырвалась струя дыма, мы услышали громкий хлопок, и в натянутом полотне нашего грота образовалась круглая дыра. Они стреляли в нас из одной из тех маленьких пушек, которые, по слухам, были у них на борту. Наши матросы, столпившиеся на корме, замахали шляпами и подняли насмешливый крик. Снова взметнулся клуб дыма и раздался громкий хлопок. На этот раз пушечное ядро упало не более чем в двадцати футах за кормой и дважды отскочило от воды в сторону наветренного борта, прежде чем утонуть. Внезапно над палубой «Македонии» поднялось облачко дыма. Над морем прокатился выстрел, и в нашем гроте образовалась круглая дыра. Они палили из маленькой пушки — мы уже слышали, что таких пушек там было несколько. Наши матросы, столпившиеся у грот-мачты, ответили на это насмешливыми криками. Над «Македонией» снова показался дымок, и снова прогремел выстрел. На этот раз ядро упало всего в двадцати футах за кормой и, прежде чем затонуть, перелетело с волны на волну. Но стрельбы из винтовок не было, потому что все их охотники находились в шлюпках или были нашими пленниками. Когда два судна разошлись на полмили, третий выстрел проделал ещё одну дыру в нашем гроте. Затем мы вошли в туман. Он окутал нас, скрыв в своей плотной влажной пелене. С «Македонии» не стреляли из винтовок — все её охотники находились либо на нашем борту, либо далеко в море на своих шлюпках. Когда расстояние между двумя судами сократилось до полумили, третий выстрел проделал ещё одну дыру в нашем гроте. Но тут шхуна вошла в полосу тумана. Мы внезапно погрузились в него, и он скрыл нас, окутав своей влажной плотной пеленой. Внезапное изменение обстановки было пугающим. Мгновение назад мы летели сквозь солнечный свет, под ясным небом, среди бушующего моря. Он широко раскинулся до самого горизонта, и корабль, изрыгающий дым, огонь и железные снаряды, мчался прямо на нас. И тут же, как в одно мгновение, солнце скрылось, не стало видно неба, даже верхушки наших мачт исчезли из виду, а горизонт стал таким, каким его видят ослеплённые слезами глаза. Серый туман обступал нас, словно дождь. Каждая шерстяная нить на нашей одежде, каждый волосок на наших головах и лицах были украшены хрустальными шариками. Ванты были мокрыми от влаги; с такелажа над головой капало; а на нижней стороне гиков капли воды собирались в длинные колышущиеся нити, которые отрывались и падали на палубу, словно дождь, при каждом движении шхуны. Я ощущал какое-то сдерживаемое, подавленное чувство. Туман возвращал нам звуки корабля, рассекающего волны, и наши мысли. Разум отпрянул от созерцания мира за этой влажной пеленой, окутавшей нас. Это был мир, сама Вселенная, её границы были так близко, что хотелось протянуть обе руки и раздвинуть их. Было невозможно представить, что за этими стенами серого цвета может быть что-то ещё. Остальное было сном, не более чем воспоминанием о сне. Внезапность перемены была поразительной. Секунду назад мы мчались в ярких солнечных лучах, над нами было ясное небо, и далеко-далеко, до самого горизонта, шумело и катило свои волны море, а за нами бешено гнался корабль, изрыгая дым, пламя и чугунные ядра. И вдруг, в одно мгновение, солнце словно погасло, небо исчезло, даже верхушки мачт скрылись из виду, и на наши глаза, словно застилавшие их слезами, опустилась серая пелена. Сырая мгла стояла вокруг нас, как стена дождя. Волосы, одежда — всё покрылось алмазными блёстками. С промокших вант и снастей вода стекала на палубу. Под гиками длинными гирляндами висели капли воды, и, когда шхуна взмывала на гребень волны, ветер сдувал их, и они летели нам в лицо. Грудь моя стеснилась, мне было трудно дышать. Туман глушил звуки, притуплял чувства, и сознание отказывалось признавать, что где-то за этой влажной серой стеной, надвинувшейся на нас со всех сторон, существует другой мир. Весь мир, вся вселенная как будто замкнулись здесь, и границы их так сузились, что невольно хотелось упереться в эти стены руками и раздвинуть их. И то, что осталось там, за ними, казалось лишь сном, а точнее — воспоминанием о сне. Это было странно, до безумия странно. Я посмотрел на Мод Брюстер и понял, что она в таком же состоянии. Затем я посмотрел на Вольфа Ларсена, но в его состоянии сознания не было ничего субъективного. Его интересовало только непосредственное, объективное настоящее. Он по-прежнему стоял у штурвала, и я чувствовал, что он следит за временем, отсчитывая минуты с каждым рывком вперёд и креном «Призрака» в подветренную сторону. В наступившей перемене было что-то таинственное и колдовское. Я посмотрел на Мод Брустер и убедился, что она испытывает то же, что и я. Затем я перевёл взгляд на Волка Ларсена, но он никак не проявлял своих чувств. Он по-прежнему стоял у штурвала и, казалось, был полностью поглощён своей задачей. Я чувствовал, что он следит за временем, отсчитывает секунды каждый раз, когда «Призрак» то стремительно взмывал на гребень волны, то кренился из-за бортовой качки. «Направляй и жми на газ без лишнего шума», — сказал он мне тихим голосом. «Сначала закрепите марсели. Расставьте людей у всех шкотов. Чтобы не было ни грохота блоков, ни звука голосов. Никакого шума, понимаете, никакого шума». — «Ступайте на бак и приготовьтесь к повороту, — сказал он мне, понизив голос. — Прежде всего закрепите топсели. Расставьте людей у всех шкотов. Но чтобы ни один блок