***

***

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XIX
  Я вышел на палубу и обнаружил, что "Призрак" приближается к нам левым галсом и подстраивается под наветренную сторону знакомого шпринцвейла, идущего тем же галсом впереди нас. Весь матросы были на палубе, так как знали, что что-то должно произойти, когда Лича и Джонсона втащат на борт.  Поднявшись на палубу, я увидел, что "Призрак" догоняет с наветренной стороны знакомую мне парусную шлюпку, идущую против ветра тем же галсом, что и мы, но чуть правее. Вся команда была на палубе и ждала, что произойдёт, когда Лича и Джонсона поднимут на борт. Было четыре склянки. Луис подошёл к корме, чтобы сменить рулевого. В воздухе чувствовалась сырость, и я заметил, что он надел непромокаемую куртку и штаны. Пробило четыре склянки. Луис подошёл к корме, чтобы сменить рулевого. Воздух был влажным, и я заметил, что Луис надел непромокаемую куртку и штаны.  «Что нас ждёт?» — спросил я его.  — Что нас ждёт на этот раз? — спросил я его.  «Здоровый молодой шторм, сэр, — ответил он, — с капельками дождя, чтобы промочить нам глотки, и не более того».  — Судя по всему, сэр, — ответил он, — будет небольшой шторм с дождичком — как раз хватит, чтобы промочить нам жабры.  «Жаль, что мы их заметили», — сказал я, когда большая волна ударила в нос «Призрака» и шлюпка на мгновение мелькнула между кливерами и оказалась в поле нашего зрения.  — Как досадно, что у нас заметили шлюпку! — сказал я. Большая волна, ударившая в нос шхуны, развернула ее примерно на румб, и шлюпка на мгновение мелькнула между кливерами.  Луис взялся за штурвал и помедлил с ответом. «Думаю, они бы так и не добрались до берега, сэр». Луис перехватил штурвал и, помолчав, сказал: «А я думаю, они бы все равно не добрались до берега, сэр». «Думаете, нет?» — спросил я. «Не добрались бы?» — переспросил я. «Нет, сэр». Вы это почувствовали? (Порыв ветра подхватил шхуну, и ему пришлось быстро повернуть штурвал, чтобы увести её от ветра.) «В этом море не всплывёт ни одна яичная скорлупка, и им повезло, что мы здесь, чтобы их подобрать». — Нет, сэр. Видали? — Порыв ветра накренил шхуну, и Луису пришлось быстро повернуть штурвал. — Через час начнётся такое, — продолжил он, — что им на их скорлупке не поздоровится. Им ещё повезло, что мы подоспели вовремя и можем их забрать.  Волк Ларсен направился на корму с мидель-шпангоута, где он разговаривал со спасёнными. Его походка была чуть более пружинистой, чем обычно, а взгляд — живым и проницательным.  Волк Ларсен поговорил на палубе со спасёнными моряками, а затем поднялся на ют. В его походке было больше кошачьей грации, чем обычно, а в глазах вспыхивали холодные огоньки.  «Три смазчика и четвёртый механик», — таким было его приветствие. «Но мы сделаем из них моряков или, по крайней мере, гребцов. Ну, а что там с этой особой?» — Три смазчика и механик, — сказал он вместо приветствия. — Но мы сделаем из них матросов или хотя бы гребцов. Ну, а как там эта особа?  Не знаю почему, но, когда он упомянул о ней, я почувствовал укол, словно от ножа. Я подумал, что это какая-то глупая сентиментальность с моей стороны, но она не проходила, и я просто пожал плечами в ответ. Не знаю почему, но, когда Ларсен заговорил о спасённой женщине, его слова резанули меня, как ножом. Понимая, как глупо быть таким сентиментальным, я все же не мог избавиться от тяжелого чувства и в ответ лишь пожал плечами.  Волк Ларсен вытянул губы и протяжно присвистнул.  Волк Ларсен протяжно и насмешливо присвистнул.  "Как ее зовут?" — спросил он.  — Как ее зовут? — резко спросил он.  "Я не знаю," — ответил я. «Она спит. Она очень устала. На самом деле я жду от вас новостей. С какого судна они были?» — Не знаю, — ответил я. — Она спит. Очень устала. Честно говоря, я рассчитывал узнать что-нибудь от вас. С какого они судна?
«Почтовый пароход, — коротко ответил он. — Город Токио, из Фриско, направляется в Иокогаму». Пострадал во время того тайфуна. Старая посудина. Продырявилась сверху донизу, как решето. Их четыре дня носило по волнам. И ты не знаешь, кто она такая, да? Горничная, жена или вдова? Ну-ну.
— С почтового пароходика «Город Токио», — буркнул он. — Шёл из Фриско в Иокогаму. Тайфун доконал это старое корыто — оно потекло, как решето. Их носило по волнам четверо суток. Так вы не знаете, кто она — девица, замужняя дама или вдова? Ну-ну...  Он шутливо покачал головой и посмотрел на меня смеющимися глазами.  Он смотрел на меня, насмешливо прищурившись и покачивая головой.  — А вы... — начал я. Я чуть было не спросил, собирается ли он доставить потерпевших кораблекрушение в Иокогаму.  — А вы... — начал я. У меня чуть было не сорвался с языка вопрос, собирается ли он доставить потерпевших кораблекрушение в Иокогаму.  — А я?.. — переспросил он.
— Что ты собираешься делать с Личем и Джонсоном?
Он покачал головой.
— Серьёзно, Хэмп, я не знаю. Видишь ли, с этими дополнениями у меня почти такой экипаж, какой мне нужен.
— Не знаю, Хэмп, не знаю. Видите ли, с этими четырьмя у меня теперь достаточно людей.  "И у них есть все возможности для побега, которые они хотят", - сказал я. "Почему бы не изменить к ним отношение? Возьмите их на борт и обходитесь с ними мягко. Что бы они ни сделали, их заставили это сделать ".  -- А Джонсон и Лич достаточно натерпелись при попытке бежать, -- сказал я. -- Отчего бы вам не изменить свое отношение к ним? Возьмите их на борт и попробуйте обращаться с ними помягче. Что бы они ни сделали, их до этого довели.  — Кто? Я?  — Ты, — твёрдо ответил я. «И я предупреждаю тебя, Вольф Ларсен, что могу забыть о любви к собственной жизни в желании убить тебя, если ты будешь и дальше так жестоко обращаться с этими беднягами».
— Да, ты, — без колебаний ответил я. — И предупреждаю тебя, Ларсен, что, если ты и дальше будешь издеваться над этими беднягами, я могу забыть обо всём, даже о своей любви к жизни, и убить тебя.
— Браво! — воскликнул он. — Ты меня радуешь, Хэмп! Ты твёрдо встал на ноги. Ты настоящая личность. Тебе не повезло, что ты жил в таких спокойных местах, но ты развиваешься, и за это я тебя ещё больше люблю.
— Браво! — воскликнул он. — Я горжусь тобой, Хэмп. Ты прекрасно научился стоять на ногах. Я вижу перед собой вполне самостоятельную личность! До сих пор вам не везло: ваша жизнь была слишком лёгкой, но теперь у вас появились надежды. Таким вы мне нравитесь гораздо больше. Его голос и выражение лица изменились. Он стал серьёзным. Внезапно тон его изменился, лицо стало серьёзным.  "Ты веришь в обещания?" спросил он. "Это священные вещи?"  -- Верите ли вы людям на слово? -- спросил он. -- Считаете ли, что слово священно?  "Конечно", - ответил я.  -- Конечно, -- подтвердил я.  "Then here's a compact," he went on, consummate actor. «Если я пообещаю не трогать Лича, пообещаешь ли ты, в свою очередь, не пытаться меня убить?» «О, не то чтобы я тебя боялся, не то чтобы я тебя боялся», — поспешил добавить он.
