***
***
***
***
***
***
***
«А вы Мод Брюстер», — торжественно произнёс я, глядя на неё. — Итак, вы — Мод Брустер! — торжественно произнёс я, глядя на неё через стол. "А вы Хамфри Ван Вейден", - сказала она, глядя на меня с такой же серьезностью и благоговением. "Как необычно! Я не понимаю. Мы, конечно, не должны ожидать от вашего трезвого пера какого-нибудь дико романтического морского рассказа. -- Итак, вы -- Хэмфри Ван-Вейден! -- отозвалась она, глядя на меня столь же торжественно и с уважением. -- Как все это странноНичего не понимаю. Может быть, стоит ожидать, что из-под вашего трезвого пера выйдет какая-нибудь безудержно романтическая морская история? «Нет, уверяю вас, я не собираю материал, — был мой ответ. — У меня нет ни способностей, ни склонности к художественной литературе.»
— О нет, уверяю вас, я здесь не занимаюсь сбором материала, — ответил я. — У меня нет ни способностей, ни склонности к беллетристике. "Скажи мне, почему ты всегда хоронил себя в Калифорнии?" - спросила она затем. "Это было не очень любезно с твоей стороны. Мы, жители Востока, очень мало видели вас - даже слишком мало о Втором декане американской филологии. -- Скажите, почему вы погребли себя в Калифорнии? -- спросила она, помолчав. -- Это, право, нелюбезно с вашей стороны. Вас, нашего второго «Наставника американской литературы» почти не было видно у нас на Востоке. Я поклонился в ответ на комплимент, но тут же возразил: Я ответил на ее комплимент поклоном, но тут же возразил:
«Я как-то чуть не встретил вас в Филадельфии, там было какое-то дело с Браунингом — вы, знаете ли, должны были читать лекцию. Мой поезд опоздал на четыре часа».
— Тем не менее однажды я чуть не встретил вас в Филадельфии. Там отмечали какой-то юбилей Браунинга, и вы выступали с докладом. Но мой поезд опоздал на четыре часа. А потом мы совсем забыли, где находимся, и оставили Вольфа Ларсена в одиночестве посреди нашего потока сплетен. Охотники встали из-за стола и вышли на палубу, а мы продолжали болтать. Вольф Ларсен остался один. Внезапно я заметил, что он откинулся на спинку стула и с любопытством слушает нашу чуждую речь о мире, которого он не знает. Мы так увлеклись, что совсем забыли об окружающем мире, забыли о Волке Ларсене, молча слушавшем наш разговор. Охотники поднялись из-за стола и вышли на палубу, а мы всё сидели и разговаривали. Один Волк Ларсен остался с нами. Внезапно я снова почувствовал его присутствие: откинувшись на спинку стула, он с с любопытством прислушивался к чужому языку, на котором говорили в неведомом ему мире. Я замолчал на полуслове. Настоящее со всеми его опасностями и тревогами обрушилось на меня с ошеломляющей силой. То же самое произошло и с мисс Брюстер: в её глазах отразился смутный и безымянный ужас, когда она посмотрела на Вольфа Ларсена. Я оборвал незаконченную фразу на полуслове. Настоящее со всеми его опасностями и тревогами грозно нависло надо мной. Мисс Брустер, видимо, почувствовала то же, что и я: она взглянула на Волка Ларсена, и я снова увидел в её глазах затаённый ужас. Он поднялся на ноги и неловко рассмеялся. Смех его был металлическим. Ларсен встал и деланно рассмеялся. Смех его звучал холодно и безжизненно.
«О, не обращайте на меня внимания», — сказал он, пренебрежительно махнув рукой. — Я не в счёт. Продолжайте, продолжайте, умоляю вас. — О, не обращайте на меня внимания! — сказал он, притворно махнув рукой в знак самоуничижения. — Я не в счёт. Продолжайте, продолжайте, прошу вас!
Но дар речи был утрачен, и мы тоже встали из-за стола и неловко рассмеялись. Но поток нашего красноречия тут же иссяк, мы тоже натянуто рассмеялись и встали из-за стола.
ГЛАВА XXI
ГЛАВА XXI
Досада, которую испытывал Вулф Ларсен из-за того, что Мод Брюстер и я не обращали на него внимания во время разговора за столом, должна была как-то проявиться, и жертвой стал Томас Магридж. Он не привёл в порядок ни свои вещи, ни рубашку, хотя утверждал, что переоделся. Сама рубашка не подтверждала это утверждение, как и жир на плите, в кастрюлях и сковородках, который свидетельствовал об отсутствии общей чистоты. Волк Ларсен был крайне раздосадован тем, что мы с Мод Брустер не обращали на него внимания во время нашей застольной беседы, и ему нужно было на ком-то сорвать злость. Жертвой стал Томас Магридж. Кок не изменил своим привычкам и не сменил рубашку. Впрочем, насчёт рубашки он утверждал обратное, но её вид опровергал его слова. Засаленные кастрюли и сковородки, а также грязная плита тоже не свидетельствовали о том, что камбуз содержится в чистоте. — Я тебя предупреждал, — сказал ему Волк Ларсен. — Теперь пеняй на себя. Лицо Магриджа побледнело под слоем сажи, и когда Волк Ларсен позвал пару матросов и велел им принести верёвку. Несчастный кокни в ужасе выбежал из камбуза и стал уворачиваться и пригибаться, пока ухмыляющаяся команда гналась за ним по палубе. Мало что могло понравиться им больше, чем возможность вышвырнуть его за борт, ведь он отправлял на бакен самые отвратительные блюда и напитки. Погодные условия благоприятствовали этому. «Призрак» скользил по воде со скоростью не более трёх миль в час, и море было довольно спокойным. Но у Магриджа не хватило духу искупаться в ней. Возможно, он уже видел, как людей буксировали. Кроме того, вода была ужасно холодной, а его телосложение было совсем не крепким. Лицо Магриджа побледнело под слоем сажи, а когда Волк Ларсен позвал двух матросов и велел принести конец, злополучный кок как ошпаренный выскочил из камбуза и заметался по палубе, уворачиваясь от матросов, которые с хохотом бросились за ним в погоню. Вряд ли что-то могло доставить им большее удовольствие. У всех чесались руки искупать его в море, ведь именно в матросский кубрик он отправлял самую отвратительную свою стряпню. Погода благоприятствовала этой затее. «Призрак» скользил по тихой морской глади со скоростью не более трёх миль в час. Но Мэгридж был не из храбрых, и купание не сулило ему ничего хорошего. Возможно, он уже видел, как провинившихся тащат за кормой на буксире. К тому же вода была холодной как лёд, а кок не мог похвастаться крепким здоровьем.