не загремел и чтобы никто ни звука не издал. Понимаете — ни звука!» Когда всё было готово, от одного матроса к другому передалось слово «hard-a-lee», и «Призрак» развернулся на левом галсе практически бесшумно. А те немногие звуки, которые всё же раздавались, — стук нескольких рифов и скрип блока или двух — казались призрачными под гулким эхом, в котором мы купались. Когда все заняли свои места, команда получила сигнал, и «Призрак» почти бесшумно развернулся. Если где-то и хлопали рифы или скрипели блоки, то эти звуки казались какими-то странными, призрачными, и окружавший нас туман тут же поглощал их. Казалось, мы едва успели набрать скорость, как туман резко рассеялся и мы снова оказались на солнцепеке, а перед нами простиралось бескрайнее море, уходящее за горизонт. Но океан был пуст. Ни одна разъярённая «Македония» не вздымала его поверхность и не застилала небо своим дымом. Но как только мы легли на другой галс, туман начал рассеиваться, и вскоре «Призрак» снова летел вперёд под ярким солнцем, и снова до самого горизонта бурлили и пенились волны. Но океан был пуст. Разгневанная «Македония» больше не бороздила его просторы и не запятнала небо своим черным дымом. Вольф Ларсен тут же развернулся и побежал вдоль кромки тумана. Его уловка была очевидна. Он вошел в туман с наветренной стороны от парохода, и пока пароход вслепую шел в тумане в надежде поймать его, он развернулся, вышел из своего укрытия и теперь бежал, чтобы снова войти в туман с подветренной стороны. Если бы ему это удалось, старое сравнение с иголкой в стоге сена было бы слишком мягким по сравнению с тем, как мало у его брата было шансов найти его. Он бежал недолго. Поменяв галсы на фок- и грот-мачтах и снова подняв марсели, мы направились обратно к берегу. Когда мы вошли в гавань, я мог бы поклясться, что увидел смутные очертания чего-то приближающегося с наветренной стороны. Я быстро взглянул на Вольфа Ларсена. Мы уже сами скрылись в тумане, но он кивнул. Он тоже увидел «Македонию», которая угадала его манёвр, но не успела среагировать. Не было никаких сомнений в том, что мы ускользнули незамеченными.
Вольф Ларсен тут же спустился под ветер и повёл шхуну по самому краю тумана. Его уловка была очевидна. Он вошёл в туман с наветренной стороны от парохода и, когда «Македония» вслепую бросилась за ним, всё ещё надеясь поймать шхуну, развернулся, вышел из своего укрытия и теперь намеревался войти в туман с подветренной стороны. Если бы ему это удалось, его брату было бы так же трудно найти нас в тумане, как, согласно старой поговорке, иголку в стоге сена. Мы недолго шли по краю тумана. Перекинув фок и грот и снова подняв топселя, мы снова нырнули в туман, и в этот момент я был готов поклясться, что увидел смутные очертания парохода, выходившего из полосы тумана с наветренной стороны. Я быстро взглянул на Волка Ларсена. Он кивнул головой. Да, он тоже видел — это была «Македония». Вероятно, на ней разгадали наш маневр, но не успели нас перехитрить. Не было сомнений в том, что мы ускользнули незамеченными. "Он не может продолжать в том же духе", - сказал Вольф Ларсен. "Ему придется вернуться за остальными своими лодками. Пошлите кого-нибудь к штурвалу, мистер Ван Вейден, держите этот курс, и можете заодно выставить вахту, потому что сегодня мы не будем задерживаться. — Он не сможет долго продолжать эту игру, — сказал Волк Ларсен. — Ему придется вернуться за своими шлюпками. Поставьте кого-нибудь к штурвалу, мистер Ван Вейден, — курс тот же, — и назначьте вахту: мы будем идти под всеми парусами до утра. «Я бы отдал пятьсот долларов, — добавил он, — лишь бы провести пять минут на борту «Македонии» и послушать, как ругается мой брат». — Эх, я бы не пожалел и полутысячи долларов, — добавил он, — лишь бы на минутку попасть на «Македонию» и послушать, как там чертыхается мой братец! «А теперь, мистер Ван Вейден, — сказал он мне, когда его освободили от вахты, — мы должны поприветствовать новоприбывших. Налейте охотникам побольше виски и проследите, чтобы несколько бутылок попали на палубу. Готов поспорить, что...» Завтра каждый из них будет охотиться на Волка Ларсена с таким же удовольствием, с каким они охотились на Смерть Ларсена. — А теперь, мистер Ван Вейден, — сказал он, когда его сменили у штурвала, — нам следует оказать гостеприимство нашему пополнению. Налейте охотникам виски и отправьте несколько бутылочек на бак. Держу пари, что завтра все наши гости до единого выйдут в море и будут охотиться на Волка Ларсена не хуже, чем на Смерть Ларсена. «Но разве они не сбегут, как Уэйнрайт?» — спросил я. — А они не сбегут, как Уэйнрайт? — спросил я. Он хитро рассмеялся. — Пока наши старые охотники не скажут своё слово, я буду платить им по доллару за каждую шкуру, снятую нашими новыми охотниками. По крайней мере, половина их сегодняшнего энтузиазма связана с этим. О, нет, никуда не денешься, если им есть что сказать по этому поводу. А теперь тебе лучше вернуться к своим больничным обязанностям. There must be a full ward waiting for you." Он усмехнулся. -- Не сбегут, потому что наши старые охотники этого не допустят. Я уже пообещал им по доллару с каждой шкуры, добытой новыми. Отчасти поэтому они так старались сегодня. О нет, они не дадут им сбежать! А теперь вам не помешает заглянуть в свой лазарет. Там, надо полагать, полно пациентов.