— Итак, предлагаю вам сделку, — продолжал этот неподражаемый актёр. — Если я дам слово не прикасаться к Личу и Джонсону, пообещаете ли вы, в свою очередь, не пытаться меня убить? Только не подумайте, что я боюсь вас, нет, нет, не воображайте! -- поспешно добавил он.  Я едва мог поверить своим ушам. Что нашло на этого человека?  Я едва мог поверить своим ушам, -- что это вдруг на него нашло?  "Ну что, поехали?" нетерпеливо спросил он.  -- Идет? -- нетерпеливо спросил он.  "Поехали", - ответил я.  -- Идет, -- отвечал я.  Он протянул мне руку, и я от всей души пожал её. Я мог бы поклясться, что на мгновение увидел в его глазах насмешливый огонёк. Он протянул мне руку, и я горячо пожал её, но в его глазах — я мог бы поклясться — мелькнула насмешка. Мы прошли по юте к подветренному борту. Лодка была уже совсем близко и в отчаянном положении. Джонсон был за штурвалом, Лич вычерпывал воду. Мы обогнали их примерно на два фута. Вулф Ларсен жестом показал Луи, чтобы тот держался чуть в стороне, и мы бросились к лодке, которая была всего в нескольких метрах от нас с наветренной стороны. «Призрак» накрыл её собой. Спрюйт-салинг безвольно захлопал, и лодка выровнялась, из-за чего двое мужчин быстро поменялись местами. Лодка потеряла ход и, когда мы поднялись на огромную волну, перевернулась и упала в ложбину. Мы перешли на подветренную сторону юта. Шлюпка была совсем близко, и я увидел, что положение у них действительно отчаянное. Джонсон сидел на руле, Лич вычерпывал воду. Мы шли вдвое быстрее них. Волк Ларсен подал Луису знак немного отклониться в сторону, и мы пронеслись в каких-то двадцати футах от шлюпки с наветренной стороны. На мгновение «Призрак» закрыл её от ветра. Парус на шлюпке захлопал, она потеряла скорость и встала прямо, что заставило матросы поспешно отошли от борта. Тут нас подхватила огромная волна, и шлюпка заскользила вниз. Именно в этот момент Лич и Джонсон взглянули в лица своих товарищей, стоявших у борта на средней части корабля. Никто не поздоровался с ними. В глазах товарищей они были мертвецами, и между ними пролегла пропасть, разделяющая живых и мёртвых. В этот момент Лич и Джонсон взглянули в лица своим товарищам, столпившимся у борта. Но никто на шхуне не поприветствовал их. В глазах команды эти двое уже были мертвецами, а водное пространство, отделявшее их от нас, было своего рода границей между жизнью и смертью. В следующее мгновение они оказались напротив юта, где стояли мы с Вольфом Ларсеном. Мы опускались в ложбину, а они поднимались на волне. Джонсон посмотрел на меня, и я увидел, что его лицо осунулось и постарело. Я помахал ему рукой, и он ответил мне таким же безнадежным и отчаянным жестом. Как будто он прощался. Я не видел глаз Лича, потому что он смотрел на Вольфа Ларсена, и на его лице, как всегда, застыла старая и неумолимая гримаса ненависти.  Через мгновение они оказались напротив юта, где стояли мы с Волком Ларсеном. Теперь уже шхуна пошла вниз, а шлюпка взлетела на гребень волны. Джонсон посмотрел на меня, и я увидел его измученное, осунувшееся лицо. Я помахал ему рукой, и он ответил мне, но в этом жесте было глубокое отчаяние. Он словно прощался со мной. Мне не удалось встретиться взглядом с Личем — он смотрел на Волка Ларсена, и его лицо, как и следовало ожидать, было искажено от ненависти. Затем они скрылись за кормой. Спрюэт внезапно наполнился ветром, и хрупкое открытое судно накренилось так, что казалось, вот-вот перевернётся. Над ним взметнулась белая пена, и оно скрылось в белоснежной дымке. Затем лодка вынырнула, наполовину заполненная водой. Лич вычерпывал воду, а Джонсон, побледневший и встревоженный, вцепился в рулевое весло. Ещё мгновение — и шлюпка оказалась за кормой. Парус тут же наполнился ветром и так накренил хрупкое судёнышко, что оно едва не перевернулось. Гребень огромной волны навис над шлюпкой и обрушил на неё шапку белоснежной пены. Затем полузатопленная шлюпка вынырнула: Лич поспешно вычерпывал воду, а Джонсон с бледным испуганным лицом судорожно сжимал в руке кормовое весло. Волк Ларсен коротко хохотнул мне в ухо и зашагал к наветренной стороне юта. Я ожидал, что он прикажет «Призраку» лечь в дрейф, но корабль продолжал идти своим курсом, а он не подавал никаких знаков. Луис невозмутимо стоял у штурвала, но я заметил, что матросы, стоявшие впереди, повернулись в нашу сторону с встревоженными лицами. «Призрак» продолжал мчаться вперёд, пока лодка не превратилась в точку, и тогда раздался властный голос Вольфа Ларсена, и он развернул корабль вправо. Волк Ларсен резко расхохотался, словно пролаял у меня над ухом, и перешёл на наветренную сторону юта. Я ожидал, что он прикажет лечь в дрейф, но шхуна продолжала идти вперёд, а он не подавал никаких команд. Луис невозмутимо стоял у штурвала, но я заметил, что матросы, столпившиеся на носу, с беспокойством поглядывают в нашу сторону. «Призрак» мчался всё вперёд и вперёд, и шлюпка уже превратилась в едва заметную точку, когда раздался голос Волка Ларсена — матросы получили приказ повернуть на правый галс.  Мы держались на расстоянии двух миль и более с наветренной стороны от терпящего бедствие судна, когда летучий стаксель был спущен и шхуна встала на якорь. Промысловые суда не приспособлены для работы с наветренной стороны. Их надежда — оставаться в укрытии, чтобы они могли бежать против ветра к шхуне, когда он усилится. Но во всей этой дикой местности для Лича и Джонсона не было убежища, кроме «Призрака», и они решительно начали грести против ветра. Из-за сильного волнения работа продвигалась медленно. В любой момент их могли захлестнуть шипящие гребни волн. Снова и снова, бесчисленное количество раз мы видели, как лодка врезалась в большие белые барашки, теряла ход и отбрасывалась назад, как пробка. Мы пошли против ветра навстречу шлюпке, боровшейся с волнами, но в двух милях от нее была отдана новая команда: спустить бом-кливер и лечь в дрейф. Промысловые суда не приспособлены для лавирования против ветра. Весь расчёт строился на том, что в море они находятся с наветренной стороны, и когда ветер усиливается, он несёт их прямо к шхуне. Но теперь, в разгар стихии, у Лича и Джонсона не было другого выхода, кроме как искать убежища на «Призрак» был в их распоряжении, и они вступили в отчаянную борьбу, направив шлюпку против ветра. При такой волне они с трудом продвигались вперед. Каждую минуту им грозила гибель среди разъяренных валов. Снова и снова мы видели, как лодка зарывалась носом в белопенные гребни и ее, словно щепку, отбрасывало назад.