Как обычно, вахтенные и охотники вышли на палубу, чтобы развлечься. Магридж, казалось, испытывал безумный страх перед водой и проявлял ловкость и скорость, о которых мы и не подозревали. Загнанный в угол между ютом и камбузом, он, как кошка, запрыгнул на крышу каюты и побежал на корму. Но его преследователи опередили его, и он, развернувшись, пересёк каюту, перепрыгнул через камбуз и выбрался на палубу через люк для стюардов. Он помчался прямо вперёд, а лодочник Харрисон наступал ему на пятки. Но Магриддж, внезапно подпрыгнув, ухватился за гик-шкот. Всё произошло в одно мгновение. Переложив свой вес на руки и в воздухе согнув тело в бёдрах, он оттолкнулся обеими ногами. Нападающий Харрисон получил удар прямо в живот, невольно застонал, согнулся пополам и рухнул на палубу. Как всегда бывает в таких случаях, подвахтенные и охотники высыпали на палубу, предвкушая потеху. Магридж, должно быть, смертельно боялся воды и проявил такую ловкость и проворство, каких от него никто не ожидал. Загнанный в угол между камбузом и ютом, он, как кошка, вскочил на палубу рубки и побежал к корме. Матросы бросились ему наперерез, но он свернул, промчался по крыше рубки, перепрыгнул на камбуз и спрыгнул на палубу. Затем он побежал на бак, преследуемый по пятам гребцом Гаррисоном. Тот уже почти настиг его, как вдруг Магридж подпрыгнул, ухватился за снасти, повис на них и, выбросив обе ноги вперед, попал в живот подбежавшему Гаррисону. Матрос глухо охнул, согнулся пополам и повалился на палубу. Охотники захлопали в ладоши и разразились смехом, а Магридж, ускользнув от половины преследователей у фок-мачты, побежал на корму и пробрался сквозь остальных, как бегун на футбольном поле. Он направился прямо на корму, к юту, и вдоль юта — к корме. Он набрал такую скорость, что, обогнув угол рубки, поскользнулся и упал. Нильсон стоял у штурвала, и тело кокни ударилось о его ноги. Оба упали, но Мугридж поднялся первым. Из-за какого-то странного давления его хрупкое тело сломало ногу сильного мужчины, как тростинку. Охотники приветствовали подвиг кока аплодисментами и взрывом хохота, а Мэгридж, увернувшись у фок-мачты от доброй половины преследователей, снова побежал к корме, лавируя между матросами, как нападающий между игроками на футбольном поле. Кок стремительно мчался по юту к корме. Он убегал с такой поспешностью, что, завернув за угол рубки, поскользнулся и упал. У штурвала стоял Нилсон, и кок, падая, сбил его с ног. Оба покатились по палубе, но поднялся только Магридж. По странной случайности его хрупкое тело не пострадало, а здоровенный матрос при этом столкновении сломал ногу. Парсонс встал за штурвал, и погоня продолжилась. Они кружили по палубе, Магридж был вне себя от страха, матросы перекликались и давали друг другу указания, а охотники подбадривали их криками. смех. Магридж упал на носовой люк под тяжестью трёх человек, но, истекая кровью из разбитой губы, в разорванной в клочья рубашке, вынырнул из этой массы, как угорь, и бросился к грот-мачте. Он вскарабкался наверх, за пределы вант, на самый верх мачты. Парсонс встал к штурвалу, и погоня продолжилась. Магридж, обезумев от страха, носился по всему судну — с носа на корму и обратно. Матросы с криками и улюлюканьем гонялись за ним, а охотники гоготали и подбадривали кока. У носового люка на Магриджа навалились трое матросов, но он тут же, как угорь, выскользнул из-под этой кучи тел и с окровавленной губой и изодранной в клочья рубахой — виновницей всех его бед — прыгнул на грот-ванты. Он карабкался всё выше и выше, на самый верх мачты. За ним на ванты вскарабкались полдюжины матросов. Они сбились в кучу и ждали, пока двое из них, Уфти-Уфти и Блэк (который был рулевым у Латимера), продолжат подниматься по тонким стальным вантам, подтягиваясь всё выше и выше с помощью рук. Человек шесть матросов преследовали его до салинга, где часть из них осталась в засаде, а дальше по тонким стальным штагам, подтягиваясь на руках, полезли только двое — Уфти-Уфти и Блэк, гребец Лэтимера. Это было опасное предприятие, потому что на высоте более ста футов от палубы, держась за канаты, они были не в том положении, чтобы защититься от ног Магриджа. И Магридж яростно лягался, пока канака, державшийся одной рукой, не схватил его за ногу другой. Блэк через мгновение проделал то же самое с другой ногой. Затем все трое сплелись в качающемся клубке, боролись, скользили и падали в объятия своих товарищей на рее. Это было рискованное предприятие: они висели в воздухе в ста футах над палубой, и в таком положении им было трудно защищаться от ног Магриджа. А тот лягался, и весьма яростно. Наконец Уфти-Уфти, держась одной рукой, изловчился и схватил кока за ногу; почти тут же Блэк схватил его за другую ногу, и все трое, сплетясь в один качающийся клубок, продолжили борьбу. Они начали скользить вниз, пока не упали прямо в руки товарищей, поджидавших их на вантах. Воздушная битва закончилась, и Томаса Магриджа, скулящего и бормочущего что-то невнятное, с окровавленными губами, спустили на палубу. Волк Ларсен смотал булинь в кусок веревки и просунул его под плечи Магриджа. Затем его отнесли на корму и сбросили в море. Сорок, — пятьдесят, — шестьдесят футов троса остались позади, когда Волк Ларсен крикнул: «Стоп!» Борьба в воздухе закончилась, и Томаса Магриджа спустили на палубу. Он визжал и выкрикивал что-то невнятное, на губах у него выступила кровавая пена. Волк Ларсен завязал петлю на конце троса и просунул ее коку под мышки. Затем Магриджа оттащили на корму и швырнули за борт. Трос начали травить: сорок, пятьдесят, шестьдесят футов — и только тогда Волк Ларсен крикнул: «Довольно!» Уфти-Уфти сделал поворот на месте, трос натянулся, и «Призрак», рванувшись вперед, вытащил кока на поверхность. Уфти-Уфти закрепил трос. «Призрак» накренился носом вниз, трос натянулся и вытащил кока на поверхность. Это было жалкое зрелище. Хотя он не мог утонуть и был девятиживым, он всё равно страдал от мук полузатопленного. «Призрак» шёл очень медленно, и когда его корма поднималась на волне и он скользил вперёд, то вытаскивал беднягу на поверхность и давал ему возможность вдохнуть. Но после каждого подъёма корма опускалась, и пока нос лениво поднимался на следующую волну, верёвка ослабевала, и он уходил под воду. Нельзя было не пожалеть беднягу. Пусть он и не мог утонуть, пусть даже у него, как у кошки, было «девять жизней», но он испытывал все муки утопающего. «Призрак» шёл медленно; когда волна поднимала корму и судно скользило носом вниз, трос вытаскивал несчастного на поверхность, и он мог немного отдышаться; но затем судно начинало лениво взбираться на другую волну, корма опускалась, трос ослабевал, и кок снова погружался в воду. Я совсем забыл о существовании Мод Брустер и вздрогнул, когда она легко подошла ко мне. Она впервые вышла на палубу с тех пор, как поднялась на борт. Её появление было встречено гробовым молчанием. В ту минуту, когда она внезапно появилась рядом со мной. Она подошла так бесшумно, что я вздрогнул от неожиданности, увидев её. Она впервые вышла на палубу, и команда встретила её гробовым молчанием. «Что за веселье?» — спросила она. — Что тут за веселье? — спросила она. — Спросите капитана Ларсена, — сдержанно и холодно ответил я, хотя внутри у меня всё кипело при мысли о том, что она станет свидетельницей такой жестокости. — Спросите капитана Ларсена, — холодно ответил я, стараясь сохранять самообладание, хотя при мысли о том, что женщине предстоит стать свидетельницей этой жестокой забавы, у меня всё кипело внутри. Она последовала моему совету и уже собиралась приступить к его выполнению, как вдруг её взгляд упал на Уфти-Уфти, стоявшего прямо перед ней. Он держался настороженно и грациозно, сжимая в руке конец верёвки. Мод Брустер повернулась, чтобы последовать моему совету, и её взгляд упал на Уфти-Уфти. Он стоял в двух шагах от неё, держа в руке конец верёвки, и вся его собранная, настороженная фигура дышала природным изяществом. «Ты что, рыбачишь?» — спросила она его. -- Вы ловите рыбу? -- спросила она матроса. Он ничего не ответил. Его глаза, пристально смотревшие на море за кормой, внезапно вспыхнули. Он не отвечал. Глаза его, внимательно оглядывавшие море за кормой, внезапно расширились. - Эй, шарк, сэр! - крикнул он. -- Акула, сэр! -- крикнул он. - Поднимайтесь! Живее! Все за борт! — крикнул Волк Ларсен и первым прыгнул к канату. — Тащите! Живо! Все разом! — скомандовал Волк Ларсен и сам, опередив остальных, подскочил к канату.
