***
***
***
***
***
***
***
ГЛАВА XXIV
ГЛАВА XXIV
Среди самых ярких воспоминаний моей жизни — события на «Призраке», произошедшие в течение сорока часов после того, как я признался Мод Брюстер в своей любви. Я, который всю жизнь прожил в спокойных местах, а в тридцать пять лет пустился в самое безумное приключение, которое только можно себе представить, никогда не сталкивался с таким количеством событий и волнений за какие-то сорок часов. И я не могу полностью заглушить тихий голос гордости, который говорит мне, что, учитывая все обстоятельства, я неплохо справился. События, произошедшие на «Призраке» вскоре после того, как я понял, что влюблен в Мод Брустер, навсегда останутся одним из самых волнующих воспоминаний в моей жизни. Все произошло в течение каких-то сорока часов. Прожив тридцать пять лет в тишине и уединении, я неожиданно оказался втянут в череду невероятных приключений. Никогда еще мне не доводилось переживать столько волнений за какие-то сорок часов. И если какой-то голос порой нашептывает мне, что в сложившихся обстоятельствах я держался не так уж плохо, я не слишком плотно затыкаю уши... Для начала за обедом Вольф Ларсен сообщил охотникам, что отныне они будут обедать в трюме. Это было беспрецедентно для китобойных шхун, где охотники неофициально считались офицерами. Он не объяснил причину, но его мотивы были очевидны. Хорнер и Смоук проявляли галантность по отношению к Мод Брюстер, что само по себе было нелепо и не причиняло ей неудобств, но ему явно не нравилось. Всё началось с того, что в полдень за обедом. Волк Ларсен предложил охотникам впредь питаться в своём кубрике. Это было неслыханным нарушением обычая, принятого на промысловых шхунах, где охотники неофициально приравнивались к офицерам. Ларсен не стал вдаваться в объяснения, но всё было ясно и без слов. Хорнер и Смок начали оказывать Мод Брустер знаки внимания. Это было забавно и нисколько её не задевало, но капитану явно не понравилось. Это заявление было встречено гробовым молчанием, хотя остальные четверо охотников многозначительно переглянулись с теми двумя, из-за которых их изгнали. Джок Хорнер, как всегда, спокойный, никак не отреагировал, но кровь На лбу Смоука залегла мрачная морщинка, и он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать. Волк Ларсен наблюдал за ним, ожидая ответа, и в его глазах блеснул стальной огонёк; но Смок снова закрыл рот, так ничего и не сказав. Приказ капитана был встречен гробовым молчанием; остальные четверо охотников многозначительно покосились на виновников изгнания. Джок Хорнер, парень выдержанный, и глазом не моргнул, но Смок побагровел и уже готов был что-то возразить. Однако Волк Ларсен следил за ним и ждал, холодно сверкая глазами, а Смоук так и не проронил ни слова. «Вам есть что сказать?» — агрессивно спросил Ларсен. — Вы, кажется, хотели что-то сказать? — вызывающе спросил Волк Ларсен. Это был вызов, но Смоук не принял его. Но Смоук не принял вызов. — О чём? — спросил он так невинно, что Волк Ларсен растерялся, а остальные заулыбались. — Это ты о чём? — в свою очередь, спросил он с таким невинным видом, что Волк Ларсен не сразу нашёлся, что ответить, а все присутствующие усмехнулись. — О, ничего, — запинаясь, ответил Волк Ларсен. — Я просто подумал, что ты, может быть, захочешь получить пинок. — Не знаю, — протянул Волк Ларсен. — Мне, честно говоря, показалось, что тебе не терпится получить пинок. — За что? — спросил невозмутимый Смок. — Это за что же? — все так же невозмутимо возразил Смок. Товарищи Смока теперь широко улыбались. Его капитан мог бы убить его, и я не сомневаюсь, что пролилась бы кровь, если бы Мод Брюстер не присутствовала при этом. Собственно говоря, именно её присутствие позволило. Смоуку поступить так, как он поступил. Он был слишком благоразумен и осторожен, чтобы навлечь на себя гнев Вулфа Ларсена в тот момент, когда этот гнев мог вылиться в нечто большее, чем просто слова. Я боялся, что может начаться драка, но крик рулевого помог спасти ситуацию. Охотники уже откровенно улыбались во весь рот. Капитан был готов убить Смока, и я уверен, что только присутствие Мод Брустер удержало его от кровопролития. Впрочем, не будь её здесь. Смок и не вёл бы себя так. Он был слишком осторожен, чтобы раздражать Волка Ларсена в такую минуту, когда тот Я мог беспрепятственно пустить в ход кулаки. И все же я очень боялся, что дело дойдет до драки, но крик рулевого разрядил обстановку. «Дым на горизонте!» — донеслось с открытого ют-дека. — Дым на горизонте! — донеслось с палубы через открытый люк трапа. «Как он держится?» — крикнул Волк Ларсен. — Направление? — крикнул в ответ Волк Ларсен. — Прямо за кормой, сэр. — Может, это русские? — предположил Латимер. — Не русские ли? — высказал предположение Лэтимер.