Джонсон был превосходным моряком и знал о малых судах не меньше, чем о кораблях. Через полтора часа он поравнялся с нами и прошёл у нас за кормой, рассчитывая на следующем галсе подойти к шхуне. Но Джонсон был превосходным моряком и управлялся со шлюпкой не хуже, чем со шхуной. Через полтора часа он почти поравнялся с нами и прошёл у нас за кормой, рассчитывая на следующем галсе подойти к шхуне.  «Значит, ты передумал?» — услышал я, как Волк Ларсен пробормотал это то ли себе под нос, то ли обращаясь к ним, как будто они могли его слышать. «Хочешь подняться на борт, да? Что ж, тогда продолжай в том же духе».
— Значит, ты передумал? — услышал я голос Волка Ларсена и не понял, то ли он бормочет что-то себе под нос, то ли обращается к людям в шлюпке, как будто они могут его услышать. — Вы не прочь вернуться на шхуну, а? Что ж, попробуйте, попробуйте!  — Держи руль по ветру! — скомандовал он Уфти-Уфти, канаке, который тем временем сменил Луиса у штурвала.  — Руль по ветру! — скомандовал он Уфти-Уфти, который тем временем сменил Луиса.  Команда следовала за командой. Когда шхуна снялась с якоря, фок- и грот-шкоты были ослаблены, чтобы не мешать ветру. И мы шли против ветра, подпрыгивая на волнах, когда Джонсон, рискуя жизнью, ослабил шкот и пересёк наш кильватерный след в сотне футов от нас. Вольф Ларсен снова рассмеялся и в то же время поманил их рукой, чтобы они следовали за ним. Очевидно, он намеревался поиграть с ними — урок, который я воспринял как замену порке, хотя и опасный урок, ведь хрупкое судно в любой момент могло перевернуться.  Команда следовала за командой.  Спустили фока- и грота-шкоты, и шхуна, подпрыгивая на волнах, быстро понеслась вперед по сильному попутному ветру — как раз в ту минуту, когда Джонсон, пренебрегая опасностью, спустил шкот и прошел у нас за кормой в ста футах. Волк Ларсен снова громко рассмеялся и помахал рукой Он махнул рукой, приглашая шлюпку следовать за нами. Его намерение было очевидным — он решил поиграть с ними, подумал я, преподать им хороший урок вместо побоев. Но это был очень опасный урок, потому что шлюпку в любую минуту могло захлестнуть волной. Джонсон быстро развернулся и побежал за нами. Ему больше нечего было делать. Смерть подстерегала нас повсюду, и было лишь вопросом времени, когда одно из этих огромных морей обрушится на лодку, перевернёт её и пройдёт дальше.  Джонсон быстро развернул шлюпку и погнался за нами. Ему ничего не оставалось. Смерть подстерегала их со всех сторон. Рано или поздно одна из этих огромных волн обрушится на шлюпку, перельётся через неё, и всё будет кончено.
«Это страх смерти в их сердцах», — пробормотал Луи мне на ухо, когда я прошёл вперёд, чтобы посмотреть, как убирают стаксель и кливер.  — То-то им сейчас, поди, тошно в когтях у смерти, — шепнул мне Луис, когда я проходил мимо, чтобы отдать приказ убрать бом-кливер и стаксель. «О, он скоро возьмёт их на абордаж и подберёт», — весело ответил я. «Он просто хочет преподать им урок, вот и всё». — Ну, он скоро ляжет в дрейф и подберёт их, — бодро сказал я. — Видно, решил их проучить. Луис проницательно посмотрел на меня. Луис многозначительно посмотрел на меня. «Думаешь?» — спросил он. «Вы так думаете?» — спросил он. «Конечно», — ответил я. — А ты как думаешь? — Конечно, — ответил я. — А ты? — В последнее время я не думаю ни о чём, кроме собственной шкуры, — был его ответ. — И я удивляюсь, как мне удаётся что-то делать. В какую же передрягу я попал из-за виски «Фриско», и в ещё более неприятную передрягу ты попал из-за этой женщины. — Ах, это я-то знаю тебя как болтливого дурака. — Теперь я думаю только об одном — о собственной шкуре, — был его ответ. — И не перестаю удивляться, как всё складывается. В хорошую историю я попал из-за лишнего стаканчика во Фриско. Но ты-то влип ещё хуже — из-за этой дамочки. Будто я тебя не знаю. Видали мы таких простаков!  — Что вы имеете в виду? — спросил я, потому что, выпустив стрелу, он уже поворачивался уходить. — Что вы хотите этим сказать? — поспешно спросил я, потому что, выпустив стрелу, он уже поворачивался уходить.  "Что я имею в виду?" он закричал. "И это ты спрашиваешь меня! Это не то, что я имею в виду, а то, что Волк будет иметь в виду. Волк, я сказал, Волк!"  -- Что я хочу сказать? -- воскликнул он. -- Не вам бы об этом спрашиватьНеважно, что хочу сказать я, важно, что скажет Волк. Волк, да, да. Волк!  «Если случится беда, ты будешь рядом?» — импульсивно спросил я, потому что он озвучил мои собственные страхи.  — Если заварится каша, ты будешь на моей стороне? — невольно вырвалось у меня, потому что он сказал то, чего в глубине души боялся я сам.  — Буду рядом? Я буду рядом со старым толстым Луи, и это будет достаточно неприятно. Я тебе говорю, мы только в начале пути. — На твоей стороне? Я буду на стороне старого толстяка Луиса. Это ещё пустяки, только начало, говорю тебе.
— Не думал, что ты такой трус, — усмехнулся я.
— Не думал, что ты такой трус, — упрекнул я его.  Он одарил меня презрительным взглядом.  Он окинул меня презрительным взглядом.  «Если я никогда не поднимал руку на этого бедолагу, — он указал на крошечный парус позади нас, — то с чего ты взял, что я жажду разбить голову женщине, которую никогда не любил?» — Если я и пальцем не пошевелил, чтобы помочь этому дураку, — он кивнул в сторону крошечного паруса где-то за кормой, — то неужели вы думаете, что я позволю проломить себе голову из-за какой-то дамочки, которую я и в глаза не видел?  Я презрительно отвернулся и пошёл на корму.  Я отвернулся, возмущённый, и пошёл на корму.  «Лучше бы вам убрать эти марсели, мистер Ван Вейден», — сказал Волк Ларсен, когда я поднялся на ют.  — Уберите марсели, мистер Ван-Вейден, — сказал мне Волк Ларсен, когда я поднялся на ют.  