ГЛАВА XXVI
ГЛАВА XXVI
Волк Ларсен взял на себя раздачу виски, и бутылки начали появляться на палубе, пока я занимался новой партией раненых на баке. Я видел, как пьют виски, например, как мужчины в клубах пьют виски с содовой, но никогда не видел, чтобы его пили так, как эти мужчины — из кружек и стаканов, а также из бутылок. Это были огромные порции, каждая из которых сама по себе была развратом. Но они не останавливались на одной-двух. Они пили и пили, и бутылки всё время оказывались перед ними, и они пили ещё. Волк Ларсен освободил меня от обязанности раздавать виски и взялся за дело сам. Пока я возился в матросском кубрике с новой партией раненых, бутылки уже пошли по кругу. Мне, конечно, доводилось видеть, как пьют виски, например, в клубах, где принято пить виски с содовой, но чтобы пили так, как пили здесь, — такого я ещё не видел. Пили из кружек, из мисок и прямо из бутылок; наливали до краёв и осушали залпом; одной такой порции было достаточно, чтобы захмелеть, но им всё было мало. Они пили и пили, а в кубрике всё появлялись новые бутылки, и этому не было конца. Все пили; пили даже раненые; пил и Уфти-Уфти, который мне помогал. Только Луи воздерживался, лишь осторожно смачивая губы вином, хотя и участвовал в веселье наравне с остальными. Это была сатурналия. Громкими голосами они вспоминали дневные бои, спорили о деталях или проявляли нежность и заводили дружбу с теми, с кем сражались. Пленники и их мучители рыдали друг у друга на плечах и клялись в уважении и почтении. Они оплакивали прошлые страдания и те, что им ещё предстояли под железной рукой Вольфа Ларсена. Все проклинали его и рассказывали ужасные истории о его жестокости. Пили все. Пили раненые. Пил Уфти-Уфти, помогавший мне делать перевязки. Один Луис воздерживался: пару раз отхлебнул немного — и всё; зато шумел и буянил он не меньше других. Это была настоящая вакханалия. Все галдели, орали, обсуждали минувшее сражение, спорили. А потом вдруг, размякнув, начинали брататься со своими недавними врагами. Победители и побеждённые рыдали друг у друга на плече и торжественно клялись в вечной дружбе и уважении. Они оплакивали невзгоды, которые пережили в прошлом и которые ждали их в будущем в железных тисках Волка Ларсена, и, хором проклиная его, рассказывали ужасные истории о его жестокости. Это было странное и пугающее зрелище: маленькое помещение, заставленное койками, пол и стены, которые то поднимались, то опускались, тусклый свет, раскачивающиеся тени, которые чудовищно удлинялись и укорачивались, густой воздух, наполненный дымом, запахом тел и йодоформа, и воспалённые лица мужчин — полулюдей, как я бы их назвал. Я заметил Уфти-Уфти, который держал конец бинта и смотрел на происходящее. Его бархатистые и сияющие глаза блестели на свету, как глаза оленя, но я знал, что в его груди таится варварский дьявол, который противоречит всей мягкости и нежности, почти женской, его лица и фигуры. И я заметил мальчишеское лицо Харрисона — когда-то оно было красивым, но теперь стало демоническим, — искажённое от страсти, когда он рассказывал вновь прибывшим о том адском корабле, на котором они оказались, и выкрикивал проклятия в адрес Вольфа Ларсена. Это было дикое и страшное зрелище: тесный кубрик, заваленный Койки, качающиеся переборки, вздымающийся пол, тусклый свет лампы, колеблющиеся тени, то чудовищно разрастающиеся, то съеживающиеся, разгорячённые лица, утратившие человеческий облик... И над всем этим — дым, испарения тел, запах йодоформа... Я наблюдал за Уфти-Уфти — он держал в руках конец бинта и смотрел на эту сцену своими красивыми, бархатистыми, как у оленя, глазами, в которых играли отблески раскачивающейся лампы. Я знал, что, несмотря на всю мягкость и даже женственность его лица и фигуры, в нём дремлют грубые инстинкты дикаря. Мне бросилось в глаза мальчишеское лицо Гаррисона, всегда такое доброе и открытое, теперь искажённое яростью и похожее на дьявольскую маску. Он рассказывал захваченным в плен матросам, на какой адский корабль они попали, и истошным голосом проклинал Волка Ларсена. Это был Вольф Ларсен, всегда Вольф Ларсен, поработитель и мучитель людей, Цирцея в мужском обличье, а эти свиньи, эти жалкие скоты пресмыкались перед ним и бунтовали только в пьяном угаре и втайне. И был ли я одной из его свиней? — подумал я. А Мод Брюстер? Нет! Я стиснул зубы от гнева и решимости, и мужчина, за которым я ухаживал, вздрогнул от моей руки, а Уфти-Уфти посмотрел на меня с любопытством. Я почувствовал прилив сил. Что до моей новообретённой любви, то я был гигантом. Я ничего не боялся. Я добьюсь своего, несмотря на Вольфа Ларсена и свои тридцать пять лет, проведённых за книгами. Всё будет хорошо. Я всё исправлю. И вот, воодушевлённый, преисполненный чувства собственной значимости, я повернулся спиной к ревущему аду и поднялся на палубу, где в ночи призрачно клубился туман, а воздух был сладким, чистым и спокойным. Волк ЛарсенСнова и снова Волк Ларсен! Поработитель и мучитель, Цирцея в мужском обличье. А они — стадо его свиней, замученные скоты, придавленные к земле, способные бунтовать только исподтишка да в пьяном виде. «А я? Тоже один из его стада? — подумалось мне. — А Мод Брустер? Нет!» Во мне закипела злость, я скрипнул зубами и, видимо, нечаянно причинил боль матросу, которому делал перевязку, потому что он вздрогнул. А Уфти-Уфти посмотрел на меня с любопытством. Я почувствовал внезапный прилив сил. Любовь сделала меня могучим гигантом. Я ничего не боялся. Моя воля преодолеет все препятствия — вопреки Вольфу Ларсену, вопреки тридцати пяти годам, проведённым среди книг. Всё будет хорошо. Я добьюсь этого. И, воодушевлённый сознанием своей силы, я повернулся спиной