Его слова вызвали тревогу на лицах других охотников. Русские могли означать только одно — крейсер. Охотники, имевшие лишь приблизительное представление о местоположении корабля, тем не менее знали, что мы находимся недалеко от границ запретного моря, а репутация Вольфа Ларсена как браконьера была печально известна. Все взгляды устремились на него. При этих словах лица охотников помрачнели. Русский пароход мог быть только крейсером, и хотя охотники имели лишь смутное представление о координатах шхуны, они все же знали, что находятся недалеко от границ запретных вод, а браконьерские подвиги Волка Ларсена были общеизвестны. Все глаза устремились на него. "Мы в полной безопасности", - заверил он их со смехом. - На этот раз никаких соляных шахт, Смок. Но вот что я вам скажу: ставлю пять против одного, что это «Македония». — Чепуха! — со смехом отозвался он. — На этот раз, Смоук, ты не попадёшь на соляные копи. Но вот что я тебе скажу: ставлю пять против одного, что это «Македония». Никто не принял его предложение, и он продолжил: «В таком случае я готов поспорить на десять к одному, что у нас будут проблемы». Никто не принял его пари, и он продолжил: «А если это „Македония“, то готов поспорить на десять к одному, что нам не избежать стычки». «Нет, спасибо», — ответил Латимер. «Я не против потерять свои деньги, но мне всё равно хочется их вернуть. Никогда не было такого, чтобы вы с твоим братом не натворили бед, и я готов поспорить на что угодно». — Нет уж, покорно благодарю, — проворчал Лэтимер. — Конечно, можно рискнуть, если есть хоть какой-то шанс. Но разве у вас с братцем хоть раз обошлось без стычки? Ставлю двадцать к одному, что и сейчас будет то же самое. Все заулыбались, в том числе и Вольф Ларсен, и ужин прошёл гладко, благодаря мне, потому что он отвратительно обращался со мной до конца трапезы, насмехался надо мной и покровительствовал мне, пока я не задрожал от сдерживаемой ярости. Yet I knew I must control myself for Maud Brewster's sake, and I received my reward when her eyes caught mine for a fleeting second, and they said, as distinctly as if she spoke, "Be brave, be brave." Все засмеялись, в том числе и сам Ларсен, и обед прошел сравнительно гладко -- главным образом благодаря моему долготерпению, так как капитан взялся после этого изводить меня, то вышучивая, то принимая покровительственный тон, и довел дело до того, что меня уже трясло от бешенства и я еле сдерживался. Но я знал, что должен держать себя в руках ради Мод Брустер, и был вознаграждён, когда её взгляд на мгновение встретился с моим и сказал мне яснее всяких слов: «Держитесь, держитесь!» Мы встали из-за стола и вышли на палубу, потому что пароход был желанной передышкой Монотонность моря, по которому мы плыли, усиливала уверенность в том, что это «Смерть Ларсена» и «Македония». Сильный ветер и волнение на море, поднявшиеся накануне днём, к утру улеглись, так что теперь можно было спускать шлюпки для дневной охоты. Охота обещала быть удачной. С самого рассвета мы плыли по морю, где не было тюленей, и теперь приближались к их стаду. Встав из-за стола, мы поднялись на палубу. Встреча с пароходом сулила какое-то разнообразие в монотонном морском плавании, а предположение, что это «Смерть Ларсена» на своей «Македонии», особенно взволновало всех. Свежий ветер, поднявший накануне сильную волну, уже с утра начал стихать, и теперь можно было спускать шлюпки; охота обещала быть удачной. С рассвета мы шли по совершенно пустынному морю, а теперь перед нами было большое стадо котиков. Когда мы спустили шлюпки, дым всё ещё был позади нас, но быстро приближался. Они рассредоточились и взяли курс на север через океан. Время от времени мы видели, как опускается парус, слышали выстрелы пушек и видели, как парус снова поднимается. Тюлени лежали плотными рядами, ветер стихал; всё благоприятствовало большому улову. Когда мы отошли, чтобы занять позицию с подветренной стороны от последней лодки, мы увидели, что океан буквально устлан спящими тюленями. Они были повсюду, их было больше, чем я когда-либо видел, они лежали парами, тройками и целыми группами, вытянувшись во весь рост на поверхности воды и спали, как множество ленивых молодых собак. Дымок парохода по-прежнему виднелся вдалеке за кормой, и пока мы спускали шлюпки, он заметно приблизился к нам. Наши шлюпки рассеялись по океану и взяли курс на север. Время от времени на какой-нибудь из них спускали парус, после чего оттуда доносились звуки выстрелов, а затем парус снова поднимался. Котики шли густым потоком, ветер совсем стих, всё благоприятствовало охоте. Выйдя на подветренную сторону от крайней шлюпки, мы обнаружили, что море здесь буквально усеяно телами спящих котиков. Я никогда не видел ничего подобного: котики окружали нас со всех сторон и мирно спали, растянувшись на воде по двое, по трое или небольшими группами, как ленивые щенки. Под приближающимся дымом корпус и надстройки парохода становились всё больше. Это была «Македония». Я прочитал её название в подзорную трубу, когда она прошла мимо, едва ли в миле по правому борту. Вольф Ларсен свирепо смотрел на судно, а Мод Брюстер разглядывала его с любопытством. Дым всё приближался, и уже начали вырисовываться корпус парохода и его палубные надстройки. Это была «Македония». Я прочитал название судна в бинокль, когда оно прошло справа, всего в миле от нас. Волк Ларсен бросил на него злобный взгляд, а Мод Брустер с любопытством посмотрела на капитана. — Где же та неприятность, которая, как вы были уверены, надвигалась, капитан Ларсен? — весело спросила она. — Где же та стычка, которую вы предрекали, капитан Ларсен? — весело спросила она. Он взглянул на нее, и на мгновение веселье смягчило его черты. Он взглянул на нее с усмешкой, и лицо его на миг смягчилось. - А чего вы ожидали? Что они поднимутся на борт и перережут нам глотки? -- А вы чего ждали? Что они возьмут нас на абордаж и перережут нам глотки? "Что-то вроде этого", - призналась она. "Вы понимаете, охотники на тюленей Они для меня настолько новы и странны, что я готова ожидать чего угодно. — Да, чего-нибудь в этом роде, — призналась она. — Я ведь так мало знаю о нравах морских охотников, что готова ожидать чего угодно. Он кивнул. — Совершенно верно, совершенно верно. Ваша ошибка в том, что вы не ожидали худшего. — Он кивнул. — Правильно, правильно. Ваша ошибка лишь в том, что вы могли ожидать чего-то похуже. «Ну и что может быть хуже, чем перерезать нам глотки?» — спросила она с довольно наивным удивлением. — Как? Что может быть хуже, чем если нам перережут глотки? — наивно удивилась она. — Если нам перережут кошельки, — ответил он. «В наши дни человек устроен так, что его жизнеспособность определяется количеством денег, которыми он владеет». — Хуже, если у нас срежут кошелек, — ответил он. — В наше время человек устроен так, что его жизнеспособность определяется содержимым его кошелька. «Кто украдет мой кошелек, тот украдет мусор», — процитировала она. — «Горсть мусора получит тот, кто украдет мой кошелек», — процитировала она. «Кто крадёт мой кошелёк, тот крадёт моё право на жизнь», — таков был ответ. «Старая пословица говорит об обратном». Потому что он крадёт мой хлеб, мясо и кров, тем самым подвергая опасности мою жизнь. Знаете, бесплатных столовых и очередей за хлебом не хватает на всех, и когда у людей ничего нет в кошельках, они обычно умирают, и умирают в муках — если только не смогут быстро наполнить свои кошельки. — Но тот, кто крадёт мой кошелёк, крадёт моё право на жизнь, — последовал ответ. — Старая поговорка наизнанку... Ведь он крадёт мой хлеб, мой кусок мяса, мою постель и тем самым