Я почувствовал облегчение, по крайней мере в том, что касалось этих двоих. Было ясно, что он не хотел уходить от них слишком далеко. При этой мысли я воспрянул духом и быстро отдал приказ. Едва я открыл рот, чтобы отдать необходимые распоряжения, как самые нетерпеливые из матросов бросились к фалам и шкотам, а остальные помчались наверх. Это рвение с их стороны было отмечено Вольфом Ларсеном с мрачной улыбкой. Услышав это приказание, я немного успокоился за судьбу беглецов. Было ясно, что капитан не собирается слишком удаляться от них. Эта мысль Это придало мне смелости, и я быстро выполнил его приказ. Едва я отдал команду, как одни матросы бросились к фалам и ниралам, а другие полезли вверх по вантам. Волк Ларсен заметил их усердие и мрачно улыбнулся. Тем не менее мы увеличили отрыв, и, когда шлюпка отстала на несколько миль, мы бросили якорь и стали ждать. Все смотрели, как она приближается, даже Волк Ларсен, но он был единственным невозмутимым человеком на борту. Луис, не сводивший глаз с лодки, не мог скрыть беспокойства, отразившегося на его лице. И все же расстояние между шхуной и лодкой продолжало увеличиваться, и только когда лодка отстала на несколько миль, мы легли в дрейф и стали ее поджидать. Все с тревогой следили за ее приближением. Один Волк Ларсен оставался невозмутимым. Даже на лице Луиса, пристально вглядывавшегося вдаль, отразилось беспокойство, которое он не смог скрыть.  Лодка приближалась всё ближе и ближе, стремительно неслась сквозь бурлящую зелень, словно живое существо, поднималась, опускалась и подбрасывалась на огромных волнах или исчезала за ними, чтобы снова появиться в поле зрения и взмыть ввысь. Казалось невозможным, что она может продолжать двигаться. Она была на грани гибели, но с каждым головокружительным взмахом весла приближалась к невозможному. Мимо пронёсся ливень, и из-за летящих брызг почти перед нами появилась лодка. Лодка подходила всё ближе и ближе, словно живое существо, рывками пробираясь среди зелёных бурлящих волн. Она то раскачивалась на гребнях огромных валов, то скрывалась из виду, чтобы через секунду снова взлететь на гребень. Казалось невероятным, что она до сих пор цела, и каждый раз её появление, сопровождавшееся очередным головокружительным взлётом, воспринималось как чудо. Налетел шквал с дождём, и из-за колышущейся водяной завесы вдруг вынырнула шлюпка — почти на одном уровне с нами. «Жми на газ!» — крикнул Вольф Ларсен, сам прыгнув к штурвалу и развернув его.  — Лево на борт! — заорал Волк Ларсен и, бросившись к штурвалу, резко повернул его. «Призрак» снова сорвался с места и помчался против ветра, и Джонсон с Личем преследовали нас ещё два часа. Мы бросали якорь и убегали, бросали якорь и убегали, и всегда позади нас клочок паруса взмывал ввысь и падал в бурлящие волны. До него оставалось с четверть мили, когда густой ливень скрыл его из виду. Он так и не появился. Ветер снова прояснил небо, но на беспокойной поверхности воды не было видно ни клочка паруса. Мне показалось, что на мгновение я увидел, как на гребне волны мелькнуло чёрное днище лодки. В лучшем случае это было всё. Для Джонсона и Лича тяготы существования закончились.  И снова «Призрак» рванулся вперёд и помчался по ветру, и ещё два часа Джонсон и Лич гнались за нами. А мы снова ложились в дрейф, а потом снова устремлялись вперёд; и всё это время лоскут паруса метался где-то за кормой, то взлетая к небу, то проваливаясь в пучину. Он был всего в четверти мили от нас, когда налетел новый шквал и парус совсем скрылся из виду за пеленой дождя. Больше мы его не видели. Ветер разогнал облака, но среди волн уже не виднелся жалкий обрывок паруса. На мгновение мне показалось, что на высоком гребне мелькнуло чёрное днище шлюпки. И это было всё. Земные труды Джонсона и Лича подошли к концу.
Мужчины стояли, сбившись в кучу, на средней палубе. Никто не спустился вниз и не разговаривал. Никто не обменивался взглядами. Все были словно оглушены. Они погрузились в глубокие раздумья и, не совсем понимая, что произошло, пытались осознать случившееся. Вольф Ларсен не дал им времени на раздумья. Он сразу же направил «Призрака» в сторону тюленьего стада, а не в сторону гавани Йокогамы. Но матросы уже не так рьяно тянули канат, и я слышал, как они ругались, но их губы были такими же безжизненными и тяжелыми, как и они сами. Охотники вели себя иначе. Неугомонный Смоук рассказал какую-то историю, и они спустились в кубрик, покатываясь со смеху. Команда продолжала толпиться на палубе. Никто не спускался вниз, никто не произносил ни слова. Люди не осмеливались смотреть друг другу в глаза. Казалось, все были настолько ошеломлены случившимся, что не могли прийти в себя и до конца осознать произошедшее. Но Волк Ларсен не дал им времени на размышления. Он сразу же приказал взять курс — и не на Иокогаму, а на лежбища котиков. Теперь, натягивая снасти, матросы работали вяло, угрюмо, и я слышал, как с их губ срывались проклятия, такие же угрюмые и вялые. Другое дело охотники. Неунывающий Смоук уже начал рассказывать какую-то историю, и они, дружно гогоча, спустились в свой кубрик. Когда я проходил мимо камбуза по пути на корму, ко мне подошёл спасённый нами инженер. Его лицо было бледным, губы дрожали. Направляясь на корму, я увидел спасённого нами механика. Он шагнул ко мне; лицо его было бледным, губы дрожали. «Боже правый! — Сэр, что это за судно? — воскликнул он.  — Боже правый, сэр! На какое судно мы попали? — воскликнул он.  — У вас есть глаза, вы всё видели, — ответил я почти грубо, потому что сердце моё сжималось от боли и страха.  — Вы не слепой, сами всё видели, — ответил я почти грубо, потому что сердце моё сжималось от боли и страха.  — Ваше обещание? — сказал я Вольфу Ларсену.  — Где же ваше обещание? — обратился я к Волку Ларсену.  «Я и не думал брать их на борт, когда давал это обещание, — ответил он. — И в любом случае, вы согласитесь, что я и пальцем к ним не притронулся».  — Я ведь не обещал взять их на борт, я вовсе не имел этого в виду, — отозвался он. — И как-никак, вы должны признать, что я «и пальцем к ним не притронулся».  «Далеко не так, далеко не так», — рассмеялся он мгновение спустя. И, рассмеявшись, повторил:  Я ничего не ответил. Я был не в состоянии говорить, в голове у меня было слишком сумбурно. Я знал, что мне нужно время, чтобы подумать. Эта женщина, которая сейчас спала в свободной каюте, была моей ответственностью, которую я должен был учитывать, и единственной рациональной мыслью, которая мелькнула у меня в голове, была мысль о том, что я не должен действовать поспешно, если хочу хоть как-то ей помочь.  — Нет, нет, я и пальцем к ним не притронулся. Я промолчал. Я был слишком ошеломлён и не мог вымолвить ни слова. Мне нужно было собраться с мыслями. Я чувствовал себя ответственным за женщину, которая сейчас спала там, внизу, в каюте, и отчётливо осознавал только одно: нельзя действовать опрометчиво, если я хочу хоть чем-то ей помочь. 
ГЛАВА XX