Магридж услышал предупреждающий крик Канаки и отчаянно завопил. Я увидел, как чёрный плавник рассекает воду и приближается к нему быстрее, чем его подтягивают на борт. Шансы на то, что его схватит акула или мы, были равны, и исход зависел от того, сколько времени у нас оставалось. Когда Магридж оказался прямо под нами, корма опустилась на гребень проходящей волны, что дало преимущество акуле. Плавник исчез. Брюхо сверкнуло белизной, когда акула устремилась вверх. Почти так же быстро, но не совсем, двигался Волк Ларсен. Он собрал все силы для одного мощного рывка. Тело кокни вынырнуло из воды, как и часть тела акулы. Он подтянул ноги, и людоед, казалось, едва коснулся его ступни, с плеском погрузившись обратно в воду. Но в момент соприкосновения Томас Магридж вскрикнул. Затем он вынырнул, как свежевыловленная рыба на леске, с размаху перелетел через перила и рухнул на палубу, ударившись руками и коленями и перевернувшись. Магридж услышал предостерегающий крик Уфти-Уфти и дико завопил. Я уже мог разглядеть чёрный плавник, рассекавший воду и настигавший кока быстрее, чем мы успевали подтащить его к шхуне. У нас и у акулы были равные шансы — всё решали доли секунды. Когда Магридж оказался прямо под кормой, нос шхуны взмыл на гребень волны. Корма опустилась, и это дало преимущество акуле. Плавник скрылся, в воде мелькнуло белое брюхо. Волк Ларсен действовал почти так же стремительно. Всю свою силу он вложил в один мощный рывок. Тело кока взмыло над водой, а за ним показалась голова хищника. Магридж поджал ноги. Акула, казалось, едва коснулась одной из них и тут же с плеском ушла под воду. Но в этот миг Томас Магридж издал пронзительный крик. В следующую секунду он, словно рыба, пойманная на удочку, перелетел через борт, упал на четвереньки и пару раз перекувырнулся. Но из него хлынул фонтан крови. Правая нога была аккуратно ампутирована по лодыжку. Я тут же посмотрел на Мод Брюстер. Её лицо было белым, а глаза расширились от ужаса. Она смотрела не на Томаса Магриджа, а на Вольфа Ларсена. И он это понимал, потому что сказал с одним из своих коротких смешков: На палубу брызнула струя крови. Правой ступни Мэгриджа как не бывало: акула откусила ее по самую щиколотку. Я взглянул на Мод Брустер. Ее лицо побелело, глаза расширились от ужаса. Но она смотрела не на Томаса Мэгриджа, а на Волка Ларсена. Он заметил это и сказал со своим обычным коротким смешком: «Мужская игра, мисс Брустер». Несколько грубее, я гарантирую, чем то, к чему вы привыкли, но все же мужская игра. Акула не входила в расчет. It - " -- У мужчин свои развлечения, мисс Брустер. Может, они грубее, чем те, к которым вы привыкли, но это наши, мужские развлечения. Акула не входила в расчет. Она... Но в этот момент Магридж, поднявший голову и убедившийся, что Осознав масштабы своей потери, он перевернулся на палубе и вцепился зубами в ногу Вольфа Ларсена. Вольф Ларсен невозмутимо наклонился к кокни и надавил большим и указательным пальцами на заднюю часть челюстей и под ушами. Челюсти неохотно разжались, и Вольф Ларсен высвободил ногу. В этот момент Мэгридж приподнял голову и, оценив масштабы своей потери, перевернулся на палубе и изо всех сил вцепился зубами в ногу капитана. Ларсен спокойно нагнулся и большим и указательным пальцами сдавил ему шею чуть пониже ушей. Челюсти кока медленно разжались, и Ларсен высвободил ногу. - Как я уже говорил, - продолжил он, как будто ничего необычного не произошло, - акула не была в расчете. Это было... кхм... скажем, Провидение? -- Как я уже сказал, -- продолжал он, будто ничего не произошло, -- акула не входила в расчет. То была... ну, скажем, воля провидения! Она не подала виду, что услышала меня, но выражение её глаз изменилось, в них появилось невыразимое отвращение, и она начала отворачиваться. Она только начала поворачиваться, как вдруг пошатнулась, зашаталась и слабо протянула руку ко мне. Я вовремя подхватил её, чтобы она не упала, и помог ей сесть на койку. Я думал, что она может упасть в обморок, но она взяла себя в руки. Мод Брустер словно не слышала его слов, но в её глазах появилось новое выражение — гнева и отвращения. Она хотела уйти, сделала два шага, пошатнулась и протянула мне руку. Я подхватил её и усадил на палубу рубки. Я боялся, что она потеряет сознание, но она взяла себя в руки. — Не могли бы вы принести жгут, мистер Ван Вейден? — крикнул мне Волк Ларсен. — Принесите жгут, мистер Ван-Вейден! — крикнул Волк Ларсен. Я замешкался. Её губы шевелились, и хотя она не произносила ни слова, её взгляд ясно приказывал мне пойти на помощь несчастному. Я колебался. Губы мисс Брустер зашевелились, и, хотя она не могла произнести ни слова, её взгляд ясно приказывал мне прийти на помощь пострадавшему. «Пожалуйста», — сумела прошептать она, и мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. — Прошу вас! — собравшись с силами, пробормотала она, и я не мог ослушаться. К тому времени я настолько наловчился в хирургии, что Вольф Ларсен, с Он дал мне несколько советов и оставил меня наедине с моей задачей, приставив пару матросов в качестве помощников. В качестве своей задачи он выбрал месть акуле. За борт был брошен тяжёлый вертлюжок с наживкой из жирной солёной свинины; и к тому времени, как я пережал перерезанные вены и артерии, матросы уже пели и поднимали на борт обидчицу-акуль. Я сам этого не видел, но мои помощники, сначала один, а потом другой, на несколько минут оставили меня, чтобы пробежаться по палубе и посмотреть, что происходит. Шестнадцатифутовую акулу подняли и прижали к грот-мачте. Её челюсти развели как можно шире и вставили между ними толстый заострённый с обоих концов кол, так что, когда рычаги убрали, челюсти зафиксировались на нём. После этого крюк вырезали. Акула упала обратно в море, беспомощная, но полная сил, обречённая на медленную голодную смерть — участь, которая была хуже для неё, чем для человека, придумавшего это наказание. Я уже приобрёл некоторый опыт в хирургии, и Волк Ларсен, дав мне в помощь двух матросов и сделав несколько указаний, тут же занялся другим делом — он решил отомстить акуле. За борт бросили на тросе массивный крюк, насадив на него в качестве приманки жирный кусок солонины. Я едва успел пережать у Магриджи все повреждённые вены и артерии, как матросы, подбадривая себя песней, уже вытаскивали провинившегося хищника из воды. Я не видел, что происходило у грот-мачты, но мои «помощники» по очереди бегали туда посмотреть. Шестнадцатифутовую акулу подтянули к грота-вантам. Рычагами ей до предела раздвинули челюсти, вставили в пасть заостренный с обоих концов крепкий кол, и челюсти уже не могли сомкнуться. После этого, вытащив из пасти застрявший там крюк, акулу бросили в море. Всё ещё полная сил, но совершенно беспомощная, она была обречена на медленную голодную смерть, которой заслуживала гораздо меньше, чем человек, придумавший для неё это наказание.