ставит под угрозу и мою жизнь. Вы же знаете, что того супа и хлеба, которые бесплатно раздают беднякам, хватает далеко не всем голодным, и, когда у человека пуст кошелёк, ему ничего не остаётся, кроме как умереть собачьей смертью... если он не придумает, как быстро пополнить свой кошелёк тем или иным способом. «Но я не вижу, чтобы этот пароход покушался на ваш кошелек». «Подождите, и вы увидите», — мрачно ответил он. «Подождите, еще увидите, — мрачно промолвил он. Нам не пришлось долго ждать. Пройдя несколько миль за нашей линией лодок, «Македония» начала спускать свою шлюпку. Мы знали, что у неё четырнадцать лодок, а у нас пять (нам не хватало одной из-за того, что Уэйнрайт дезертировал), и она начала спускать лодки на воду далеко с подветренной стороны от нашей последней лодки, продолжала спускать их поперёк нашего курса и закончила спускать их далеко с наветренной стороны от нашей первой лодки. Охота для нас была испорчена. Позади нас не было тюленей, а впереди нас четырнадцать лодок, словно огромная метла, сметали стадо перед собой. Ждать нам пришлось недолго. Пройдя несколько миль впереди наших шлюпок, «Македония» спустила на воду свои. Мы знали, что на ней четырнадцать шлюпок, а у нас было только пять, после того как на одной удрал Уэйнрайт. Сначала «Македония» спустила несколько шлюпок с подветренной стороны и довольно далеко от нашей крайней шлюпки, затем стала спускать их поперек нашего курса, а последнюю спустила далеко с наветренной стороны от нашей ближайшей шлюпки. Маневр «Македонии» испортил нам охоту. Позади нас не было котиков, а впереди по морю сновали четырнадцать чужих шлюпок и, словно огромная метла, сметали перед собой стадо. Наши лодки охотились на протяжении двух или трёх миль между ними и местом, где была брошена «Македония», а затем направились домой. Ветер стих, океан становился всё спокойнее и спокойнее, и это, в сочетании с присутствием огромного стада, сделало этот день идеальной охотой — одним из двух или трёх дней за весь удачный сезон. Разъярённая толпа мужчин, гребцов и рулевых, а также охотников, столпилась на нашем борту. Каждый чувствовал себя ограбленным; лодки поднимали на борт под аккомпанемент проклятий, которые, будь у них сила, обрекли бы Смерть Ларсена на вечные муки. «Мёртв и проклят на дюжину вечных жизней», — прокомментировал Луи, подмигнув мне, пока отдыхал, затягивая крепления своей лодки. Закончив отстрел зверя на узкой полосе в три-четыре мили — это всё, что оставила нам для охоты «Македония», — наши шлюпки были вынуждены вернуться на шхуну. Ветер стих, над притихшим океаном проносилось едва заметное дуновение. Такая погода при встрече с огромным стадом котиков могла обеспечить отличную охоту. Даже в удачный сезон таких дней выпадает немного, и все наши матросы — и гребцы, и рулевые, не говоря уже об охотниках, — поднимаясь на борт, кипели от злости. Каждый чувствовал себя ограбленным. Пока поднимали шлюпки, на голову Смерти Ларсена сыпались проклятия, и если бы крепкие слова могли убивать, он, верно, был бы обречён на гибель. — Чтоб он провалился в преисподнюю навеки! — проворчал Луис, бросив на меня многозначительный взгляд и присев отдохнуть после того, как пришвартовал свою шлюпку. «Прислушайся к ним и пойми, трудно ли обнаружить самое важное в их душах, — сказал Вулф Ларсен. — Веру? и любовь? и высокие идеалы? Добро? Прекрасное?» — Прислушайтесь к их словам и скажите, что ещё могло бы так их взволновать, — заговорил Волк Ларсен. — Вера? Любовь? Высокие идеалы? Добро? Красота? Истина?
— Их врождённое чувство справедливости было оскорблено, — сказала Мод Брустер, присоединяясь к разговору.
— В них оскорблено врождённое чувство справедливости, — заметила Мод Брустер. Она стояла в трёх метрах от меня, положив одну руку на грот-шкот, и её тело слегка покачивалось в такт небольшим волнам, набегавшим на корабль. Она не повышала голос, но меня поразила его чистота и звонкость. Ах, как приятно было слышать его! Я едва осмеливался взглянуть на неё, боясь выдать себя. На голове у неё была мальчишеская кепка, а светло-каштановые волосы, уложенные в свободный и пышный пучок, в котором играли солнечные лучи, казались ореолом вокруг изящного овала её лица. Она была поистине очаровательна и в то же время одухотворённа, если не сказать свята. При виде этого великолепного воплощения жизни ко мне вернулось прежнее восхищение ею, а холодное объяснение жизни и её смысла, данное Вольфом Ларсеном, показалось мне поистине нелепым и смехотворным. Она стояла шагах в десяти от нас, держась одной рукой за гроты и слегка покачиваясь в такт лёгкой качке шхуны. Она сказала это негромко, но я вздрогнул — её голос прозвенел, как чистый колокольчик. Как он ласкал мой слух! Я едва осмелился взглянуть на неё, боясь выдать себя. Светло-каштановые волосы выбивались из-под морской фуражки и золотились на Солнце словно ореолом окружало нежный овал её лица. Она была очаровательна и соблазнительна, и в то же время необычайная одухотворённость её облика придавала ей что-то неземное. Всё моё прежнее восторженное преклонение перед жизнью воскресло во мне перед столь дивным её воплощением, и холодные рассуждения Волка Ларсена о смысле жизни показались мне нелепыми и смешными. «Сентименталист, — усмехнулся он, — как мистер Ван Вейден». Эти люди проклинают судьбу, потому что их желания не сбылись. Вот и всё. Какие желания? Желание вкусно поесть и поспать на мягком берегу, которое приносит им щедрая зарплата, — женщины и выпивка, обжорство и скотство, которые так точно их характеризуют, лучшее, что в них есть, их самые высокие стремления, их идеалы, если хотите. То, как они демонстрируют свои чувства, не вызывает умиления, но показывает, насколько сильно они были задеты, насколько сильно были задеты их кошельки, ведь прикоснуться к их кошелькам — значит прикоснуться к их душам. — Вы сентиментальны, как мистер Ван-Вейден, — язвительно заметил Ларсен. — Почему эти люди ругаются? Да потому, что кто-то им помешал исполнению их желаний. А каковы их желания? Поесть чего-нибудь вкусненького и поваляться на мягкой постели, сойдя на берег, после того как им выплатят кругленькую сумму. Женщины и вино, животный разгул — вот и все их желания, вот чем полны их души, вот их высшие стремления, их идеалы, если хотите. То, как они проявляют свои чувства, зрелище малопривлекательное, но сейчас очень ясно видно, что их задели за живое. Сильнее всего можно потревожить их душу, если залезть к ним в карман. «Ты ведёшь себя так, будто к твоему кошельку не притрагивались», — сказала она с улыбкой. «Однако по твоему поведению не скажешь, что к тебе залезли в карман», — сказала она смеясь. «Тогда получается, что я веду себя иначе, потому что и к моему кошельку, и к моей душе притронулись». При нынешней цене на шкуры на лондонском рынке и, исходя из справедливой оценки дневного улова, который был бы, если бы «Македония» не перехватила его, «Призрак» потерял шкур на полторы тысячи долларов. — Видимо, я просто веду себя иначе, но мне тоже залезли в карман и, следовательно, потревожили мою душу. Если примерно подсчитать, сколько Если учесть последние цены на котиковые шкуры на лондонском рынке, то «Призрак» потерял полторы тысячи долларов, не меньше. «Вы так спокойно об этом говорите...» — начала она. — Вы так спокойно об этом говорите... — начала она. — Но я не спокоен; я мог бы убить человека, который меня ограбил, — перебил он. «Да, да, я знаю, и этот человек — мой брат — ещё больше сентиментален! Тьфу!» — Но я совсем не спокоен, — перебил он. — Я мог бы убить того, кто меня ограбил. Да, да, я знаю — он мой брат! Чепуха! Сентиментальность!