ГЛАВА XX
  Остаток дня прошёл без происшествий. Лёгкий бриз, освеживший наши лица, стал умеренным. Четвёртый механик и трое масленщиков после тёплой беседы с Вольфом Ларсеном получили обмундирование из рундуков, им были назначены места под началом охотников в различных шлюпках и вахты на судне, и их отправили на бак. Они протестовали, но не слишком громко. Они были в ужасе от того, что уже успели узнать о характере Вольфа Ларсена, а печальная история, которую они вскоре услышали на баке, окончательно сломила их сопротивление. День закончился без новых происшествий. Небольшой шторм, «промочивший нам жабры», начал стихать. Механик и трое смазчиков после жаркой перепалки с Волком Ларсеном всё же были распределены по шлюпкам под началом охотников и назначены на вахты на шхуне, для чего их экипировали в разное старьё, найденное на складе. После этого, продолжая протестовать, хотя и не очень громко, они спустились в кубрик на баке. Они уже были основательно напуганы тем, что им пришлось увидеть, и характер Волка Ларсена становился им всё более понятным. В какой-то мере это было понятно, а то, что они услышали о капитане от матросов, окончательно отбило у них охоту бунтовать. Мисс Брюстер — мы узнали её имя от инженера — продолжала спать. За ужином я попросил охотников говорить потише, чтобы не разбудить её, и она появилась только на следующее утро. Я собирался подавать ей еду отдельно, но Вулф Ларсен настоял на своём.  Мисс Брустер — мы узнали её имя от механика — всё ещё спала. За ужином я попросил охотников говорить при мне, чтобы не беспокоить её. Она вышла из своей каюты только на следующее утро. Я было распорядился, чтобы ей подавали отдельно, но Волк Ларсен тут же наложил запрет.
Кем она была, чтобы считать себя слишком важной для кают-компании и кают-компаньонки? — таков был его запрос.
— Кем она была, — заявил он, — чтобы гнушаться кают-компанией?  Но в том, как она подошла к столу, было что-то забавное. Охотники замолчали, как рыбы. Только Джок Хорнер и Смоук не смущались, то и дело украдкой поглядывая на неё и даже принимая участие в разговоре. Остальные четверо мужчин уткнулись в свои тарелки и сосредоточенно жевали, двигая ушами в такт движениям челюстей, как это делают многие животные. Появление нашей пассажирки за столом привело к довольно комичным результатам. Охотники тут же замолчали, словно набрав в рот воды. Только Джок Хорнер и Смок не смущались: они украдкой поглядывали на пассажирку и даже пытались участвовать в разговоре. Остальные четверо уткнулись в свои тарелки и жевали задумчиво и не торопясь; их уши двигались в такт челюстям, как у животных. Поначалу Вольфу Ларсену было нечего сказать, и он лишь отвечал, когда к нему обращались. Не то чтобы он смущался. Вовсе нет. Эта женщина была для него новым типом, она принадлежала к другому виду, отличному от всех, кого он знал, и ему было любопытно. Он изучал её, не сводя глаз с её лица и лишь изредка переводя взгляд на её руки или плечи. Я сам изучал её, и хотя разговор вёл я, я знаю, что был немного застенчив и не совсем уверен в себе. Он же был само спокойствие, само воплощение уверенности в себе Он был непоколебим, и ничто не могло его поколебать; и он боялся женщин не больше, чем бури и сражений. Поначалу Волк Ларсен говорил мало, разве что отвечал на вопросы. Нельзя сказать, что он был смущён, — вовсе нет. Но в мисс Брустер он увидел женщину нового для него типа, незнакомой ему породы, и это пробудило его любопытство. Он внимательно изучал её — почти не отрывал глаз от её лица или следил за движениями её рук и плеч. Я тоже наблюдал за ней, и хотя разговор, по сути, вёл один я, мне было трудно избавиться от чувства робости и растерянности. Волк Ларсен, напротив, держался совершенно непринуждённо. Он был настолько уверен в себе, что ничто не могло поколебать его. Женщин он боялся не больше, чем шторма или драки.
— И когда мы прибудем в Иокогаму? — спросила она, повернувшись к нему и глядя ему прямо в глаза.  — Когда же мы будем в Иокогаме? — вдруг спросила она, повернувшись к капитану и глядя ему прямо в глаза. Вопрос прозвучал ровно. Челюсти перестали двигаться, уши — дрожать, и, хотя глаза по-прежнему были прикованы к тарелкам, каждый из присутствующих прислушался жадно ожидая ответа.  Вопрос был задан без обиняков. Все разом перестали жевать, все разом перестали шевелить ушами, и, хотя глаза всех по-прежнему были устремлены в тарелки, каждый ждал ответа с напряженным и жадным вниманием.  «Через четыре месяца, может, через три, если сезон закончится раньше», — сказал Волк Ларсен.  — Месяца через четыре, а может, и через три, если сезон закончится раньше, — ответил Волк Ларсен.  Она перевела дух и, запинаясь, произнесла: «Я... я думала... мне дали понять, что до Иокогамы всего день пути на корабле. Это...» Здесь она сделала паузу и обвела взглядом стол, за которым сидели люди с недовольными лицами, пристально смотревшие в тарелки. «Это неправильно», — заключила она. Она нервно сглотнула и неуверенно проговорила: «А я считала... мне сказали, что до Иокогамы всего сутки пути. Вы...» — Она запнулась и обвела взглядом ничего не выражающие лица, склонившиеся над тарелками. — Вы не имеете права так поступать, — закончила она. «Этот вопрос вам следует обсудить с мистером Ван Вейденом», — ответил он, кивнув в мою сторону с озорным блеском в глазах. «Мистер Ван Вейден…» Ван Вейден — это тот, кого можно назвать экспертом в таких вопросах, как право. Я же, будучи всего лишь моряком, смотрю на ситуацию несколько иначе. Возможно, вам не повезло, что вы вынуждены оставаться с нами, но нам это, безусловно, на руку.
— Этот вопрос вам лучше обсудить с мистером Ван Вейденом, — сказал капитан, насмешливо кивнув в мою сторону. — Он у нас специалист по вопросам права. А я простой моряк и смотрю на это иначе. Вам, возможно, покажется несчастьем то, что вы должны остаться с нами, но для нас это, несомненно, большое счастье. Он улыбнулся ей. Она опустила глаза, но затем снова подняла их и вызывающе посмотрела на меня. Я прочёл в её взгляде невысказанный вопрос: правильно ли это? Но я решил, что моя роль должна быть нейтральной, поэтому ничего не ответил.  Он, улыбаясь, смотрел на неё, и она опустила глаза, но тут же снова подняла их и вызывающе посмотрела на Меня. Я прочёл в её взгляде немой вопрос: прав ли он? Но я заранее решил, что должен для вида занять нейтральную позицию, и промолчал. «А ты что думаешь?» — спросила она.  — Что вы об этом думаете? — спросила она.  — Я считаю, что это прискорбно, особенно если у вас есть какие-то обязательства, которые нужно выполнить в течение следующих нескольких месяцев. Но, поскольку вы сказали, что отправились в Японию поправить здоровье, я могу заверить вас, что нигде вам не станет лучше, чем на борту «Призрака».  — Вам не повезло, особенно если вас сейчас ждут неотложные дела. Но раз вы говорите, что отправились в Японию, чтобы поправить здоровье, то, смею вас заверить, на борту «Призрака» вы поправитесь как нигде. Я увидел, как в её глазах вспыхнуло негодование, и на этот раз уже я опустил глаза, чувствуя, как краснею под её взглядом. Это было трусливо, но что ещё я мог сделать? В её взгляде вспыхнуло негодование, и на этот раз потупиться пришлось мне; я чувствовал, как горят мои щёки. Я вёл себя как трус, но другого выхода не было.  «Мистер Ван Вейден говорит свысока», — рассмеялся Волк Ларсен.  — Ну, тут мистеру Ван-Вейдену и карты в руки, — рассмеялся Волк Ларсен.  Я кивнул, и она, взяв себя в руки, стала ждать.  Я кивнул, а мисс Брустер уже взяла себя в руки и молча ждала продолжения.  «Не то чтобы о нём было что сказать, — продолжил Вулф Ларсен, — но он чудесным образом поправился. Видели бы вы его, когда он поднялся на борт. Более тощего и жалкого человечка трудно себе представить». Разве не так, Керфут? — Нельзя сказать, что он стал здоровяком, — продолжал Волк Ларсен, — но он изменился к лучшему, поразительно изменился. Вы бы видели его, когда он только появился на шхуне. Жалкий, щуплый человечишка — смотреть не на что. Верно, Керфут?
Керфут, к которому обратились напрямую, так испугался, что выронил нож на пол, но всё же сумел промычать в знак согласия.  Керфут был так захвачен врасплох этим неожиданным обращением к нему, что уронил на пол нож и аромычал в знак согласия что-то маловразумительное.  - Развивал себя, чистя картошку и моя посуду. А, Керфут?  -- Чистка картофеля и мытье посуды пошли ему впрок. Так, что ли, Керфут?  И снова этот достойный хмыкнул.  Сей достойный муж снова что-то промычал.  - Посмотри на него сейчас. Правда, его нельзя назвать мускулистым, но все же у него есть мускулы, которых у него было больше, когда он поднялся на борт. Кроме того, у него есть ноги, на которых можно стоять. Глядя на него, вы бы так не подумали, но поначалу он был совершенно не в состоянии стоять один.  -- Поглядите на него сейчас. Силачом его, правда, не назовешь, но все же у него появились мускулы, чего раньше и в помине не было. И теперь он довольно твёрдо стоит на ногах. А поначалу, поверите ли, совершенно не мог обходиться без посторонней помощи. Охотники посмеивались, но она смотрела на меня с сочувствием, которое с лихвой компенсировало гадости Вольфа Ларсена. По правде говоря, я так давно не встречал сочувствия, что смягчился и с радостью стал её послушным рабом. Но я злился на Вольфа Ларсена. Он бросал вызов моей мужественности своими оскорблениями, бросал вызов тем самым ногам, которые, по его словам, помогли мне заполучить его. Охотники посмеивались, но сочувственный взгляд девушки с лихвой вознаградил меня за все издевательства Волка Ларсена. По правде говоря, я так давно Я ни в ком не встречал такого участия, и теперь оно глубоко тронуло меня, и я сразу же стал её добровольным рабом. Но на Волка Ларсена я был зол. Своими оскорблениями он бросал вызов моему мужскому достоинству, как бы подстрекая меня доказать, насколько твёрдо я стою на ногах, — ведь этим, по его словам, я был обязан ему. «Может, я и научился стоять на своих ногах», — возразил я. «Но мне ещё предстоит топтать ими других». — Возможно, стоять на ногах я уже научился, — парировал я, — а вот топтать людей — к этому я ещё не привык. Он дерзко посмотрел на меня. «Значит, твоё образование завершено лишь наполовину», — сухо сказал он и повернулся к ней. Он пренебрежительно посмотрел на меня. «Мы очень гостеприимны по отношению к Призраку. Мистер Ван Вейден это понял». Мы делаем всё, чтобы наши гости чувствовали себя как дома, не так ли, мистер Ван Вейден? — Значит, ваше перевоспитание ещё далеко не закончено, — сухо обронил он и повернулся к мисс Брустер: — Мы здесь, на «Призраке», очень гостеприимны. Мистер Ван Вейден уже убедился в этом. Мы готовы на всё, лишь бы наши гости чувствовали себя как дома. Не так ли, мистер Ван Вейден?   «Даже чистить картошку и мыть посуду, — ответил я, — не говоря уже о том, что иногда вы хватаете их за горло в знак особого дружеского расположения».  «Умоляю вас, не составляйте о нас ложного мнения по рассказам мистера Ван Вейдена», — вмешался он с притворным беспокойством. «Вы заметите, мисс Брюстер, что у него за поясом кортик, что — кхм — весьма необычно для корабельного офицера. Несмотря на то, что мистер Ван Вейден действительно достоин уважения, он иногда — как бы это сказать? — э-э — задирает нос, и с ним приходится принимать жёсткие меры». В спокойные моменты он вполне разумен и справедлив, а поскольку сейчас он спокоен, то не станет отрицать, что ещё вчера угрожал моей жизни». — Боюсь, что из слов мистера Ван Вейдена вы можете составить о нас превратное представление, — с притворным беспокойством перебил меня Волк Ларсен. — Заметьте, мисс Брустер, что у него на поясе тесак, а это, гм, довольно необычная вещь для помощника капитана. Вообще-то мистер Ван-Вейден человек, достойный всяческого уважения, но иногда он, как бы это сказать, бывает довольно неуживчивым, и тогда приходится прибегать к крутым мерам. Впрочем, в спокойные минуты он достаточно рассудителен и справедлив, как, например, сейчас, и, вероятно, не станет отрицать, что ещё вчера грозился меня убить. Я чуть не задохнулся, и глаза у меня точно загорелись. Он обратил на меня внимание.  Я чуть не задохнулся от возмущения, и глаза мои, верно, пылали. Ларсен указал на меня.  - Посмотри на него сейчас. Он едва может контролировать себя в твоем присутствии. В любом случае, он не привык к присутствию дам. I shall have to arm myself before I dare go on deck with him."  -- Вот, посмотрите на него! Он еле сдерживается, даже в вашем присутствии. Конечно, он не привык к женскому обществу. Придётся и мне вооружиться, иначе я не рискну выйти с ним на палубу. Он печально покачал головой и пробормотал: «Жаль, очень жаль», а охотники разразились смехом. — Прискорбно, прискорбно, — помолчав, пробормотал он, а охотники покатывались со смеху.  Глубокие голоса этих мужчин, грохочущие и ревущие в замкнутом пространстве, производили дикое впечатление. Вся обстановка была дикой, и впервые, глядя на эту странную женщину и понимая, насколько она здесь неуместна, я осознал, насколько сам являюсь частью этого мира. Я знал этих мужчин и их образ мыслей, сам был одним из них, жил жизнью охотников на тюленей, ел то, что ели охотники на тюленей, и думал в основном о том, что думают охотники на тюленей. Для меня не было ничего странного в этой грубой одежде, грубых лицах, диком смехе, раскачивающихся стенах каюты и шатающихся морских фонарях. Осипшие от морского ветра голоса этих людей и раскаты их грубого хохота звучали зловеще и дико. Да и всё вокруг было диким. И, глядя на эту женщину, такую далёкую и чуждую всем нам, я впервые осознал, насколько сам сросся с этой средой. Я успел хорошо узнать этих людей, их мысли и чувства; я стал одним из них, жил их жизнью — жизнью морских промыслов, питался, как все на морских промыслах, и был погружён в те же заботы. И это уже не казалось мне странным, как не казалась странной эта грубая одежда и грубые лица, дикий