ГЛАВА XXII
ГЛАВА XXII
Я понял, в чём дело, когда она подошла ко мне. Десять минут я наблюдал, как она серьёзно разговаривает с машинистом, а теперь, знаком велев ей замолчать, отвёл её подальше от рулевого. Её лицо было бледным и напряжённым; её большие глаза, ставшие ещё больше от сосредоточенности, пристально смотрели в мои. Я чувствовал себя довольно робко и тревожно, ведь она пришла, чтобы заглянуть в душу Хамфри Ван Вейдена, а Хамфри Ван Вейдену с тех пор, как он появился на «Призраке», было нечем особенно гордиться. Когда Мод Брустер направилась ко мне, я уже знал, о чем пойдет речь. Минут десять я наблюдал, как она о чем-то болтает с механиком, а теперь молча поманил ее в сторону, подальше от рулевого. Лицо её было бледным и решительным, а глаза, расширившиеся от волнения, казались особенно большими и испытующе смотрели на меня. Я почувствовал робость и даже страх, потому что знал, что она хочет заглянуть в душу Хэмфри Ван-Вейдена, а Хэмфри Ван-Вейден едва ли мог гордиться собой с тех пор, как ступил на борт «Призрака». Мы подошли к трапу на юте, где она повернулась ко мне лицом. Я Я огляделся, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. Мы подошли к краю юта, и девушка повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. Я огляделся, чтобы убедиться, что нас никто не слышит.
— В чём дело? — мягко спросил я, но решительное выражение на её лице не изменилось.
— В чём дело? — участливо спросил я, но её лицо оставалось таким же решительным и суровым. "Я легко могу понять, - начала она, - что сегодняшнее происшествие было в значительной степени случайностью, но я разговаривала с мистером Хаскинсом. Он говорит мне, что в тот день, когда нас спасли, даже когда я был в хижине, двое мужчин утонули, намеренно утонули - были убиты. -- Я готова допустить, -- начала она, -- что утреннее происшествие было просто несчастным случаем. Но я только что говорила с мистером Хэскинсом. Он рассказал мне, что в тот день, когда нас спасли, в то самое время, когда я спала в каюте, двух человек утопили, намеренно утопили, проще говоря — убили. В её голосе звучал вопрос, и она смотрела на меня с осуждением, как будто я была виновна в этом или, по крайней мере, причастна к этому. В её голосе звучал вопрос, и она всё так же смотрела на меня в упор. словно обвиняя меня в этом преступлении или, по крайней мере, в соучастии в нём. «Информация верна, — ответил я. — Эти двое были убиты». — Вам сказали правду, — ответил я. — Их действительно убили. «И вы это допустили!» — воскликнула она. — И вы это допустили! — воскликнула она. «Я не смог этого предотвратить — так будет правильнее», — ответил я, по-прежнему мягко. — Вы хотите сказать, что я не мог этого предотвратить? — мягко возразил я. — Но вы пытались это предотвратить? — она сделала акцент на слове «пытался», и в её голосе прозвучала мольба. -- Но вы пытались? -- Она сделала ударение на "пытались"; в голосе ее звучала надежда. -- "Oh, but you didn't," she hurried on, divining my answer. "But why didn't you?" Да нет, вы и не пытались! -- тут же добавила она, предвосхитив мой ответ. -- Но почему же? Я пожал плечами. «Вы должны помнить, мисс Брюстер, что вы — новая жительница этого маленького мира и что вы ещё не понимаете его законов. Вы принесли с собой нечто прекрасное представления о человечности, мужественности, поведении и тому подобном; но здесь вы столкнётесь с заблуждениями. Я убедился в этом, — добавил я с невольным вздохом. Я пожал плечами. — Не забывайте, мисс Брустер, что вы совсем недавно попали сюда и не знаете, какие здесь царят законы. Вы принесли с собой некие возвышенные представления о туманности, чести, благородстве и тому подобных вещах. Но вы скоро убедитесь, что здесь им не место. — И, помолчав, я добавил с невольной грустью: — Мне уже пришлось в этом убедиться. Она недоверчиво покачала головой. Она недоверчиво покачала головой. «Что же вы посоветуете?» — спросил я. «Чтобы я взял нож, или ружьё, или топор и убил этого человека?» — Чего же вы хотите? — спросил я. — Чтобы я взял нож, ружьё или топор и убил этого человека? Она отпрянула. Она испуганно отшатнулась. «Нет, только не это!» — Нет, только не это! «Тогда что мне делать? Убить себя?» — Так что же? Убить себя? «Вы рассуждаете исключительно с материалистической точки зрения», — возразила она. «Есть такое понятие, как моральное мужество, и моральное мужество никогда не остаётся без последствий.— — Почему вы все говорите только о физическом воздействии? — возразила она. — Ведь существует еще и духовное мужество, и оно всегда оказывало свое влияние. — А, — улыбнулся я, — вы советуете мне не убивать ни его, ни себя, а позволить ему убить меня. — Я поднял руку, когда она собралась что-то сказать. — Ведь моральное мужество — бесполезный актив в этом маленьком плавучем мире. Лич, один из убитых, обладал необычайным моральным мужеством. То же самое было и с другим мужчиной, Джонсоном. Это не только не пошло им на пользу, но и погубило их. То же самое будет и со мной, если я проявлю ту небольшую долю нравственного мужества, которая у меня есть. — Так, — улыбнулся я. — Вы не хотите, чтобы я убил его или себя, но хотите, чтобы я позволил ему убить меня. И, не дав ей возразить, я продолжил: — Духовное мужество — бесполезная добродетель в этом крошечном плавучем мирке, куда мы с вами попали. У одного из убитых, Лича, это мужество было развито необычайно сильно. Да и у второго, Джонсона, тоже. И это не принесло им ничего хорошего — наоборот, погубило их. Такая же судьба ждёт и меня, если я вздумаю проявить то небольшое мужество, которое ещё во мне осталось что мне осталось. «Вы должны понять, мисс Брюстер, и понять ясно, что этот человек — чудовище. У него нет совести. Для него нет ничего святого, он способен на всё самое ужасное. Именно из-за его прихоти меня задержали на борту. Именно из-за его прихоти я всё ещё жив». Я ничего не делаю, ничего не могу сделать, потому что я раб этого чудовища, как и ты теперь его рабыня; потому что я хочу жить, как и ты будешь хотеть жить; потому что я не могу бороться с ним и победить его, как и ты не сможешь бороться с ним и победить его. Вы должны понять, мисс Брустер, понять раз и навсегда, что Ларсен — не человек, а чудовище. У него нет совести. Для него нет ничего святого. Он не останавливается ни перед чем. По его прихоти меня насильно удерживают на этой шхуне, и только по его прихоти я до сих пор цел. Я ничего не предпринимаю и не могу предпринять, потому что я раб этого чудовища, как и вы теперь его рабыня, потому что я хочу жить, как и вы хотите жить, и еще потому, что я не в состоянии бороться с ним и победить его, как и вы не можете.