к этому разбушевавшемуся аду и поднялся на палубу, где во мраке лежали серые призрачные тени тумана, а воздух был чист, ароматен и тих. Шканцы, где находились двое раненых охотников, были похожи на полубак, за исключением того, что Вольфа Ларсена никто не проклинал. Я с огромным облегчением снова поднялся на палубу и направился на корму, в каюту. Ужин был готов, и Вольф Ларсен с Мод ждали меня. В кубрике у охотников тоже было двое раненых, и там шла такая же оргия, как и у матросов, — только здесь не проклинали Волка Ларсена. Оказавшись снова на палубе, я с облегчением вздохнул и направился на корму, в кают-компанию. Ужин был готов; Волк Ларсен и Мод ждали меня. В то время как весь его корабль напивался так быстро, как только мог, он оставался трезвым. С его губ не сорвалось ни капли спиртного. Он не осмелился сделать это при обстоятельствах, ведь он мог рассчитывать только на нас с Луи, а Луи как раз стоял у штурвала. Мы плыли сквозь туман без дозорного и без огней. Меня удивило, что Вольф Ларсен разрешил своим людям пить, но он, очевидно, знал их психологию и понимал, что лучший способ закрепить то, что началось с кровопролития, — это дружеское общение. Пока вся команда спешила напиться, капитан оставался трезвым. Он не выпил ни капли вина. Он не мог себе этого позволить, ведь, кроме меня и Луиса, ему не на кого было положиться, а Луис к тому же стоял у штурвала. Мы шли в тумане наугад, без сигнальщика, без огней. Сначала меня очень удивило, что Волк Ларсен позволил матросам и охотникам устроить эту пьяную оргию, но он, очевидно, хорошо знал их нравы и умел спаять дружбой то, что началось с кровопролития. Его победа над Смертью Ларсеном, похоже, оказала на него удивительное воздействие. Накануне вечером он впал в уныние, и я уже почти ждал одного из его характерных всплесков эмоций. Но ничего не произошло, и теперь он был в отличной форме. Возможно, его успех в поимке стольких охотников и лодок нейтрализовал обычную реакцию. Во всяком случае, синева исчезла, и синие дьяволы не появились. Так я думал в то время, но, ах, как же мало я его знал и как мало я знал о том, что даже тогда он, возможно, готовился к нападению, более страшному, чем все, что я видел. Победа над Смертью Ларсеном, казалось, необычайно благотворно подействовала на него. Вчера вечером своими рассуждениями он довёл себя до хандры, и я каждую минуту ждал очередной вспышки ярости. Но пока всё шло гладко, Ларсен был в прекрасном настроении. Возможно, его обычную реакцию предотвратило то, что он захватил так много охотников и шлюпок. Во всяком случае, хандра как рукой сняло, и дьявол в нём не проснулся. Так мне тогда казалось, но — увы! — как мало я его знал. Не в ту ли самую минуту он уже замышлял своё самое чёрное дело! Как я уже сказал, когда я вошёл в каюту, он был в прекрасной форме. У него уже несколько недель не было головных болей, его глаза были ясными и голубыми, как небо, а кожа была красивой и здоровой на вид; жизнь била в нём ключом Вены его были полноводны и великолепны. Ожидая меня, он вступил с Мод в оживлённую дискуссию. Они заговорили об искушении, и из того немногого, что я услышал, я понял, что он утверждал, будто искушение является искушением только тогда, когда человек поддаётся ему и падает. Итак, войдя в кают-компанию, я застал капитана в прекрасном расположении духа. Приступы головной боли уже давно не мучили его, и взгляд его был ясен, как голубое небо. Жизнь бурлила в его жилах, и от его бронзового лица веяло цветущим здоровьем. Ожидая меня, он развлекал Мод Брустер беседой. Темой этой беседы был соблазн, и из нескольких слов, сказанных Ларсеном, я понял, что он считает истинным соблазном только тот, перед которым человек не смог устоять и пал. «Понимаете, — говорил он, — на мой взгляд, человек поступает так из-за желания. У него много желаний». Он может желать избавиться от боли или насладиться удовольствием. Но что бы он ни делал, он делает это, потому что хочет этого. — Ну, посудите сами, — говорил он. — Ведь человек действует, повинуясь своим желаниям. Желаний у него много. Он может желать избежать боли или насладиться удовольствием. Но что бы он ни делал, его поступки продиктованы желанием. «Но предположим, что он хочет сделать две противоположные вещи, и ни одна из них не позволяет ему сделать другую?» — перебила его Мод. — А если, предположим, у него возникли два взаимоисключающих желания? — прервала его Мод Брустер. «Именно к этому я и клонил», — сказал он. — Вот к этому я и веду, — ответил капитан, но она продолжила: «И именно в этих двух желаниях проявляется душа человека, — сказала она. — Если это добрая душа, она будет желать и совершать добрые поступки, и наоборот, если это злая душа». Решает душа». — Душа человека как раз и проявляет себя в борьбе этих двух желаний. И если душа благородна, она последует доброму побуждению и заставит человека совершить доброе дело; если же она порочна, он поступит дурно. И в том, и в другом случае решает душа. «Чушь и вздор!» — нетерпеливо воскликнул он. «Решает желание. Вот человек, который хочет, скажем, напиться. Кроме того, он не хочет напиться. Что он делает? Как он это делает? Он — марионетка. Он — создание своих желаний, и из двух желаний он подчиняется самому сильному, вот и всё. Его душа тут ни при чём. Как он может испытывать искушение напиться и при этом отказываться от этого? Если желание оставаться трезвым преобладает, значит, оно самое сильное. Искушение не играет никакой роли, если только... — он сделал паузу, обдумывая новую мысль, пришедшую ему в голову, — если только у него нет искушения остаться трезвым. Ха! Ха! — рассмеялся он. — Что вы об этом думаете, мистер Ван Вейден?