Его лицо внезапно изменилось. Его голос звучал уже не так резко и был совершенно искренним, когда он сказал: Внезапно выражение его лица изменилось, и он заговорил менее резко и с ноткой искренности в голосе: «Вы, сентиментальные люди, должно быть, счастливы, по-настоящему счастливы, когда мечтаете и находите что-то хорошее, и, поскольку вы находите что-то хорошее, вы сами чувствуете себя хорошо». А теперь скажите мне, вы двое, нравлюсь ли я вам? — Вы, сентиментальные люди, должны быть счастливы, по-настоящему счастливы, мечтая о чём-то своём и находя в жизни что-то хорошее. Найдете что-нибудь хорошее и, глядишь, сами почувствуете себя хорошими. А вот скажите-ка мне, вы оба, есть ли во мне что-нибудь хорошее? «На тебя приятно смотреть — в каком-то смысле», — уточнил я. — Внешне ты, по-своему, совсем неплох, — определил я. «В тебе есть все силы для добра», — таков был ответ Мод Брюстер. — В вас заложено всё необходимое для того, чтобы творить добро, — ответила Мод Брустер. «Вот оно что! — воскликнул он почти сердито. — Ваши слова для меня ничего не значат. В вашей мысли нет ничего ясного, чёткого и определённого. Вы не можете взять её в руки и рассмотреть. По сути, это и не мысль вовсе». Это чувство, сантимент, нечто, основанное на иллюзии, а вовсе не на интеллекте. — Так я и знал! — сердито воскликнул он. — Ваши слова для меня пустой звук. В том, как вы выразили свою мысль, нет ничего ясного, четкого, определенного. Ее нельзя взять в руки и рассмотреть. Собственно говоря, это даже не мысль. Это впечатление, сантимент, выросший из иллюзии, но вовсе не плод разума. По мере того как он говорил, его голос снова стал мягким, и в нём появилась доверительная нотка. «Знаете, я иногда ловлю себя на мысли, что хотел бы быть таким же слепым к фактам жизни и знать только её фантазии и иллюзии. Они, конечно, ошибочны, все до единой, и противоречат здравому смыслу; но перед лицом их здравый смысл говорит мне, ошибаясь и заблуждаясь, что мечтать и жить иллюзиями приятнее. А в конце концов, удовольствие — это плата за жизнь. Без удовольствия жизнь бессмысленна». Трудиться, чтобы жить, и не получать за это денег — хуже, чем умереть. Тот, кто получает больше всего удовольствия, живёт полной жизнью, а ваши мечты и фантазии тревожат вас меньше и приносят больше радости, чем мои факты — меня.
— Видите ли, я тоже порой ловлю себя на желании не замечать фактов жизни и жить иллюзиями и вымыслами. Они лживы, насквозь лживы, они противоречат здравому смыслу. И, несмотря на это, мой разум подсказывает мне, что высшее наслаждение состоит в том, чтобы мечтать и жить иллюзиями, пусть они и лживы. А ведь в конце концов наслаждение — единственная награда в нашей жизни. Не будь наслаждения — не стоило бы и жить. Брать на себя труд жить и ничего не получать от жизни — да это же хуже, чем быть трупом. Кто больше наслаждается, тот и живёт полнее, а вас все ваши выдумки и фантазии огорчают меньше, а тешат больше, чем меня — мои факты. Он медленно покачал головой, размышляя. Он медленно, задумчиво покачал головой.
«Я часто сомневаюсь, часто сомневаюсь в целесообразности разума. Мечты должны быть более осязаемыми и приносящими удовлетворение». Эмоциональное наслаждение более глубокое и продолжительное, чем интеллектуальное; кроме того, за моменты интеллектуального наслаждения вы расплачиваетесь хандрой. За эмоциональным наслаждением следует лишь пресыщение чувств, которое быстро проходит. Я завидую вам, я завидую вам. — Часто, очень часто я сомневаюсь в ценности человеческого разума. Мечты, вероятно, дают нам больше, чем разум, приносят больше удовлетворения. Эмоциональное наслаждение полнее и продолжительнее интеллектуального, не говоря уже о том, что за мгновения интеллектуальной радости потом приходится расплачиваться чёрной меланхолией. А эмоциональное удовлетворение влечёт за собой лишь лёгкое притупление чувств, которое быстро проходит. Я завидую вам, завидую! Он резко замолчал, а затем на его губах появилась одна из его странных вопросительных улыбок, и он добавил: Он внезапно прервал свою речь, и на его губах появилась знакомая мне странная усмешка. «Заметь, я завидую тебе из-за своего разума, а не из-за сердца. Так велит мне мой разум. Зависть — это интеллектуальное явление». Я подобен трезвому человеку, который смотрит на пьяных и, изнемогая от усталости, мечтает тоже напиться. — Но заметьте, я завидую вам умом, а не сердцем. Зависть — это продукт мозга, ее диктует мне разум. Так трезвый человек, которому надоела его трезвость, жалеет, глядя на пьяных, что сам не пьян.
— Или как мудрый человек, который смотрит на глупцов и мечтает тоже стать глупцом, — рассмеялся я. — Вы хотите сказать, что умник смотрит на дураков и жалеет, что сам не дурак, — засмеялся я.
— Именно так, — сказал он. — Вы — благословенная пара банкротов-дураков. У вас в кармане нет ни одного факта.
— Вот именно, — ответил он. — Вы — пара блаженных банкротов-дураков. У вас за душой нет ни одного факта. «И всё же мы тратим так же свободно, как и вы», — таков был вклад Мод Брюстер. — Однако мы живём, опираясь на свои ценности, не хуже вас, — возразила Мод Брустер. «Более свободно, потому что вам это ничего не стоит». — Даже лучше, потому что вам это ничего не стоит. «И потому, что мы опираемся на вечность», — парировала она. «И ещё потому, что мы берём взаймы у вечности. Неважно, делаете вы это или думаете, что делаете, это одно и то же». Вы тратите то, чего у вас нет, и взамен получаете больше, чем я, тратящий то, что у меня есть и что я добыл в поте лица своего. Так ли это, или вы только воображаете, что это так, — не имеет значения. В любом случае вы тратите то, чего у вас нет, и взамен получаете больше, чем я, тратящий то, что у меня есть и что я добыл в поте лица своего. «Почему бы вам тогда не изменить основу вашей чеканки?» — насмешливо спросила она. — Почему бы вам не перевести свой капитал в другую валюту? — насмешливо спросила она. Он быстро взглянул на неё с проблеском надежды, а затем с сожалением сказал: «Слишком поздно. Я бы хотел, но не могу». Мой бумажник набит старыми монетами, и это упрямая вещь. Я никак не могу заставить себя признать что-то другое действительным.
Он быстро, с тенью надежды, взглянул на неё и, помолчав, со вздохом ответил:
— Поздно. Я бы и рад, да не могу. Весь мой капитал — в валюте старого образца, и мне от неё не избавиться. Я не могу заставить себя признать ценность какой-либо другой валюты, кроме моей. Он замолчал, рассеянно скользнул взглядом по её лицу и устремил его в безмятежную морскую даль. Его одолевала старая, как мир, тоска. Он поддался ей. Он убедил себя в том, что впал в уныние, и через несколько часов можно было ожидать, что дьявол внутри него проснётся и начнёт шевелиться. Я вспомнил Чарли Фурусета и понял, что печаль этого человека — плата, которую материалист всегда платит за свой материализм. Он умолк. Его взгляд рассеянно скользнул по её лицу и затерялся где-то в синей морской дали. Им снова овладела звериная тоска; по телу пробежала дрожь. Своими рассуждениями он довёл себя до приступа хандры, и можно было ожидать, что через два часа она найдёт выход в какой-нибудь дьявольской выходке. Мне вспомнился Чарли Фэрасет, и я подумал, что эта тоска — кара, постигающая каждого материалиста.