Она ждала, что я продолжу. Она молчала, ожидая, что я скажу дальше. "Что остаётся? Мне отведена роль слабого. Я молчу и терплю унижения, как и ты будешь молчать и терпеть унижения. И это хорошо. Это лучшее, что мы можем сделать, если хотим жить. Не всегда побеждает сильнейший. У нас нет сил, чтобы бороться с этим человеком; мы должны притворяться и победить, если сможем, хитростью. Если вы последуете моему совету, то сделаете вот что. Я знаю, что моё положение опасно, и могу честно сказать, что ваше положение ещё опаснее. Мы должны держаться вместе, не показывая этого, в тайном союзе. Я не смогу открыто встать на вашу сторону, и, какие бы унижения мне ни пришлось терпеть, вы тоже должны хранить молчание. Мы не должны провоцировать этого человека и идти против его воли. И мы должны улыбаться и вести себя дружелюбно, каким бы отвратительным он ни был. — Что же остаётся? Я в положении слабого. Я молчу и терплю унижения, как и вам придётся молчать и терпеть. И это разумно. Это лучшее, что мы можем сделать, если хотим жить. Победа не всегда достаётся сильному. У нас не хватит сил, чтобы открыто бороться с ним. Значит, мы должны действовать иначе и постараться победить его хитростью. И вы, если захотите последовать моему совету, должны будете поступить так. Я знаю, что моё положение опасно, но ваше, скажу вам откровенно, ещё опаснее. Мы должны поддерживать друг друга и действовать сообща, но хранить наш союз в тайне. Может случиться так, что я не смогу открыто поддержать вас; точно так же и вы должны молчать при любых оскорблениях в мой адрес. Нельзя перечить этому человеку и раздражать его. Как бы нам этого ни хотелось, мы должны улыбаться и быть с ним любезными. Она озадаченно провела рукой по лбу и сказала: «Я все равно не понимаю».
— Я все равно не понимаю... — сказала она и растерянно провела рукой по лбу.
— Ты должна делать, как я говорю, — властно перебил я ее, заметив, что Вольф Ларсен поглядывает на нас, расхаживая взад-вперед по палубе вместе с Латимером. «Делай, как я говорю, и вскоре ты поймёшь, что я прав». — Послушай меня, — решительно произнёс я, заметив, что Волк Ларсен, который расхаживал по палубе, разговаривая с Лэтимером, начал поглядывать в нашу сторону. — Послушайте меня, и вы очень скоро убедитесь, насколько я прав. «Что же мне делать?» — спросила она, заметив мой тревожный взгляд, брошенный на объект нашего разговора, и, как мне кажется, впечатлившись серьёзностью моего тона. — Так что же мне всё-таки делать? — спросила она, заметив тревожный взгляд, который я бросил на Волка Ларсена, и, по-видимому, поддавшись силе моих убеждений, что не могло не польстить мне. «Наберитесь мужества, — быстро сказал я. — Не вызывайте у этого человека неприязни». Будьте с ним по-дружески приветливы, разговаривайте с ним, обсуждайте с ним литературу и искусство — он любит такие вещи. Вы увидите, что он внимательный слушатель и не дурак. И ради собственного блага постарайтесь по возможности не видеть жестокости, царящей на корабле. Так вам будет легче играть свою роль.
— Прежде всего забудьте о духовной стойкости, — поспешно сказал я. — Не настраивайте этого зверя против себя. Держитесь с ним приветливо, беседуйте о литературе и искусстве — он очень любит такие темы. Вы увидите, что он внимательный слушатель и далеко не дурак. И ради себя самой старайтесь не присутствовать при всевозможных зверствах, которые часто происходят на этом судне. Тогда вам будет легче играть свою роль. — Я должна лгать, — сказала она ровным, непокорным тоном, — лгать словами и поступками. — Так я должна лгать? — возмущенно произнесла она. — Лгать словами и поступками? Волк Ларсен отошел от Латимера и направился к нам. Я был в отчаянии. Волк Ларсен отошел от Латимера и направился к нам. Я был в отчаянии. — Пожалуйста, пожалуйста, поймите меня, — поспешно сказал я, понизив голос. — Весь ваш опыт общения с людьми и вещами здесь бесполезен. Вам придётся начать всё сначала. Я знаю — я вижу это — что вы, помимо прочего, привыкли управлять людьми с помощью взгляда, как бы позволяя своему моральному мужеству говорить через вас. Вы уже управляли мной с помощью взгляда, приказывали мне. Но не пытайтесь сделать это с Вольфом Ларсеном. С таким же успехом можно было бы управлять львом, а он бы насмехался над тобой. Он бы... Я всегда гордился тем, что открыл его, — сказал я, меняя тему, когда Вольф Ларсен вышел на палубу и присоединился к нам. — Редакторы его боялись, а издатели не хотели иметь с ним дело. Но я знал, и его гениальность, и мои суждения подтвердились, когда он добился такого великолепного успеха со своей «Кузницей». — Умоляю вас, поймите меня, — торопливо заговорил я, понизив голос. — Весь ваш жизненный опыт здесь ничего не стоит. Вам придется начинать все сначала. Да, я знаю, я вижу, что вы привыкли подчинять людей одним взглядом. Я читаю в ваших глазах большое духовное мужество, и вы уже подчинили меня себе, повелевали мной. Но не пытайтесь воздействовать таким образом на Волка Ларсена — он только посмеется над вами. Скорее вам удалось бы укротить льва. Он станет... Я всегда гордился тем, что открыл этот талант, — поспешно перевёл я разговор на другую тему, заметив, что Ларсен уже поднялся на ют и приближается к нам. — Редакторы его побаивались, издатели и слышать о нём не хотели. Но я сразу оценил его и не ошибся: его гений проявился в в полном расцвете сил, когда он выступил со своей «Кузницей». «И это было газетное стихотворение», — бойко сказала она. «И подумать только, что это газетные стихи!» — ловко подхватила мисс Брустер. «Они действительно впервые увидели свет в газете, — ответил я, — но вовсе не потому, что редакторам журналов не удалось ознакомиться с ними заранее». «Мы говорили о Харрисе», — сказал я Вольфу Ларсену. «Мы толковали о Харрисе», — пояснил я, обращаясь к Вольфу Ларсену. — О да, — признал он. — Я помню «Кузницу». Она была полна прекрасных чувств и непоколебимой веры в человеческие иллюзии. Кстати, мистер Ван Вейден, вам лучше заглянуть к Куки. Он жалуется и не находит себе места. Кстати, мистер Ван Вейден, не могли бы вы заглянуть к нашему коку? Он воет от боли и мечется по койке. Таким образом, меня бесцеремонно выпроводили с юта, и я обнаружил, что Магридж крепко спит после того, как я дал ему морфин. Я не спешил возвращаться на палубу, а когда вернулся, то с радостью увидел, что мисс Брюстер оживлённо беседует с Вольфом Ларсеном. Как я уже сказал, это зрелище меня порадовало. Она последовала моему совету. И всё же я почувствовал лёгкое потрясение или обиду из-за того, что она смогла сделать то, о чём я её просил и что ей явно не нравилось. Так меня бесцеремонно спровадили с юта к Магриджу; Магридж крепко спал после хорошей дозы морфия, которую я сам ему дал. Но я не стал торопиться обратно на палубу, а когда поднялся, то с некоторым удовлетворением увидел, что мисс Брустер оживлённо беседует с капитаном. Значит, она всё-таки последовала моему совету. Повторяю, я был доволен. И в то же время я несколько огорчён и уязвлён: значит, она оказалась способна на то, о чём я её просил и что ей так явно претило!