— Чушь и бессмыслица! — нетерпеливо воскликнул Волк Ларсен. — Всё решает желание. Вот, скажем, человек, которому хочется напиться. И в то же время он не хочет напиваться. Что же он делает, как поступает? Он марионетка, раб своих желаний, и он просто подчиняется более сильному из этих двух желаний, вот и всё. Душа тут ни при чём. Если у него возникло искушение напиться, то как он может устоять перед ним? Для этого должно возобладать желание остаться трезвым. Но, значит, это желание было более сильным, вот и всё, соблазн не играет никакой роли, если, конечно.— ... — он остановился, обдумывая мелькнувшую у него мысль, и вдруг расхохотался, — если только это не соблазн остаться трезвым! Что вы на это скажете, мистер Ван-Вейден?
— Что вы оба придираетесь к мелочам, — сказал я. — Душа человека — это его желания. Или, если хотите, сумма его желаний — это его душа. В этом вы оба ошибаетесь. Вы делаете акцент на желании, отделяя его от души, а мисс Брустер делает акцент на душе, отделяя её от желания, но на самом деле душа и желание — это одно и то же. — Скажу, что вы оба спорите совершенно напрасно. Душа человека — это его желание. Или, если хотите, совокупность желаний — это и есть его душа. Поэтому вы оба неправы. Вы, Ларсен, ставите во главу угла желание, отодвигая душу на второй план. Мисс Брустер ставит во главу угла душу, отодвигая желания. По сути, душа и желание — это одно и то же. «Однако, — продолжил я, — мисс Брюстер права, утверждая, что искушение остаётся искушением, независимо от того, поддаётся ему человек или преодолевает его. Ветер раздувает огонь, пока тот не разгорится с новой силой. Так и желание подобно огню». Оно раздувается, как ветром, при виде желаемого или при новом и заманчивом описании или понимании желаемого. В этом и заключается искушение. Это ветер, который раздувает желание, пока оно не становится непреодолимым. В этом и заключается искушение. Возможно, оно не настолько сильно, чтобы желание стало непреодолимым, но в той мере, в какой оно раздувает желание, в этой мере оно и является искушением. И, как вы говорите, оно может склонять как к добру, так и ко злу. — Однако, — продолжил я, — мисс Брустер права, утверждая, что соблазн остаётся соблазном, независимо от того, устоял человек перед ним или нет. Ветер раздувает огонь, и тот вспыхивает жарким пламенем. Желание подобно огню. Созерцание предмета желания, его новое заманчивое описание, новое постижение этого предмета разжигают желание, подобно тому как ветер раздувает огонь. И в этом заключается соблазн. Это ветер, который раздувает желание, пока оно не разгорится в пламя и не поглотит человека. Вот что такое соблазн! Иногда он недостаточно силён, чтобы сделать желание всепоглощающим, но если он хоть в какой-то мере разжигает желание, то это всё равно соблазн. И, как вы сами говорите, он может подтолкнуть человека как к добру, так и ко злу. Я гордился собой, когда мы сели за стол. Мои слова были решающими. По крайней мере, они положили конец спору. Я гордился собой. Мои доводы решили спор или, по крайней мере, положили ему конец, и мы сели за стол. Но Вольф Ларсен был разговорчив, как никогда. Казалось, он был переполнен сдерживаемой энергией, которая должна была найти выход. Почти сразу же он заговорил о любви. Как обычно, он придерживался материалистических взглядов, а Мод — идеалистических. Что касается меня, то я не принимал участия в разговоре, лишь изредка вставляя пару слов в качестве предложения или замечания. Но Волк Ларсен в тот день был необычайно разговорчив — я никогда его таким не видел. Казалось, накопившаяся в нём энергия ищет выхода. Почти сразу же он затеял спор о любви. Как и всегда, он подходил к вопросу с грубо материалистической точки зрения, а Мод Брустер отстаивала идеалистическую. Прислушиваясь к их спору, я лишь изредка высказывал какие-то соображения или вносил поправки, но в основном молчал. Он был великолепен, но и Мод была не менее великолепна, и на какое-то время я потерял нить разговора, разглядывая её лицо, пока она говорила. На этом лице редко отражались эмоции, но сегодня оно было румяным и оживлённым. Она остроумно парировала и наслаждалась игрой так же, как и Вольф Ларсен, а он наслаждался этим безмерно. По какой-то причине, хотя я и не знаю, почему именно в этом споре я так глубоко погрузился в созерцание выбившейся из причёски каштановой пряди Мод, он процитировал Изольду в Тинтагеле, где она говорит: Ларсен говорил воодушевлённо; Мод Брустер тоже была полна энтузиазма. Время от времени я терял нить разговора, изучая её лицо. Её щёки редко покрывались румянцем, но сегодня они порозовели, а лицо оживилось. Она дала волю своему остроумию и горячо спорила, а Волк Ларсен прямо упивался этим спором. По какому-то поводу — о чём шла речь, не помню, так как в это время был увлечён созерцанием каштанового локона, выбившегося из причёски Мод, — Ларсен процитировал слова Изольды, которые она произносит в Тинтагеле:
«Блаженна я сверх прочих женщин,
Что сверх всех рожденных женщин грех мой
И совершенна вина моя».« Среди смертных жён я избрана судьбой. Им не дано грешить так, как грешу я,
И грех мой прекрасен...»