ГЛАВА XXV
ГЛАВА XXV
«Вы были на палубе, мистер Ван Вейден, — сказал Волк Ларсен на следующее утро за завтраком. — Как там дела?»
Утром за завтраком Волк Ларсен обратился ко мне с вопросом: «Вы уже поднимались на палубу, мистер Ван Вейден? Какая сегодня погода?»
«Достаточно ясно», — ответил я, взглянув на солнечный свет, лившийся из открытого люка. «Попутный западный бриз, который, если Луи не ошибается, будет усиливаться». — Довольно ясно, — ответил я, бросив взгляд на солнечный луч, играющий на ступеньке трапа. — Ветер западный, свежий и, кажется, будет усиливаться, если верить прогнозу Луиса. Он довольно кивнул. «Есть признаки тумана?» Капитан довольно кивнул. «Тумана не предвидится?» «Густые облака на севере и северо-западе». — На севере и северо-западе густая пелена. Он снова кивнул, выражая ещё большее удовлетворение, чем прежде. Он снова кивнул и, казалось, остался ещё более доволен, услышав это. «А что с Македонией?» — А что с «Македонией»? «Не видно», — ответил я. — Её нигде не видно, — ответил я. Я мог бы поклясться, что при этих словах его лицо вытянулось, но я не мог понять, почему он так расстроился. Я мог бы поклясться, что при этих словах его лицо вытянулось, но я не мог понять, почему он так расстроился. Но вскоре я узнал. «Дым!» — раздался крик с палубы, и его лицо просветлело. Вскоре всё прояснилось. — Дым впереди! — донеслось с палубы, и лицо Ларсена снова оживилось. — Хорошо! — воскликнул он и тут же вышел из-за стола, чтобы подняться на палубу и спуститься в кубрик, где охотники завтракали перед своим изгнанием. — Превосходно! — воскликнул он. Вскочив из-за стола, он поднялся на палубу и направился к изгнанным из кают-компании охотникам, которые завтракали в своём кубрике. Мы с Мод Брюстер почти не притронулись к еде, вместо этого в молчаливом беспокойстве глядя друг на друга и прислушиваясь к голосу Вольфа Ларсена, который легко проникал в каюту через переборку. Он говорил долго, и в конце его речи раздался дикий рёв аплодисментов. Переборка была слишком толстой, чтобы мы могли расслышать, что он сказал, но что бы это ни было, это сильно впечатлило охотников, потому что за приветственными возгласами последовали громкие восклицания и крики радости. Ни Мод Брустер, ни я почти не притронулись к еде. Мы тревожно переглянулись и в полной тишине прислушивались к голосу капитана, доносившемуся сквозь переборку. Он говорил долго, и в конце его речи раздался одобрительный рёв. Переборка была толстой, и мы не могли разобрать слов, но они явно произвели большое впечатление на охотников. Рев стих и сменился оживленным говором и веселыми возгласами. По звукам на палубе я понял, что матросы отступили и готовятся спустить шлюпки. Мод Брюстер вышла со мной на палубу, но я оставил ее на юте, где она могла наблюдать за происходящим, не участвуя в нем. Моряки, должно быть, уже освоили тот или иной проект, и рвение, с которым они брались за работу, свидетельствовало об их энтузиазме. Охотники поднимались на палубу с дробовиками, ящиками с боеприпасами и, что самое необычное, с винтовками. Последние редко брали с собой в лодки, потому что тюлень Выстрел из винтовки с большого расстояния неизменно приводил к тому, что судно тонуло ещё до того, как до него доходила шлюпка. Но у каждого охотника в тот день была с собой винтовка и большой запас патронов. Я заметил, что они довольно ухмылялись, глядя на дым от «Македонии», который поднимался всё выше и выше по мере приближения корабля с запада. Вскоре на палубе поднялся шум и возня, и я понял, что матросов вызвали наверх и они готовятся спускать шлюпки. Мод Брустер вышла вместе со мной на палубу, и я оставил её у края юта, откуда она могла всё видеть и в то же время оставаться в стороне. Матросы, должно быть, тоже были посвящены в планы капитана, потому что работали с необычайным рвением. Охотники, прихватив дробовики, ящики с патронами и — что было совсем необычно — винтовки, высыпали на палубу. Они почти никогда не брали с собой винтовки, потому что котики, убитые пулей с большого расстояния, неизменно тонули до того, как подходила шлюпка. Но сегодня каждый охотник взял с собой винтовку и большой запас патронов. Я заметил, как довольно ухмылялись они, поглядывая на дымок «Македонии», который поднимался всё выше и выше по мере того, как Пароход приближался к нам с запада. Пять лодок с шумом перевернулись через борт, раскрылись, как веер, и взяли курс на север, как и накануне днём, чтобы мы могли следовать за ними. Я некоторое время с любопытством наблюдал за ними, но в их поведении не было ничего необычного. Они спустили паруса, подстрелили тюленей, снова подняли паруса и продолжили свой путь, как я всегда видел. «Македония» повторила вчерашний трюк, «заполонив» море, выпустив линию шлюпок перед нами и поперек нашего курса. Четырнадцати шлюпкам для комфортной охоты требуется значительная площадь океана, и, полностью обогнав нас, она продолжила движение на северо-восток, выпуская по пути новые шлюпки. Все пять шлюпок были быстро спущены на воду. Как и накануне, они разошлись веером в северном направлении. Мы следовали поодаль. Я с любопытством наблюдал за ними, но всё шло как обычно. Охотники спускали паруса, убивали зверя, снова поднимали паруса и продолжали свой путь, как делали это изо дня в день. «Македония» повторила вчерашний манёвр — начала спускать шлюпки впереди нас, поперек нашего курса, чтобы «зачистить» море. Четырнадцать шлюпок «Македонии» должны были рассредоточиться на довольно обширном пространстве для успешной охоты, и пароход, преградив нам путь, продолжил движение на северо-восток, спуская шлюпки. «Что происходит?» — спросил я Вольфа Ларсена, не в силах больше сдерживать свое любопытство. — Что ты собираешься делать? — спросил я Волка Ларсена, снедаемый любопытством. «Не обращай внимания на то, что происходит, — грубо ответил он. — Ты узнаешь об этом не раньше, чем через тысячу лет, а пока просто молись, чтобы было много ветра». — Тебя это не касается, — грубо ответил он. — Узнаешь в своё время. А пока молись, чтобы был хороший ветер. — Ну, я не против тебе рассказать, — сказал он в следующее мгновение. — Я собираюсь отплатить своему брату той же монетой. Короче говоря, я сам буду вести себя как свинья, и не один день, а до конца сезона — если нам повезёт.