ГЛАВА XXIII
ГЛАВА XXIII
Попутный ветер быстро гнал «Призрака» на север, к стаду тюленей. Мы встретили их у сорок четвёртой параллели, в бурном и неспокойном море, где ветер гнал клочья тумана в бесконечном беге. Целыми днями мы не видели ни солнца, ни горизонта; потом ветер очищал поверхность океана, волны рябили и сверкали, и мы узнавали, где находимся. За ясным днём мог последовать другой, или три дня, или четыре, а потом на нас опускался туман, казавшийся гуще, чем когда-либо. Сильный попутный ветер дул ровно и гнал «Призрак» на север, прямо на стада морских котиков. Мы встретились с ними почти у самой сорок четвёртой параллели, в бурных холодных водах, где ветер вечно терзает и разрывает густую пелену тумана. Иногда мы целыми днями не видели солнца и не могли проводить наблюдения. Потом ветер разогнал туман, вокруг нас снова заискрились и засверкали волны, и мы смогли определить свои координаты. Но после двух-трёх дней ясной погоды над морем снова опустился туман, и казалось, что он стал ещё гуще, чем прежде. Охота была опасной, но лодки, которые спускали на воду день за днём, исчезали в серой мгле и не появлялись до наступления ночи, а часто и после, когда они, словно морские призраки, одна за другой выползали из серой дымки. Уэйнрайт — охотник, которого Волк Ларсен похитил вместе с лодкой и людьми, — воспользовался тем, что море было неспокойным, и сбежал. Однажды утром он исчез в окружающем нас тумане вместе с двумя своими людьми, и больше мы их не видели, хотя через несколько дней мы узнали, что они переходили с одной шхуны на другую, пока наконец не вернулись на свою. Охота была опасной. Но каждое утро шлюпки спускались на воду, туман тут же поглощал их, и мы не видели их до самого вечера, а то и до ночи, когда они наконец появлялись из серой мглы одна за другой, словно вереница морских призраков. Уэйнрайт — охотник, захваченный Волком Ларсеном вместе со шлюпкой и двумя матросами, — воспользовался туманом и сбежал. Однажды утром он вместе со своими людьми скрылся в плотной пелене тумана, и больше мы их не видели. Вскоре мы узнали, что они, переходя со шхуны на шхуну, благополучно добрались до своего судна. Я твёрдо решил это сделать, но возможности так и не представилось. В обязанности помощника капитана не входило выходить в море на шлюпках, и, хотя я ловко маневрировал, чтобы получить эту привилегию, Вольф Ларсен так и не предоставил мне ее. Если бы он это сделал, я бы каким-то образом уговорил мисс Брюстер отправиться со мной. А так ситуация приближалась к той стадии, о которой я боялся даже думать. Я невольно отмахнулся от этой мысли, но она продолжала преследовать меня, как навязчивый призрак. Я твёрдо решил последовать их примеру, но удобного случая всё не представлялось. Помощнику капитана не положено выходить в море на шлюпке, и, хотя я всячески пытался обойти это правило. Волк Ларсен не изменил заведённому порядку. Если бы мой план удался, я бы так или иначе смог увезти с собой и мисс Брустер. Её положение на шхуне становилось всё более шатким, и я со страхом думал о том, к чему это может привести. Как я ни старался отогнать от себя эти мысли, они неотступно преследовали меня. В своё время я читал морские романы, в которых, как правило, описывалось Конечно, одинокая женщина среди множества мужчин; но теперь я понял, что никогда не осознавал всей глубины такого положения — того, на чём так часто спекулируют писатели. И вот теперь я столкнулся с этим лицом к лицу. Чтобы ситуация была как можно более напряжённой, достаточно было, чтобы этой женщиной была Мод Брюстер, которая теперь очаровала меня так же, как давно очаровывала своим творчеством. В своё время я перечитал немало морских романов, в которых неизменно фигурировала женщина — одна на корабле среди матросов, — но только теперь я понял, что никогда, по сути, не задумывался об этой ситуации, хотя авторы обыгрывали её со всех сторон. И вот я сам столкнулся с подобным положением лицом к лицу и переживал его чрезвычайно остро. Ведь героиней была Мод Брустер — та самая Мод Брустер, чьи книги уже давно очаровывали меня, а теперь я испытал на себе всю силу её личного обаяния. Невозможно было представить себе кого-то более не похожего на окружающую среду. Она была хрупким, неземным существом, грациозным и лёгким в движениях. Мне никогда не казалось, что она ходит или, по крайней мере, ходит так, как ходят обычные смертные. Она была невероятно гибкой и двигалась с какой-то неуловимой лёгкостью, словно парила в воздухе или летела на бесшумных крыльях. Трудно было представить себе существо, более чуждое этой грубой среде. Это было нежное, эфирное создание. Тонкая и гибкая, как тростинка, она отличалась удивительной лёгкостью и грацией движений. Мне казалось, что эта девушка совсем не касается земли — настолько невесомой она мне казалась. Когда Мод Брустер приближалась ко мне, у меня всякий раз возникало ощущение, что она не идёт, а скользит по воздуху, как пушинка, или бесшумно парит, как птица. Она была похожа на статуэтку из дрезденского фарфора, и меня постоянно поражала её хрупкость. Как в тот раз, когда я подхватил её под руку, помогая спуститься, так и в любой другой момент я был готов к тому, что она может сломаться из-за стресса или грубого обращения. Я никогда не видел, чтобы тело и душа были так идеально согласованы. Описывайте её стихи так, как это делают критики, — возвышенно и духовно, — и вы опишете её тело. Казалось, что оно разделяет её душу, обладает схожими качествами и связывает её с жизнью тончайшими узами. Действительно, она легко ступала по земле, и в её телосложении было мало крепкого материала. Нежная и хрупкая, она была похожа на дрезденскую фарфоровую статуэтку, и в этом было что-то необычайно трогательное. С той минуты, как я, поддерживая её под локоть, помог ей спуститься в каюту, мне постоянно казалось, что одно грубое прикосновение — и её не станет. Никогда я не видел более полной гармонии тела и духа. Её стихи называли утончёнными и одухотворёнными, но то же самое можно было сказать и о её внешности. Казалось, её тело переняло свойства её души, приобрело