смех, ходуном ходившие переборки каюты и раскачивающиеся лампы. Намазывая маслом кусок хлеба, я случайно взглянул на свою руку. Костяшки пальцев были сбиты и воспалены, пальцы распухли, ногти почернели. Я почувствовал, как на шее у меня растет борода, похожая на матрас, понял, что рукав моего пиджака порван, а на синей рубашке не хватает пуговицы. Кинжал, о котором упоминал Вольф Ларсен, лежал в ножнах у меня на бедре. Это было вполне естественно — насколько естественно, я и представить себе не мог, пока не взглянул на него её глазами и не понял, каким странным он и всё, что с ним связано, должно казаться ей. Намазывая маслом кусок хлеба, я случайно взглянул на свои руки. Суставы были содраны до крови и воспалены, пальцы распухли, под ногтями грязь. Я знал, что зарос густой щетиной, что рукав моей куртки лопнул по шву, а на вороте грубой синей рубахи не хватает пуговицы. Тесак, о котором упомянул Волк Ларсен, висел в ножнах у меня на поясе. До сих пор это казалось мне вполне естественным, и только сейчас, взглянув на всё это Глядя в глаза Мод Брустер, я понял, насколько дико я, должно быть, выгляжу — и я, и все вокруг. Но она уловила насмешку в словах Волка Ларсена и снова одарила меня сочувственным взглядом. Но в её глазах читалось и недоумение. То, что это была насмешка, ещё больше сбивало её с толку. Она почувствовала насмешку в словах Волка Ларсена и снова бросила на меня сочувственный взгляд. Но я заметил, что она смущена. Ироничное отношение Волка Ларсена ко мне заставило её ещё больше встревожиться за свою судьбу.  «Может быть, меня подберёт какое-нибудь проходящее судно», — предположила она.  — Может быть, меня возьмёт на борт какое-нибудь встречное судно? — сказала она.  «Здесь не будет никаких встречных судов, кроме других китобойных шхун», — ответил Волк Ларсен.  — Здесь вы не встретите никаких судов, кроме охотничьих шхун, — возразил Волк Ларсен. «У меня нет ни одежды, ничего», — возразила она. «Вы, кажется, не понимаете, сэр, что я не мужчина и не привыкла к бродячей, беззаботной жизни, которую, похоже, ведёте вы и ваши люди. — Но у меня нет одежды, нет ничего необходимого, — сказала она. — Вы, верно, забыли, сэр, что я не мужчина и не привыкла к той кочевой жизни, которую, по-видимому, ведёте вы и ваши люди. — Чем скорее вы привыкнете, тем лучше, — сказал он. — Я дам вам ткань, иголки и нитки, — добавил он. «Надеюсь, для вас не будет слишком большим испытанием сшить себе одно-два платья». — Чем скорее вы к этому привыкнете, тем лучше, — ответил Волк Ларсен. — Я дам вам ткань, иголку и нитки, — помолчав, добавил он. — Надеюсь, для вас не составит большого труда сшить себе одно-два платья.
Она скривила губы, словно желая показать, что ничего не смыслит в шитье. То, что она была напугана и сбита с толку, а также то, что она мужественно старалась это скрыть, было совершенно очевидно для меня. Она криво усмехнулась, давая понять, что не искушена в швейном деле. Мне было ясно, что она напугана и сбита с толку, но отчаянно старается этого не показывать.
«Полагаю, вы, как и мистер Ван Вейден, привыкли, чтобы всё делали за вас». Ну, я думаю, если ты будешь делать что-то для себя, то вряд ли вывихнешь суставы. Кстати, чем ты зарабатываешь на жизнь?"  -- Надо полагать, вы, вроде нашего мистера ВанВейдена, привыкли, чтобы за вас все делали другие. Думаю все же, что ваше здоровье не пострадает, если вы будете кое-что делать для себя сами. Кстати, чем вы зарабатываете на жизнь?  Она смотрела на него с нескрываемым изумлением.  Она посмотрела на него с нескрываемым изумлением.  «Я не хотел вас обидеть, поверьте. Люди едят, а значит, должны добывать себе пропитание. Эти люди здесь охотятся на тюленей, чтобы выжить; по той же причине я плаваю на этой шхуне; а мистер Ван Вейден, по крайней мере пока, зарабатывает себе на жизнь, помогая мне». А чем вы занимаетесь? — Не в обиду вам будет сказано, но людям ведь нужно есть, и они должны как-то добывать себе пропитание. Вот эти бьют котиков и тем живут, я управляю своей шхуной, а мистер Ван-Вейден, по крайней мере сейчас, добывает себе пропитание, помогая мне. А вы чем занимаетесь?
Она пожала плечами.
Она пожала плечами.
— Вы сами себя кормите? Или вас кто-то кормит?« — Вы сами себя кормите? Или это делает кто-то другой?» «Боюсь, что большую часть моей жизни меня кормил кто-то другой», — рассмеялась она, храбро пытаясь поддержать его шутливый тон, хотя я видел, как в её глазах зарождался и усиливался ужас, пока она наблюдала за Вольфом Ларсеном.  — Боюсь, что большую часть жизни меня кормили другие, — засмеялась она, мужественно стараясь поддержать его тон, но я видел, как в ее глазах, которые она не сводила с него, нарастает страх.  "И, полагаю, кто-то другой стелет вам постель?"  — Верно, и постель вам стелили другие?  "Я сама стелила постель," — ответила она.  — Мне случалось делать это самой.  "Очень часто?"  — Часто?  Она покачала головой с притворным сожалением.  Она покачала головой с шутливым раскаянием.  "А вы знаете, что делают в Штатах с бедняками, которые, как и вы, не зарабатывают себе на жизнь?"  — А вы знаете, как поступают в Соединенных Штатах с бедняками, которые, как и вы, не зарабатывают себе на хлеб?  "Я совсем невежественна, — взмолилась она. "Что делают с бедняками вроде меня?"—  — Я совсем невежественна, — жалобно проговорила она. — Что же там делают с такими, как я?  — Их отправляют в тюрьму. Преступление, заключающееся в том, что они не зарабатывают себе на жизнь, в их случае называется бродяжничеством. Если бы я был мистером Ван Вейденом, который вечно твердит о добре и зле, я бы спросил: по какому праву вы живёте, если не делаете ничего, чтобы заслужить жизнь? Их преступление заключается в том, что они не зарабатывают себе на жизнь, и это называется бродяжничеством. Будь я мистером Ван Вейденом, который вечно рассуждает о том, что справедливо, а что нет, я бы спросил вас: по какому праву вы живёте на свете, если ничего не делаете, чтобы оправдать своё существование?  «Но поскольку вы не мистер Ван Вейден, я не обязана вам отвечать, не так ли?»  Она посмотрела на него полным ужаса взглядом, и этот пафос ранил меня в самое сердце.  Я должен как-то вмешаться и перевести разговор на другую тему.  Она насмешливо улыбнулась, хотя в глазах у неё по-прежнему стоял страх. и у меня сжалось сердце — настолько это было трогательно. Я чувствовал, что должен вмешаться и перевести разговор в другое русло.  «Заработали ли вы хоть доллар своим трудом?» — спросил он, уверенный в её ответе, с торжествующей мстительностью в голосе.  — Заработали ли вы хоть доллар своим трудом? — тоном торжествующего обличителя спросил капитан, заранее уверенный в её ответе.  "Да, видел", - медленно ответила она, и я чуть не рассмеялся вслух, увидев его удрученное выражение лица. "Я помню, как однажды, когда я была маленькой девочкой, мой отец дал мне доллар за то, что я пять минут вела себя абсолютно тихо".  -- Да, заработала, -- отвечала она не спеша, и я чуть не расхохотался, увидев, как вытянулось лицо Волка Ларсена. -- Помнится, когда я была совсем маленькой, отец дал мне доллар за то, что я целых пять минут просидела смирно.  Он снисходительно улыбнулся.  Он снисходительно улыбнулся.  "Но это было давно", - продолжала она. - И вы вряд ли стали бы требовать, чтобы девятилетняя девочка сама зарабатывала себе на жизнь.  -- Но это было давно, -- продолжала она, -- и навряд ли вы станете требовать, чтобы девятилетняя девочка зарабатывала себе на хлеб.  «Однако сейчас, — сказала она после небольшой паузы, — я зарабатываю около полутора тысяч долларов в год».  И, немного помедлив, добавила: «А сейчас я зарабатываю около тысячи восьмисот долларов в год».  Все как один оторвали взгляд от тарелок и посмотрели на неё. На женщину, которая зарабатывала полтора миллиона долларов в год, стоило посмотреть. Волк Ларсен не скрывал своего восхищения.  Все, как по команде, оторвали взгляд от тарелок и уставились на нее. На женщину, зарабатывающую тысячу восемьсот долларов в год, стоило посмотреть. Волк Ларсен не скрывал своего восхищения.  «Зарплата или сдельная оплата?» — спросил он.  — Это жалованье или сдельная оплата? — спросил он.  «Сдельная оплата», — быстро ответила она.  — Сдельная оплата, — тут же ответила она.  — Тысяча восемьсот, — подсчитал он.  — Это сто пятьдесят долларов в месяц.  Что ж, мисс Брюстер, в «Призраке» нет ничего незначительного.  Считайте, что вам платят за то время, что вы у нас. — Тысяча восемьсот.  Полтораста долларов в месяц, — подсчитал он. — Что ж, мисс Брустер, у нас на «Призраке» широкие возможности. Считайте, что вы получаете жалованье всё то время, что пробудете с нами. Она никак не отреагировала. Она ещё не привыкла к причудам этого человека и не могла воспринимать их спокойно. Она ничего не ответила. Неожиданные выходки этого человека были для неё в новинку, и она не знала, как к ним относиться.  — Я забыл спросить, — учтиво продолжил он, — о роде вашей деятельности. Какие товары вы производите? Какие инструменты и материалы вам нужны?
— Я забыл спросить о вашей профессии, — вкрадчиво продолжил он. — Какие предметы вы изготавливаете? Какие вам нужны материалы и инструменты?
— Бумага и чернила, — рассмеялась она. — И, о! а ещё пишущая машинка. — Бумага и чернила, — рассмеялась она. — Ну и, разумеется, пишущая машинка! — Вы Мод Брустер, — сказал я медленно и уверенно, почти обвиняя её в преступлении. — Так вы — Мод Брустер! — медленно и уверенно произнёс я, словно обвиняя её в преступлении. Она с любопытством посмотрела на меня. Она с любопытством взглянула на меня.  «Откуда ты знаешь?» — Почему ты так думаешь? «А разве нет?» — спросил я. «Ведь я не ошибся?» — настаивал я. Она кивнула в подтверждение. Теперь настала очередь Вольфа Ларсена удивляться. Имя и его магия ничего для него не значили. Я гордился тем, что это имя что-то значит для меня, и впервые за долгое время я отчётливо осознал своё превосходство над ним. Она кивнула. Теперь уже Волк Ларсен был озадачен. Это волшебное имя ничего ему не говорило. А я гордился тем, что для меня оно значило очень многое, и впервые за время этой томительной беседы почувствовал своё превосходство.  "Я помню, как писал рецензию на тоненький томик ..." - небрежно начал я, когда она перебила меня.  -- Помнится, мне как-то пришлось писать рецензию на маленький томик... -- начал я небрежно, но она перебила меня.  - Ты! - воскликнула она. "You are - "  -- Вы? -- воскликнула она. -- Так вы...  Теперь она смотрела на меня широко раскрытыми от удивления глазами.  Она смотрела на меня во все глаза.  Я в свою очередь кивнул, подтверждая свою личность.  Я кивком подтвердил её догадку.  — Хамфри Ван Вейден, — заключила она, а затем с облегчением добавила, не замечая, что с облегчением посмотрела на Волка Ларсена: — Как я рада!
— Хамфри Ван Вейден! — закончила она со вздохом облегчения и, невольно взглянув в сторону Волка Ларсена, воскликнула: — Как я рада!..  — Я помню рецензию, — поспешно продолжила она, осознав неловкость своего замечания, — ту самую, слишком лестную рецензию.
Ощутив некоторую неловкость, когда эти слова сорвались с её губ, она поспешила добавить: — Я помню эту слишком лестную для меня рецензию...
— Вовсе нет, — решительно возразил я. — Вы ставите под сомнение мою рассудительность и обесцениваете мои каноны. Кроме того, все мои собратья-критики были на моей стороне. Разве Лэнг не включил ваш «Выдержанный поцелуй» в число четырёх лучших сонетов, написанных женщинами на английском языке? — Вы не правы, — галантно возразил я. — Говоря так, вы сводите на нет мою беспристрастную оценку и ставите под сомнение мои критерии. А ведь все наши критики были со мной согласны. Разве Лэнг не включил ваш «Вынужденный поцелуй» в число четырёх лучших английских сонетов, написанных женщиной?  - Но вы назвали меня американской миссис Мейнелл!  -- Но вы сами при этом назвали меня американской миссис Мейнелл! [12] "Разве это было неправдой?" Требовательно спросил я.  -- А разве это неверно?  "Нет, не это", - ответила она. "Мне было больно".  -- Не в том дело, -- ответила она. -- Просто мне было обидно.  «Мы можем измерить неизведанное только с помощью известного», — ответил я в своей лучшей академической манере.  «Как критик, я был вынужден поставить вас на место.  Теперь вы сами стали мерилом.  На моих полках стоят семь ваших тонких томиков, а также два более толстых тома — эссе, которые, простите мне это выражение, и я не знаю, что льстит мне больше, полностью соответствуют вашим стихам». Недалёк тот день, когда в Англии появится неизвестная писательница, и критики назовут её английской Мод Брюстер. — Неизвестное можно измерить только через известное, — пояснил я в наилучшей академической манере. — Я, как критик, должен был тогда определить ваше место в литературе. А теперь вы сами стали мерилом вещей. Семь ваших томиков стоят у меня на полке, а рядом с ними две книги потолще — очерки, о которых я, с вашего позволения, скажу, что они не уступают вашим стихам, причём я, пожалуй, не возьмусь определить, для каких ваших произведений это сравнение более лестно. Недалеко то время, когда в Англии появится никому не известная поэтесса, и критики назовут её английской Мод Брустер.  «Вы очень добры, я уверена», — пробормотала она, и сама обыденность её тона и слов, с множеством ассоциаций, которые они вызывали, с прежней жизнью на другом конце света, вызвала у меня мгновенную дрожь — богатую воспоминаниями, но острое чувство тоски по дому.  — Вы, право, слишком любезны, — мягко проговорила она, и сама условность этого оборота речи и манера, с которой она произнесла эти слова, пробудили во мне множество ассоциаций, связанных с моей прежней жизнью далеко-далеко отсюда. Я был глубоко взволнован. И в этом волнении была не только сладость воспоминаний, но и внезапная острая тоска по дому. ===

...

 Читать  дальше  ...    

***

***

Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt

***

***

***

...

К новостям 

***

***

***