— Впрочем, могу и сказать, — добавил он, помолчав. — Я намерен угостить братца по его же рецепту. Короче говоря, «подметать» море теперь буду я, и не один день, а до конца сезона, если нам повезет. "А если нет?" Поинтересовался я. -- А если нет? "Не подлежит рассмотрению", - засмеялся он. "Нам просто должно повезти, иначе нам конец". -- Это исключается, -- рассмеялся он. -- Нам должно повезти, иначе мы пропали. В тот момент он стоял у штурвала, а я направился в свою каюту на баке, где лежали двое искалеченных мужчин, Нильсон и Томас Магридж. Нильсон был весел, как и следовало ожидать, ведь его сломанная нога быстро срасталась; но кокни был в отчаянии, и я чувствовал огромную симпатию к этому несчастному. Удивительно, что он всё ещё жил и цеплялся за жизнь. Жестокие годы превратили его хрупкое тело в развалину, но искра жизни в нём горела так же ярко, как и прежде. Он стоял у штурвала, а я пошёл в матросский кубрик проведать своих пациентов — Нилсона и Магриджа. У Нилсона хорошо срослась сломанная нога, и он был довольно бодр и весел, но кок пребывал в чёрной меланхолии, и мне невольно стало искренне жаль этого горемыку. Казалось поразительным, что после всего пережитого он все еще жив и продолжает цепляться за жизнь. Судьба не щадила беднягу: калеча его из года в год, она превратила его тщедушное тело в какой-то обломок кораблекрушения, но в нем упрямо тлела искра жизни. «С протезом ноги — а они делают отличные протезы — ты будешь таскать корабли на галерах до скончания времен», — весело заверил я его. — С хорошим протезом, какие сейчас делают, ты сможешь топтаться на камбузе до скончания века, — подбодрил я его. Но его ответ был серьёзным, даже торжественным. «Не знаю, о чём вы говорите, мистер Ван Вейден, но я точно знаю, что не успокоюсь, пока не увижу этого проклятого ублюдка мёртвым». - Он не проживет так долго, как я. 'E's got no right to live, an' as the Good Word puts it, ''E shall shorely die,' an' I s'y, 'Amen, an' damn soon at that.'" Он ответил мне очень серьезно, даже торжественно: -- Не знаю, о каких вы там протезах толкуете, мистер Ван-Вейден, только я не умру спокойно, пока не увижу, что эта скотина издохла, будь он проклят! Ему не пережить меня, нет! Он не имеет права жить, и, как сказано в священном писании В Писании сказано: «И окончит дни свои в муках». А я добавлю: аминь, и чтобы он поскорее сдох! Когда я вернулся на палубу, то увидел, что Вольф Ларсен правит в основном одной рукой, а другой держит подзорную трубу и изучает расположение лодок, уделяя особое внимание «Македонии». Единственным заметным изменением в расположении наших лодок было то, что они сместились ближе к ветру и взяли курс на несколько градусов западнее севера. Тем не менее я не видел целесообразности в этом манёвре, поскольку свободное море по-прежнему было перекрыто пятью штормовыми шлюпками «Македонии», которые, в свою очередь, держались ближе к ветру. Таким образом, они медленно отклонялись к западу, удаляясь от остальных шлюпок в строю. Наши шлюпки не только шли под парусом, но и гребли. Даже охотники гребли, и с тремя парами вёсел на воде они быстро обогнали то, что я могу с полным правом назвать противником. Вернувшись на палубу, я увидел, что Волк Ларсен одной рукой крутит штурвал, а в другой держит морской бинокль, изучая расположение шлюпок и внимательно следя за движением «Македонии». Я заметил, что наши шлюпки повернули против ветра и взяли курс на северо-запад, но смысл этого маневра был мне неясен, так как впереди них шли пять шлюпок «Македонии», которые, в свою очередь, тоже повернули против ветра. Таким образом, они всё больше отклонялись на запад, постепенно удаляясь от остальных шлюпок. Наши шлюпки шли и под парусами, и на вёслах. Подгоняемые тремя парами вёсел — гребли даже охотники, — они быстро настигали «неприятеля». Дым парохода таял вдали, превращаясь в едва различимое пятнышко на северо-востоке. Самого судна уже не было видно. Дым «Македонии» превратился в едва различимое пятнышко на северо-восточном горизонте. От самого парохода ничего не осталось. До сих пор мы еле тащились вперёд, паруса почти всё время тряслись и пропускали ветер, а дважды нас ненадолго останавливали. Но теперь мы не будем бездельничать. Трюмные паруса были убраны, и Вулф Ларсен приступил к тренировкам «Призрака». Мы обогнали нашу линию лодок и направились к первой лодке другой линии, которая была ближе к ветру. паруса полоскались на ветру; пару раз мы даже ненадолго ложились в дрейф. Но теперь все изменилось. Шкоты были выбраны, и Волк Ларсен повел «Призрак» полным ходом. Мы пронеслись мимо наших шлюпок и стали приближаться к ближайшей шлюпке с «Македонии». «Опустите этот стаксель, мистер Ван Вейден», — скомандовал Волк Ларсен. — И будьте готовы отдать бом-кливер, мистер Ван-Вейден, — скомандовал Волк Ларсен, — и приготовьтесь выбрать кливер и стаксель! Я побежал вперёд и быстро выбрал шкот летящего кливера, когда мы проплывали мимо лодки в сотне футов с подветренной стороны. Трое мужчин в лодке смотрели на нас с подозрением. Они перехватывали суда и знали Волка Ларсена, по крайней мере понаслышке. Я заметил, что охотник, здоровенный скандинав, сидевший на носу, держал на коленях винтовку, готовую к выстрелу. Она должна была стоять на своём месте в пирамиде. Когда они подошли к нашему корвету, Вольф Ларсен поприветствовал их взмахом руки и крикнул: «Поднимайтесь на борт и сыграйте в „гам“!» Я побежал выполнять команду, и когда мы медленно проплывали мимо шлюпки В каких-нибудь ста футах от неё с подветренной стороны уже был выбран и закреплён нирал блом-кливера. Трое мужчин в шлюпке подозрительно поглядывали в нашу сторону. Они не могли не знать Волка Ларсена хотя бы понаслышке, ведь они только что «подметали» море перед нашими шлюпками. Я обратил внимание на то, что охотник — здоровенный парень скандинавского типа, сидевший на носу, — держал на коленях винтовку, которая, казалось, была сейчас совершенно ни к чему — винтовка могла бы лежать на месте. Когда мы поравнялись с ними. Волк Ларсен помахал им рукой и крикнул: — Поднимайтесь к нам «подрейфовать»! «Подрейфовать» на языке промысловых шхун заменяет сразу два глагола: «навестить» и «поболтать». Оно выражает болтливость моряка и является приятным перерывом в монотонности жизни. Слово «подрейфовать» на языке промысловых шхун заменяет сразу два глагола: «навестить» и «поболтать».