те же качества и служило лишь тончайшей нитью, связывающей её с реальной жизнью. Воистину, легки были её шаги по земле, и мало было в ней от сосуда скудельного. Она разительно отличалась от Вольфа Ларсена. Каждый из них не был тем, чем был другой, и был всем тем, чем другой не был. Однажды утром я заметил, как они вместе идут по палубе, и сравнил их с крайними проявлениями человеческого Лестница эволюции — одна ступень — кульминация всей дикости, другая — готовый продукт высочайшей цивилизации. Да, Вольф Ларсен обладал незаурядным интеллектом, но он был направлен исключительно на проявление его диких инстинктов и делал его ещё более грозным дикарем. Он был великолепно сложен, крепок, и хотя он шагал с уверенностью и прямотой физически развитого человека, в его походке не было ничего грузного. Джунгли и дикая природа таились в каждом его движении. Он был ловким, гибким и сильным, всегда сильным. Я сравнивал его с огромным тигром, хищным зверем. Он и выглядел как тигр, и в его глазах временами вспыхивал тот же пронзительный блеск, который я замечал в глазах леопардов в клетках и других хищников из дикой природы. Она представляла собой разительный контраст с Волком Ларсеном. Между ними не только не было ничего общего, но они были во всём полной противоположностью друг другу. Однажды утром, когда они вдвоём гуляли по палубе, я, глядя на них, подумал, что они стоят на крайних ступенях эволюции человеческого общества. Ларсен воплощал в себе первобытную дикость. Мод Брустер — всю утончённость современной цивилизации. Правда, Ларсен обладал необычайно развитым для дикаря интеллектом, но этот интеллект был целиком направлен на удовлетворение его звериных инстинктов и делал его ещё более страшным дикарём. У него была великолепная мускулатура, мощное тело, но, несмотря на грузность, шагал он легко и уверенно. В том, как он поднимал и ставил ногу, было что-то от хищника в джунглях. Все его движения отличались кошачьей мягкостью и упругостью, но прежде всего в нём чувствовалась сила. Я сравнивал этого человека с огромным тигром, бесстрашным и хищным зверем. Да, он, несомненно, был похож на тигра, и в его глазах часто вспыхивали такие же свирепые огоньки, какие я видел в глазах леопардов и других хищников, запертых в клетке. Но в тот день, когда я заметил, что они ходят взад-вперёд, я увидел, что именно она прекратила эту прогулку. Они подошли к тому месту, где я стоял у входа в коридор. Хотя она ничем не выдала своих чувств, я Я почему-то почувствовал, что она сильно взволнована. Она сделала какое-то небрежное замечание, глядя на меня, и довольно легко рассмеялась, но я заметил, как её взгляд невольно вернулся к нему, словно заворожённый; затем она опустила глаза, но не настолько быстро, чтобы скрыть охвативший её ужас. Сегодня, наблюдая за Ларсеном и мисс Брустер, когда они прогуливались взад-вперёд по палубе, я заметил, что не он, а она положила конец этой прогулке. Они прошли мимо меня, направляясь к трапу, ведущему в кают-компанию, и я сразу почувствовал, что мисс Брустер чем-то крайне встревожена, хотя и не подаёт виду. Взглянув на меня, она произнесла несколько ничего не значащих слов и довольно непринуждённо рассмеялась, но её взгляд, словно помимо воли, обратился к Волку Ларсену, и, хотя она тут же опустила глаза, я успел заметить мелькнувший в них ужас. Именно в его глазах я увидел причину её волнения. Обычно серые, холодные и суровые, теперь они были тёплыми, мягкими и золотистыми, и в них плясали крошечные огоньки, которые то гасли, то разгорались, пока все сферы не наполнились сиянием. Возможно, именно этим и объяснялся золотистый оттенок; но его глаза были золотистыми, манящими и властными, одновременно притягательными и неотразимыми, и в них читалось требование и жажда крови, которые ни одна женщина, тем более Мод Брюстер, не могла не понять. Разгадку этого я прочёл в его глазах. Серые, холодные, жестокие глаза теперь светились мягким золотистым светом. Казалось, в них пляшут крошечные искорки, которые то меркнут и затухают, то разгораются так, что весь зрачок наполняется лучистым сиянием. Оттого, быть может, в них и был этот золотистый свет. Они манили и повелевали, говорили о волнении в крови. В них горело желание — какая женщина могла бы этого не понять? Только не Мод Брустер! Её ужас передался мне, и в этот момент страха — самого ужасного страха, который только может испытать человек, — я понял, что она мне несказанно дорога. Осознание того, что я люблю её, пришло ко мне вместе с ужасом, и обе эти эмоции сжали моё сердце, заставив кровь одновременно застыть и забурлить. Я почувствовал, как меня тянет какая-то сила, неподвластная мне, и против воли перевёл взгляд на Я взглянул в глаза Вольфа Ларсена. Но он взял себя в руки. Золотистый цвет и танцующие огоньки исчезли. Его глаза стали холодными, серыми и блестящими. Он резко поклонился и отвернулся.
Ее испуг передался мне, и в этот миг самого отчаянного страха, который только может испытать мужчина, я понял, как она мне дорога. И вместе с нахлынувшим на меня страхом росло осознание того, что я люблю ее. Страх и любовь терзали моё сердце, заставляя кровь то леденеть, то бурлить в жилах, и в то же время какая-то сила, над которой я был не властен, приковывала мой взгляд к Волку Ларсену. Но он уже взял себя в руки. Золотистый свет и пляшущие искорки погасли в его глазах, взгляд снова стал холодным и жёстким. Он сухо поклонился и ушёл.
— Я боюсь, — прошептала она, дрожа. «Мне так страшно». — Мне страшно, — прошептала Мод Брустер, и по её телу пробежала дрожь. — Как же мне страшно!
Я тоже был напуган, и, когда я понял, как много она для меня значит, в моей голове всё перемешалось. Но мне удалось ответить довольно спокойно:
Мне тоже было страшно, и я был в полном смятении, поняв, как много она для меня значит. И всё же, сделав над собой усилие, я спокойно ответил: «Всё будет хорошо, мисс Брустер. Поверьте мне, всё будет хорошо».
— Всё обойдётся, мисс Брустер! Всё обойдётся, поверьте!
Она ответила мне благодарной улыбкой, от которой у меня забилось сердце, и начала спускаться по трапу.