Как он разглядел пессимизм в стихах Омара, так теперь он разглядел триумф, жгучий триумф и ликование в строках Суинберна. И он разглядел это верно, он разглядел это хорошо. Не успел он закончить чтение, как Луис просунул голову в люк и прошептал: «Если раньше, читая Омара Хайяма, он вкладывал в его стихи пессимистический смысл, то теперь, читая Суинберна, он заставлял его строки звучать восторженно, даже ликующе». Читал он правильно и хорошо. Едва он умолк, как Луис просунул голову в люк и негромко сказал: «Не напрягайся, ладно?» Туман рассеялся, и в эту благословенную минуту мы видим левый бортовой огонь парохода, который пересекает наш курс. — Нельзя ли потише? Туман рассеялся, а пароход, будь он неладен, сейчас пересекает наш курс. Виден левый бортовой огонь! Волк Ларсен выскочил на палубу так быстро, что к тому времени, как мы последовали за ним, он уже задраил люк над пьяной толпой и направлялся вперёд, чтобы закрыть люк на баке. Туман хоть и не рассеялся, Он поднялся высоко, заслонив собой звёзды, и ночь стала совсем тёмной. Прямо перед нами я увидел яркий красный и белый огни и услышал рёв пароходных двигателей. Без сомнения, это была «Македония». Волк Ларсен так стремительно выскочил на палубу, что, когда мы присоединились к нему, он уже успел задвинуть крышку люка, заглушив доносившийся из кубрика охотников пьяный рёв, и поспешил на бак, чтобы закрыть люк там. Туман рассеялся не до конца — он поднялся выше, закрыв собой звёзды, и мрак стал совсем непроницаемым. Прямо впереди из темноты на меня глянули два огня, красный и белый, и я услышал равномерное постукивание пароходной машины. Несомненно, это была «Македония».
Вольф Ларсен вернулся на ют, и мы молча стояли, глядя, как огни быстро пересекают наш нос. Волк Ларсен вернулся на ют, и мы молча стояли, глядя на быстро проплывающие мимо огни. «Мне повезло, что у него нет прожектора», — сказал Волк Ларсен. — Мне повезло, что у него нет прожектора, — промолвил Волк Ларсен. «А что, если я громко закричу?» — спросил я шёпотом. -- А что, если я закричу? -- шепотом спросил я. "It would be all up," he answered. "Но думали ли вы о том, что произойдет немедленно?" -- Тогда все пропало, -- отвечал он. -- Но вы подумали о том, что сразу же за этим последует? Не успел я выразить желание узнать, в чём дело, как он схватил меня за горло своей обезьяньей лапой и едва заметным движением мышц — как бы намекая — показал, что может свернуть мне шею. В следующее мгновение он отпустил меня, и мы уставились на огни «Македонии». Его мускулы едва заметно напряглись, и это был весьма выразительный намёк на то, что ему ничего не стоит свернуть мне шею. Впрочем, он тут же отпустил меня, и мы снова стали следить за огнями «Македонии». «А что, если я закричу?» — спросила Мод. — А если бы закричала я? — спросила Мод. «Ты мне слишком нравишься, чтобы причинять тебе боль», — тихо сказал он. Нет, в его голосе звучали нежность и ласка, от которых я вздрогнула. «Но не делай этого, — Я слишком хорошо к вам отношусь, чтобы причинить вам боль, — мягко сказал он, и в его голосе прозвучали такая нежность и ласка, что меня передернуло. — Но лучше не делайте этого, потому что я тут же сверну шею мистеру Ван-Вейдену, — добавил он.
— Тогда я разрешаю ей закричать, — вызывающе сказала я. — В таком случае я разрешаю ей закричать, — вызывающе сказал я. «Вряд ли ты захочешь пожертвовать деканом факультета американской литературы номер два», — усмехнулся он.
— Вряд ли мисс Брустер захочет пожертвовать жизнью «наставника американской литературы номер два», — с издевкой произнёс Волк Ларсен. Мы больше не разговаривали, хотя уже настолько привыкли друг к другу, что молчание не казалось нам неловким. Когда красный и белый огни исчезли вдали, мы вернулись в каюту, чтобы закончить прерванный ужин. Больше мы не обменялись ни словом; впрочем, мы уже настолько привыкли друг к другу, что не испытывали неловкости от наступившего молчания. Когда красный и белый огни исчезли вдали, мы вернулись в каюту, чтобы закончить прерванный ужин. Они снова принялись цитировать, и Мод прочла «Impenitentia Ultima» Доусона. Она прекрасно декламировала, но я смотрел не на неё, а на Вольфа Ларсена. Я был очарован тем, с каким восхищением он смотрел на Мод. Он был сам не свой, и я заметил, как неосознанно двигались его губы, повторяя каждое слово так же быстро, как она их произносила. Он прервал её, когда она начала читать: Ларсен снова процитировал какие-то стихи, а Мод прочла «Impenitentia Ultima» Даусона. Она читала превосходно, но я наблюдал не за ней, а за Волком Ларсеном. Я не мог отвести от него глаз, настолько меня поразил его взгляд, прикованный к её лицу.