Оно отражает общительность моряков и сулит приятное разнообразие в их монотонной жизни. «Призрак» развернулся по ветру, и я как раз закончил свою работу на носу, чтобы сбегать на корму и помочь с гротом. «Призрак» развернулся по ветру, и я, закончив работу на баке, побежал на корму, чтобы помочь матросам с гротом. «Пожалуйста, оставайтесь на палубе, мисс Брюстер», — сказал Вулф Ларсен, направляясь вперёд, чтобы встретить свою гостью. — И вы тоже, мистер Ван Вейден. — Прошу вас оставаться на палубе, мисс Брустер, — сказал Волк Ларсен, направляясь навстречу гостям. — И вас тоже, мистер Ван Вейден. Лодка спустила парус и подошла к борту. Охотник, златобородый, как морской царь, перелез через борт и спрыгнул на палубу. Но даже его внушительные размеры не могли полностью скрыть его настороженность. На его лице читались сомнение и недоверие. Несмотря на всю его волосатую щетину, лицо его было непроницаемым, и он явно испытал облегчение, когда перевёл взгляд с Вольфа Ларсена на меня, заметил, что нас только двое, а затем оглядел двух своих людей, которые присоединились к нему. Конечно, у него было мало причин для страха. Он возвышался над Вольфом Ларсеном, как Голиаф. Его рост, должно быть, составлял шесть футов восемь или девять дюймов, и впоследствии я узнал, что он весил 240 фунтов. И в нём не было ни капли жира. Там были только кости и мышцы. Матросы на шлюпке спустили парус и подвели её к борту шхуны. Охотник, похожий на златобородого викинга, перелез через планшир и спрыгнул на палубу. Я заметил, что этот богатырь держится настороженно. На его лице ясно читались сомнение и недоверие. Это было открытое лицо, хотя густая борода придавала ему несколько свирепый вид. Однако, когда охотник перевёл взгляд с капитана на меня и увидел, что нас только двое, а затем посмотрел на двух своих матросов, которые поднялись на борт вслед за ним, его лицо просветлело. Бояться было нечего. Он, как Голиаф, возвышался над Волком Ларсеном. Ростом он был никак не меньше шести футов и восьми дюймов, а весил — как я узнал впоследствии — двести сорок фунтов. И при этом ни капли жира, только кости и мышцы. Когда Вольф Ларсен пригласил его спуститься в каюту, он снова забеспокоился. Но, взглянув на хозяина — крупного мужчину, рядом с которым он сам казался карликом, — он успокоился. Все сомнения исчезли, и они спустились в каюту. Тем временем двое его подчинённых, как это было принято у моряков, прошли вперёд, на бак, чтобы тоже нанести визит. Но в его глазах снова мелькнула тревога, когда Волк Ларсен, остановившись у трапа, пригласил его спуститься в кают-компанию. Впрочем, он тут же приободрился, ещё раз окинув взглядом капитана: Волк Ларсен был крупным мужчиной, но рядом с ним казался карликом. Это положило конец колебаниям гостя, и он начал спускаться по трапу. Ларсен последовал за ним. Тем временем оба гребца направились, по обычаю, на бак — в гости к матросам. Внезапно из каюты донеслось громкое сдавленное рычание, за которым последовали звуки яростной схватки. Это были леопард и лев, и громче всех рычал лев. Волком Ларсеном был леопард. Внезапно из кают-компании донеслись страшные звуки, похожие на рычание льва, и шум яростной схватки. Это сцепились лев и леопард. Волк Ларсен — леопард — напал на льва, и лев зарычал. «Вот вам святость нашего гостеприимства», — с горечью сказал я Мод Брустер. — Вот вам святость нашего гостеприимства! — с горечью обратился я к Мод Брустер. Она кивнула в знак того, что услышала меня, и я заметил на её лице ту же тошноту при виде или звуке жестокой борьбы, от которой я так сильно страдал в первые недели на «Призраке». Она утвердительно кивнула; её лицо исказилось от мучительного отвращения, и я вспомнил, как сам страдал при виде физического насилия, когда впервые попал на «Призрак». «Не лучше ли вам уйти подальше, ну хотя бы на бак, пока все это не закончится?» — предложил я. — Не лучше ли вам уйти подальше, ну хотя бы на бак, пока все это не закончится? — предложил я. Она покачала головой и жалобно посмотрела на меня. Она не была напугана, скорее ее ужасала животная природа происходящего. Но она отрицательно покачала головой, жалобно глядя на меня. И в них не было страха, хотя я видел, что она потрясена этим новым проявлением жестокости. «Ты поймёшь, — воспользовался я возможностью сказать, — что какую бы роль я ни играл в том, что происходит и что будет происходить, я вынужден играть её — если мы с тобой когда-нибудь выберемся из этой передряги живыми.«Это нехорошо — для меня», — добавил я. — Прошу вас, поймите, — сказал я, воспользовавшись случаем, — какую бы роль мне ни приходилось играть в том, что здесь происходит или может произойти, я не могу поступить иначе... если только мы хотим выбраться отсюда живыми. Мне тоже нелегко, — добавил я. «Я понимаю», — сказала она слабым, отстранённым голосом, и по её глазам я понял, что она действительно всё понимает. — Я понимаю, — отозвалась она. Голос её звучал слабо, словно доносился издалека, но взгляд подтверждал, что она меня понимает. Звуки снизу вскоре стихли. Затем на палубу вышел Волк Ларсен. Его бронзовое от загара лицо слегка покраснело, но в остальном он не выказывал никаких признаков борьбы. Внизу всё стихло, и Волк Ларсен поднялся на палубу. Его лицо под бронзовым загаром слегка покраснело, но других следов борьбы не было заметно. «Отправьте этих двоих на корму, мистер Ван Вейден», — сказал он. — Пришлите сюда тех двоих, мистер Ван Вейден! — сказал он. Я подчинился, и через минуту-другую они уже стояли перед ним.
===
«Поднимайте свою шлюпку», — сказал он им. «Ваш охотник решил остаться на борту и не хочет, чтобы его беспокоили». «Поднимайте свою лодку, я сказал», — повторил он, на этот раз более резким тоном, когда они замешкались, не зная, что делать. «Кто знает? — Возможно, вам придётся какое-то время плыть со мной, — сказал он довольно мягко, но в его голосе звучала угроза, которая противоречила этой мягкости. Они медленно подчинились. — И мы могли бы начать с дружеского взаимопонимания. А ну-ка живо! Смерть Ларсен заставит вас попрыгать, и вы это знаете!