Она взглянула на меня с благодарной улыбкой, от которой у меня затрепетало сердце, и начала спускаться по трапу. Я долго стоял там, где она меня оставила. Мне нужно было прийти в себя, обдумать значение изменившихся обстоятельств. Наконец-то она пришла, любовь, когда я меньше всего этого ожидал и при самых неблагоприятных условиях. Конечно, моя философия всегда признавала неизбежность того, что любовь рано или поздно придёт; но долгие годы книжного молчания сделали меня невнимательным и неподготовленным. А я долго стоял там, где она меня оставила. Я должен был разобраться в происходящем, понять значение перемен, произошедших в моей жизни. Итак, любовь наконец пришла ко мне, пришла, когда я меньше всего её ждал, когда всё запрещало мне даже думать о ней. Размышляя о жизни, я, разумеется, всегда признавал, что любовь рано или поздно постучится и в мою дверь. Но долгие годы, проведённые в одиночестве среди книг, не могли подготовить меня к встрече с ней. И вот она пришла! Мод Брюстер! Я вспомнил тот первый томик, лежавший на моём столе, и словно наяву увидел ряд тонких книжек на полке моей библиотеки. Как я радовался каждой из них! Каждый год из типографии выходил новый сборник, и для меня это было началом нового года. В них звучал родственный мне по интеллекту и духу голос, и я воспринимал их как товарищей по разуму; но теперь они заняли место в моем сердце. И вот пришла любовь! Мод Брустер. Память мгновенно перенесла меня в тот день, когда на моем письменном столе появился первый тоненький томик ее стихов. Как наяву, я увидел перед собой целый ряд таких же томиков, выстроившихся на моей книжной полке. Как же я радовался появлению каждого из них! Они выходили по одному в год и как бы знаменовали для меня наступление нового года. Я находил в них родственные мне мысли и чувства, и они стали постоянными спутниками моей духовной жизни. А теперь заняли место и в моём сердце. В моём сердце? Меня охватило отвращение. Мне казалось, что я стою вне себя и смотрю на себя с недоверием. Мод Брюстер! Хамфри Ван Вейден, «хладнокровная рыба», «бесчувственный монстр», «аналитический демон» из романа Чарли Фурусета «Крещение», влюблён! А потом, без всякой на то причины, мой скептический ум вернулся к небольшой биографической заметке в справочнике «Кто есть кто» в красном переплёте, и я сказал себе: «Она родилась в Кембридже, и ей двадцать семь лет». А потом я сказал: «Двадцать семь лет, и она всё ещё свободна и ни на что не претендует?» Но откуда мне было знать, что она ни на что не претендует? И укол зарождающейся ревности заставил меня забыть о недоверии. В этом не было никаких сомнений. Я ревновал, значит, я любил. И женщиной, которую я любил, была Мод Брюстер. В сердце? Внезапно мои мысли приняли другое направление. Я словно взглянул на себя со стороны и усомнился в себе. Мод Брюстер... Я — Хэмфри Ван-Вейден, которого Чарли Фэрасет окрестил «рыбой», «бесчувственным чудовищем», «демоном анализа», — влюблен! И тут же, без всякой видимой связи, мне на ум пришла небольшая заметка из биографического справочника, и я сказал себе: «Она родилась в Кембридже, ей двадцать семь лет». И мысленно воскликнул: «Двадцать семь лет, а она всё ещё свободна и ни в кого не влюблена!» Но откуда мне было знать, что она ни в кого не влюблена? Боль от внезапно вспыхнувшей ревности подавила остатки сомнений. В чём тут ещё сомневаться? Я ревную — значит, люблю. И женщина, которую я люблю, — Мод Брустер! Я, Хамфри Ван Вейден, был влюблён! И снова меня охватили сомнения. Не то чтобы я боялся этого или не хотел с этим встретиться. Напротив, будучи идеалистом в высшей степени, я всегда признавал и превозносил любовь как величайшую вещь в мире, цель и вершину бытия, самую изысканную степень радости и счастья, до которой может возвыситься жизнь, как нечто такое, что нужно приветствовать, принимать и хранить в сердце. Но теперь, когда это случилось, я не мог поверить. Мне не могло так повезти. Это было слишком хорошо, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мне вспомнились строки Саймонса: «Как? Я, Хэмфри Ван-Вейден, влюблён?» Сомнения снова овладели мной. Не то чтобы я боялся любви или был ей не рад. Напротив, будучи убеждённым идеалистом, я всегда восхвалял любовь, считал её величайшим благом на земле, целью и венцом существования, самой яркой радостью и самым большим счастьем, которое нужно призывать и встречать с открытой душой. Но когда любовь пришла, я не мог в это поверить. Такое счастье не для меня. Это слишком невероятно. Мне невольно вспомнились стихи Саймонса: «Я скитался все эти годы среди мира женщин в поисках тебя».
Средь сонма женщин много долгих лет
Блуждал я, но искал тебя одну.
А потом я перестал искать. Я решил, что это величайшее в мире чувство не для меня. Фурусет был прав: я был ненормальным, «бесчувственным чудовищем», странным книжным существом, способным получать удовольствие только от умственных ощущений. И хотя я всю жизнь был окружён женщинами, моё восхищение ими было чисто эстетическим, не более того. Я на самом деле иногда считал себя белой вороной, монахом, отвергающим вечные или преходящие страсти, которые я так хорошо видел и понимал в других. И вот это случилось! Случилось непредвиденно и без предупреждения. Пребывая в состоянии, близком к экстазу, я покинул свой пост у трапа и направился вдоль палубы, бормоча себе под нос прекрасные строки миссис Браунинг: «А я давно перестал искать, решив, что „величайшее благо“, видно, не для меня и что Фэрасет прав: я не такой, как все нормальные люди, я — „бесчувственное чудовище“, книжный червь, живущий только разумом и способный находить удовольствие только в этом». И хотя я всю жизнь был окружён женщинами, я воспринимал их исключительно как эстетический объект. Временами мне и самому начинало казаться, что я сделан из другого теста, чем все остальные, и обречён жить монахом, что мне не дано испытать те вечные или преходящие страсти, которые я наблюдал и так хорошо понимал в других. И вот страсть пришла. Пришла нежданно-негаданно. В каком-то экстазе я побрёл по палубе, бормоча про себя прелестные стихи Элизабет Браунинг [13]: «Много лет назад я жил в окружении видений, а не мужчин и женщин, и находил в них нежных спутниц, не подозревая, что музыка, которую они мне играли, может быть слаще».
Когда-то я покинул мир людей
И жил один среди своих видений.
Я не знал более милых товарищей
И более нежных песнопений.
Но в моих ушах звучала более нежная музыка, и я был слеп и не замечал ничего вокруг. Меня разбудил резкий голос Вольфа Ларсена. Но теперь в моих ушах звучала ещё более нежная музыка, и я был глух и слеп ко всему окружающему. Резкий окрик Волка Ларсена заставил меня очнуться. «Какого чёрта ты тут делаешь?» — спросил он. — Какого чёрта вам здесь нужно? — рявкнул он. Я забрёл туда, где матросы красили палубу, и, придя в себя, обнаружил, что моя нога вот-вот перевернёт банку с краской. Я наткнулся на матросов, красивших борт шхуны, и чуть не опрокинул ведро с краской. «Лунатик, солнечный удар — что ещё?» — рявкнул он. «Вы что, с ума посходили? Может, у вас солнечный удар?» — продолжал он бушевать. "Нет, несварение желудка", - возразил я и продолжил свою прогулку, как будто ничего неприятного не произошло. -- Нет, расстройство желудка, -- отрезал я и как ни в чем не бывало зашагал дальше.
===
...
Читать дальше ...
***
***
Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
|