===
Я видел, что он полностью поглощён ею; его губы бессознательно шевелились, беззвучно повторяя за ней слова: «И её глаза должны быть моим светом, пока солнце не зайдёт за моей спиной, и виолы в её голосе будут последним звуком, который я услышу». ... И когда погаснет солнце, Пусть её глаза мне светят, Скрипки в голосе любимой Пусть поют в последний час... «В твоём голосе слышны виолы», — прямо сказал он, и его глаза вспыхнули золотым светом. — В вашем голосе звучат скрипки! — неожиданно произнёс он, и в его глазах снова вспыхнули золотые искорки. Я чуть не закричал от радости, увидев, как она взяла себя в руки. Она без запинки закончила заключительную строфу, а затем медленно перевела разговор на менее опасную тему. Всё это время я сидел как в тумане, слушая, как пьяный матрос колотит в переборку, и наблюдая за тем, как мужчина, которого я боялся, и женщина, которую я любил, продолжают разговор. Стол не был убран. Человек, занявший место Магриджа, очевидно, присоединился к своим товарищам на баке. Я был готов громко возликовать при виде проявленного ею самообладания... Она без запинки дочитала заключительную строфу, а затем постепенно перевела разговор в более безопасное русло. Я был как в тумане. Из-за переборки кубрика доносились звуки пьяного разгула, а мужчина, внушавший мне ужас, и женщина, которую я любил, сидели передо мной и говорили, говорили... Никто не убирал со стола. Матрос, заменивший Магриджа, очевидно, присоединился к своим товарищам в кубрике. Если Волк Ларсен когда-либо и достигал вершины жизни, то именно тогда. Время от времени я отвлекался от собственных мыслей, чтобы следить за его рассуждениями, и следил за ним с изумлением, на мгновение поддавшись влиянию его выдающегося интеллекта, очарованный его страстью, ведь он проповедовал страсть к бунту. Было неизбежно, что он упомянул Люцифера из «Потерянного рая» Джона Мильтона, и то, с какой проницательностью Вольф Ларсен проанализировал и изобразил этого персонажа, стало откровением его подавленного гения. Это напомнило мне о Тэне, хотя я знал, что этот человек никогда не слышал о блестящем, хотя и опасном мыслителе. Если Волк Ларсен когда-либо был полностью поглощён моментом, то это было именно сейчас. Временами я отвлекался от своих мыслей и с изумлением прислушивался к его словам, поражаясь незаурядности его ума и силе страсти, с которой он проповедовал бунт. Разговор зашёл о Люцифере из поэмы Мильтона, и острота анализа, который Волк Ларсен давал этому образу, а также красочность некоторых его описаний свидетельствовали о том, что он загубил в себе несомненный талант. Мне невольно вспомнился Тэн, хотя я и знал, что Ларсен никогда не читал этого блестящего, но опасного мыслителя. «Он вёл заведомо проигрышное дело и не боялся Божьего гнева» Вольф Ларсен говорил: «Низвергнутый в ад, он не потерпел поражения. Он привёл с собой треть Божьих ангелов и сразу же подстрекнул людей восстать против Бога, тем самым обеспечив себе и аду большую часть всех человеческих поколений. Почему он был изгнан с небес? Потому что был менее храбрым, чем Бог? Менее гордым? Менее амбициозным? Нет! Тысячу раз нет!» Бог был могущественнее, как он и сказал: «Кого поразил гром, тот стал ещё больше». Но Люцифер был свободным духом. Служить — значит задыхаться. Он предпочитал страдать на свободе, а не наслаждаться комфортным рабством. Он не хотел служить Богу. Он не хотел служить никому. Он не был марионеткой. Он стоял на своих ногах. Он был личностью. — Он возглавил борьбу за дело, обречённое на провал, и не устрашился небесных громов, — говорил Ларсен. — Низвергнутый в ад, он не сдался. Он увёл за собой треть ангелов, восстал против бога и целые поколения людей привлёк на свою сторону и обрек на ад. Почему он был изгнан из рая? Был ли он менее отважным, менее гордым, менее великим в своих замыслах, чем господь бог? Нет! Тысячу раз нет! Но бог был могущественнее. Как там сказано? «Он возвысился лишь силой грома». Но Люцифер — свободный дух. Для него служение было равносильно гибели. Он предпочёл страдания и свободу беззаботной жизни и рабству. Он не хотел служить богу. Он ничему не хотел служить. Он не был безногим существом вроде того, что украшает нос моей шхуны. Он стоял на своих ногах. Это была личность! — Первый анархист, — рассмеялась Мод, вставая и собираясь уйти в свою каюту. — Он был первым анархистом, — рассмеялась Мод, вставая и направляясь в свою каюту. — Тогда хорошо быть анархистом! — воскликнул он. Он тоже встал и, пока она стояла в дверях своей комнаты, смотрел на неё. — Значит, быть анархистом — это хорошо! — воскликнул Волк Ларсен. Он тоже поднялся и, стоя перед ней у двери в её каюту, продекламировал: «Здесь, по крайней мере, мы будем свободны; Всевышний не строил это место из зависти; он не прогонит нас отсюда; здесь мы можем спокойно править; и я считаю, что править стоит, даже в аду; лучше править в аду, чем прислуживать на небесах». ... По крайней мере, здесь мы будем свободны. Бог нам здесь не станет Завидовать, и он нас не изгонит. Здесь будем править мы. И хоть в аду, Но всё же править стоит, ибо лучше Царить в аду, чем быть рабом на небесах. Это был дерзкий клич могучего духа. В каюте всё ещё звучал его голос, когда он стоял там, покачиваясь, с