Я подчинился, и через минуту они стояли перед ним. — Поднимите шлюпку, — обратился он к матросам. — Ваш охотник решил немного задержаться и не хочет, чтобы её зря швыряло о борт. Поднять шлюпку, говорю я вам! — повторил он более резко, заметив их нерешительность. — Кто знает, может, вам придётся поплавать со мной какое-то время, — продолжал он, пока матросы нерешительно выполняли его приказ. Он говорил, не повышая голоса, но в его тоне слышалась угроза. — Так что лучше начнём по-хорошему. А ну живее! У Смерти Ларсена, небось, поворачивались быстрее, сами знаете! Под его руководством их движения заметно ускорились, и, когда шлюпка подошла ближе, меня отправили вперёд, чтобы отдать кливера. Вольф Ларсен, стоявший у штурвала, направил «Призрака» к второй шлюпке «Македонии». Его окрик заставил матросов поторопиться. Когда шлюпку вытащили на палубу, я получил приказ отдать кливера. Встав за штурвал, Волк Ларсен направил «Призрак» ко второй шлюпке «Македонии», находившейся с наветренной стороны. На ходу, когда мне было нечем заняться, я обратил внимание на положение шлюпок. Третью шлюпку «Македонии», находившуюся с наветренной стороны, атаковали две наши шлюпки, четвертую — оставшиеся три, а пятая, развернувшись, помогала защищать ближайшую шлюпку. Бой начался на дальней дистанции, и винтовки стреляли без остановки. Ветер поднимал быструю, резкую волну, что мешало прицельной стрельбе. Время от времени, по мере нашего приближения, мы видели, как пули проносятся от волны к волне. Покончив с парусами, я стал высматривать шлюпки. Третья шлюпка была Вторая была атакована двумя нашими, четвёртая — остальными тремя, а пятая, развернувшись, шла на помощь соседней. Перестрелка началась с дальнего расстояния, и до нас доносилась непрерывная винтовочная трескотня. Порывистый ветер, поднимавший короткую волну, мешал точно прицеливаться, и, подойдя ближе, мы увидели, как пули то тут, то там рикошетом перелетают с волны на волну. Лодка, за которой мы гнались, развернулась и пошла против ветра, чтобы уйти от нас и в процессе бегства принять участие в отражении нашей общей атаки. — Шлюпка, за которой мы гнались, спустилась под ветер и попыталась ускользнуть от нас, чтобы прийти на помощь своим. Из-за того, что мне приходилось следить за шкотами и талями, у меня оставалось мало времени, чтобы наблюдать за происходящим, но я оказался на юте, когда Вольф Ларсен приказал двум незнакомым матросам подняться на бак. Они ушли, угрюмо переглядываясь, но ушли. Затем он приказал мисс Брюстер спуститься вниз и улыбнулся, увидев ужас в её глазах. Я не мог следить за тем, что происходило дальше, пока возился с парусами, а вернувшись на ют, услышал, как Ларсен отдаёт приказы матросам «Македонии» отправиться в кубрик на баке. Они угрюмо подчинились. Затем капитан предложил мисс Брустер спуститься в кают-компанию и улыбнулся, заметив ужас в её глазах. «Там вы не найдёте ничего ужасного, — сказал он, — только невредимого человека, надёжно привязанного к кольцам». Пули могут попасть в корабль, а я не хочу, чтобы тебя убили, понимаешь? — Ничего страшного, — сказал он. — Этот человек цел и невредим, он связан по рукам и ногам. Сюда могут попасть пули, а мне совсем не хочется потерять тебя.
Не успел он договорить, как пуля, отскочив от спицы штурвала с латунным колпачком, пролетела мимо него и с визгом унеслась в сторону наветренного борта. И почти в ту же минуту шальная пуля задела медную ручку штурвала, за которую держался Ларсен, и рикошетом отскочила в сторону. — Вот видите, — сказал он ей, а затем обратился ко мне: — Мистер Ван Вейден, не могли бы вы встать за штурвал? — Вот видите, — сказал он и повернулся ко мне: — Мистер Ван Вейден, встаньте-ка за штурвал. Мод Брюстер зашла в прихожую так, что снаружи осталась только её голова. Волк Ларсен раздобыл винтовку и вставлял патрон в ствол. Я взглядом умолял её спуститься вниз, но она улыбнулась и сказала: Мод Брустер спустилась по трапу всего на несколько ступенек. Волк Ларсен взял винтовку и дослал патрон в ствол. Я взглядом умолял мисс Брустер уйти, но она лишь улыбнулась и сказала: «Может, мы и не умеем стоять на ногах, но мы покажем капитану Ларсену, что хилые сухопутные людишки не трусливее его». Он бросил на неё восхищённый взгляд. Ларсен восхищённо посмотрел на неё. «Ты мне нравишься на все сто процентов. Благодаря этому, — сказал он. — Книги, ум, храбрость. Ты всесторонне развита, и тебе подходит роль жены пиратского капитана. Кхм, мы обсудим это позже», — улыбнулся он, когда в стену каюты попала пуля. — Вы мне всё больше нравитесь, — сказал он. — Ум, талант, отвага. Неплохое сочетание. Такая «синяя чулка», как вы, могла бы стать женой предводителя пиратов.— Но нам придётся продолжить разговор в другой раз, — усмехнулся он, когда ещё одна пуля вонзилась в стену рубки. Я увидел, как при этих словах в его глазах вспыхнул золотой огонёк, а в её глазах — ужас. И я снова увидел золотистые искорки в его глазах и ужас в глазах Мод Брустер. «Мы храбрее», — поспешил сказать я. — По крайней мере, что касается меня, я знаю, что я храбрее капитана Ларсена. — Мы даже храбрее его, — поспешно сказал я. — По крайней мере, про себя могу сказать, что я храбрее капитана Ларсена. Теперь уже я удостоился быстрого взгляда. Он хотел знать, не смеюсь ли я над ним. Я переставил три или четыре спицы, чтобы «Призрак» не развернуло против ветра, а затем выровнял его. Волк Ларсен всё ещё ждал объяснений, и я указал на свои колени. Он резко обернулся ко мне — уж не смеюсь ли я над ним? Я немного повернул штурвал, чтобы шхуна не шла против ветра, а затем снова лёг на курс и, видя, что Волк Ларсен всё ещё ждёт объяснений, показал на свои колени.
«Ты заметишь, — сказал я, — лёгкую дрожь. Это потому, что я Я боюсь, плоть моя боится; и я боюсь в глубине души, потому что не хочу умирать. Но мой дух властвует над трепещущей плотью и сомнениями разума. Я более чем храбр. Я мужествен. Твоя плоть не боится. Ты не боишься. С одной стороны, тебе ничего не стоит столкнуться с опасностью; с другой стороны, это даже доставляет тебе удовольствие. Ты наслаждаешься этим. Вы, может, и не боитесь, мистер Ларсен, но вы должны признать, что храбрость — это моё. — Присмотритесь, — сказал я, — и вы заметите лёгкую дрожь. Это значит, что я боюсь, моя плоть боится. Я боюсь разумом, потому что не хочу умирать. Но мой дух побеждает дрожащую плоть и испуганное сознание. Это больше, чем храбрость. Это мужество. Ваша плоть ничего не боится, и вы ничего не боитесь. Значит, вам нетрудно встречаться с опасностью лицом к лицу. Вам это даже доставляет удовольствие, вы наслаждаетесь опасностью. Вы можете быть бесстрашным, мистер Ларсен, но согласитесь, что из нас двоих по-настоящему храбр только я.
«Вы правы, — сразу же признал он. — Я никогда раньше об этом не задумывался. Но верно ли обратное? Если вы храбрее меня, значит ли это, что я трусливее вас?» — Вы правы, — сразу же признал он. — Я ещё не смотрел на это с такой точки зрения. Но тогда верно и обратное: если вы храбрее меня, значит, я трусливее вас? Мы оба рассмеялись над этой нелепостью, и он спрыгнул на палубу, положив ружьё на перила. Пули, которые мы получили, пролетели почти милю, но теперь мы сократили это расстояние вдвое. Он сделал три осторожных выстрела. Первая пуля попала в пятидесяти футах с наветренной стороны от лодки, вторая — рядом с ней, а от третьей рулевой выронил рулевое весло и скорчился на дне лодки.
===
...
Читать дальше ...
***
***
***
Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
|