сияющим бронзовым лицом, высоко поднятой головой и властным взглядом. Его глаза, золотистые и мужественные, очень мужественные и в то же время нежно-мягкие, смотрели на Мод, стоявшую в дверях. Это был гордый вызов сильного духа. Когда он замолчал, его голос, казалось, продолжал звучать в каюте. Он стоял, слегка покачиваясь, откинув голову назад. Его бронзовое лицо сияло, в глазах плясали золотые искорки, и он смотрел на Мод так, как мужчина смотрит на женщину, — зовущим, ласковым и властным взглядом. И снова в её глазах отразился безымянный и безошибочно узнаваемый ужас, и она почти шёпотом произнесла: «Ты Люцифер». И снова я отчётливо прочёл в её глазах безотчётный ужас, когда она почти шёпотом произнесла: «Дверь закрылась, и она ушла». Он с минуту смотрел ей вслед, затем вернулся к нам с вами. — Вы и сами Люцифер. Дверь за ней закрылась. Несколько секунд Волк Ларсен стоял, глядя ей вслед, потом, словно очнувшись, обернулся ко мне. — Я сменю Луиса у штурвала, — коротко сказал он, — и разбужу тебя в полночь. А пока ложись и постарайся выспаться. — Я сменю Луиса у штурвала и разбужу тебя в полночь. А пока ложись и постарайся выспаться. Он натянул варежки, надел шапку и поднялся по трапу, а я последовал его совету и лёг спать. По какой-то неизвестной причине, вызванной таинственными силами, я не стал раздеваться и лёг спать полностью одетым. Какое-то время я прислушивался к шуму в трюме и удивлялся тому, как сильно меня любят. Но сон на «Призраке» стал для меня самым здоровым и естественным состоянием, и вскоре песни и крики стихли, мои глаза закрылись, и я погрузился в полусмерть-полусон. Он натянул рукавицы, надел фуражку и поднялся по трапу, а я последовал его совету и лёг. Не знаю почему, словно повинуясь какому-то тайному побуждению, я лёг не раздеваясь. Некоторое время я ещё прислушивался к шуму в кубрике охотников я с восторгом и изумлением размышлял о своей неожиданной любви. Но на «Призраке» я научился спать крепким, здоровым сном, и постепенно пение и крики стали доноситься до меня как-то издалека, веки мои сомкнулись, и глубокий сон погрузил меня в небытие. Я не знал, что меня разбудило, но я вдруг оказался на ногах, полностью проснувшись, и моя душа трепетала от предчувствия опасности, как если бы я услышал трубный зов. Я распахнул дверь. В каюте горел тусклый свет. Я увидел Мод, мою Мод, которая вырывалась и корчилась в объятиях Вольфа Ларсена. Я видел, как она тщетно пыталась вырваться, прижимаясь лицом к его груди. Всё это я увидел в ту же секунду, когда бросился вперёд. Не знаю, что разбудило меня и заставило вскочить с койки, но очнулся я уже на ногах. Сон как рукой сняло; я весь дрожал от ощущения неведомой опасности — настойчивого, словно громкий зов трубы. Я распахнул дверь. Лампа в кают-компании была притушена. Я увидел Мод, мою Мод, бьющуюся в железных объятиях Волка Ларсена. Она тщетно пыталась вырваться, упираясь руками и головой ему в грудь. Я бросился к ним. Я ударил его кулаком в лицо, когда он поднял голову, но удар получился слабым. Он взревел, как дикий зверь, и толкнул меня рукой. Это был всего лишь толчок, легкое движение запястья, но он был настолько силен, что меня отбросило назад, как от катапульты. Я врезался в дверь парадной комнаты, которая раньше принадлежала Магриджу, и от удара моего тела панели разлетелись в щепки. Я с трудом поднялся на ноги и отполз от разбитой двери, не чувствуя никакой боли. Я ощущал только всепоглощающую ярость. Кажется, я тоже закричал, выхватил нож, висевший у меня на бедре, и прыгнул вперед во второй раз. Волк Ларсен поднял голову, и я ударил его кулаком в лицо. Но удар был слабым. Зарычав, как зверь, Ларсен оттолкнул меня. От этого толчка, от лёгкого взмаха его чудовищной руки меня отбросило в сторону с такой силой, что я врезался в дверь бывшей каюты Магриджа, и она разлетелась в щепки. С трудом выбравшись из-под обломков, я вскочил и, не чувствуя боли — ничего, кроме охватившей меня бешеной ярости, — снова бросился на Ларсена. Кажется, я тоже зарычал и выхватил нож, висевший у меня на бедре. Но что-то произошло. Они отшатнулись друг от друга. Я был совсем рядом с ним, замахнулся ножом, но не стал наносить удар. Я был озадачен происходящим. Мод прислонилась к стене, выставив одну руку для опоры, но он, пошатываясь, прижал левую руку ко лбу и закрыл глаза, а правой в оцепенении ощупывал пространство вокруг себя. Он ударился о стену, и его тело, казалось, испытало мышечное и физическое облегчение от этого контакта, как будто он обрёл ориентацию в пространстве и нашёл что-то, на что можно опереться. Но произошло что-то непонятное. Капитан и Мод Брустер теперь стояли поодаль друг от друга. Я уже занёс нож, но моя рука застыла в воздухе. Меня поразила эта неожиданная и странная перемена. Мод стояла, прислонившись к переборке и держась за неё отведённой в сторону рукой, а Волк Ларсен, пошатываясь, прикрывал глаза левой рукой, а правой неуверенно, как слепой, ощупывал всё вокруг себя. Наконец он нащупал переборку и, казалось, испытал огромное физическое облегчение, как будто не только обрел опору, но и понял, где находится. И тут я снова увидел красное.
===
...
Читать дальше ...
...
Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
|