***

***

***

***

Какой-то матрос, по его словам, в начале драки вцепился в неё зубами, не отпускал и протащил до верхней ступеньки трапа, пока его не оттолкнули. Вспоминая жестокую схватку в кубрике, я удивлялся, как Ларсену удалось так легко отделаться. Могу с гордостью сказать, что перевязку я, кажется, сделал ему неплохо. Впрочем, серьёзных повреждений было немного, в основном — синяки и ссадины. От первого удара, из-за которого он упал за борт, у него рассеклась кожа на голове. Эту рану длиной в несколько дюймов я, по его указанию, промыл и зашил, предварительно сбрив вокруг неё волосы. Кроме того, у него была разодрана икра, как будто её искусал бульдог. Ларсен объяснил мне, что какой-то матрос вцепился в неё зубами ещё в начале схватки и так и повис на ней. Лишь наверху трапа Ларсену удалось стряхнуть его с себя.
«Кстати, Горб, как я уже заметил, ты мастер на все руки, — начал Волк Ларсен, когда я закончил свою работу. — Как ты знаешь, нам не хватает помощника. С этого момента вы будете стоять на вахте, получать семьдесят пять долларов в месяц, и все будут обращаться к вам «мистер Ван Вейден». — Кстати, Хэмп, я заметил, что ты толковый парень, — сказал Волк Ларсен, когда я закончил перевязку. — Как ты знаешь, я остался без помощника. Отныне ты будешь стоять на вахте, получать семьдесят пять долларов в месяц, и всем будет приказано называть тебя «мистер Ван Вейден».  - Я... я не разбираюсь в навигации, ты же знаешь, - выдохнула я.  -- Но я же ничего не смыслю в навигации, -- изумился я.  "Not necessary at all."  -- Этого и не требуется.  "Мне действительно не хочется сидеть на высоких постах", - возразил я. "Я нахожу жизнь достаточно ненадежной в моем нынешнем скромном положении. У меня нет опыта. Посредственность, видите ли, имеет свои преимущества. — И я вовсе не стремлюсь к такому высокому положению, — продолжал я возражать. — Моя жизнь и в нынешнем моём скромном положении достаточно подвержена всяким превратностям, к тому же у меня нет никакого опыта. Посредственность, знаете ли, тоже имеет свои преимущества.
Он улыбнулся, как будто всё было решено.  Но он лишь улыбнулся, как будто вопрос уже был решён.  «Я не стану помощником на этом адском корабле!» — вызывающе крикнул я.  — Да не хочу я быть помощником на этом дьявольском корабле! — возмущённо вскричал я.  Я увидел, как его лицо стало жёстким, а в глазах появился безжалостный блеск. Он подошёл к двери своей каюты и сказал:  Его лицо сразу стало жёстким, глаза холодно блеснули. Он подошёл к двери каюты и сказал: «А теперь, мистер Ван Вейден, спокойной ночи».
— Ну, мистер Ван-Вейден, доброй ночи!
— Спокойной ночи, мистер Ларсен, — слабо ответил я.
— Доброй ночи, мистер Ларсен, — чуть слышно пробормотал я.    

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVI
  Не могу сказать, что должность помощника капитана приносила мне больше радости, чем то, что мне больше не нужно было мыть посуду. Я не знал самых простых обязанностей помощника капитана, и мне бы пришлось несладко, если бы матросы не прониклись ко мне симпатией. Я ничего не смыслил в канатах и такелаже, в управлении парусами и их постановке; но матросы старались меня просветить, а Луи оказался особенно хорошим учителем, и у меня не было особых проблем с подчинёнными.  Не могу сказать, что должность помощника мне хоть сколько-нибудь нравилась, хотя я и избавился от необходимости мыть посуду. Я не знал самых элементарных обязанностей штурмана, и мне пришлось бы туго, если бы матросы не были ко мне благосклонны. Я ничего не смыслил в оснастке судна и не понимал, как нужно ставить паруса. Но матросы старались меня обучить, и особенно хорошим учителем оказался Луис. С моими подчинёнными у меня не было конфликтов. С охотниками дело обстояло иначе. Поскольку они в той или иной степени были знакомы с морем, они восприняли меня как своего рода шутку. По правде говоря, для меня самого было шуткой то, что я, самый настоящий сухопутный житель, занимаю должность помощника капитана; но они восприняли То, что другие воспринимали это как шутку, было совсем другое дело. Я не жаловался, но Вольф Ларсен требовал от меня соблюдения строжайшего морского этикета — гораздо более строгого, чем когда-либо соблюдал бедный Йохансен. Ценой нескольких ссор, угроз и ворчания он заставил охотников поторопиться. Я был «мистером Ван Вейденом» и на носу, и на корме, и только неофициально Вольф Ларсен обращался ко мне «Горб». Другое дело — охотники. Все они были более или менее знакомы с морем и относились к моему назначению как к шутке. Мне и самому было смешно, что я, сухопутная крыса, исполняю обязанности помощника, но мне вовсе не хотелось быть посмешищем в глазах других. Я не жаловался, но Волк Ларсен сам требовал от меня соблюдения строжайшего морского этикета, чего никогда не удостаивался бедный Иогансен. Ценой неоднократных стычек и угроз он заставил недовольных охотников подчиниться. От носа до кормы меня называли «мистер Ван Вейден», и только в неформальной обстановке Волк Ларсен звал меня Хэмпом. Это было забавно. Возможно, пока мы  ужинали, ветер переменился бы на несколько румбов, и, когда я вставал из-за стола, он сказал бы: «Мистер Ван Вейден, ветер переменился». Ван Вейден, будьте добры, поверните на левый галс. И я поднимался на палубу, подзывал к себе Луи и узнавал у него, что нужно делать. Затем, через несколько минут, усвоив его указания и полностью освоив маневр, я начинал отдавать приказы. Я помню один из первых таких случаев, когда на сцене появился Вольф Ларсен, как раз когда я начал отдавать приказы. Он курил сигару и спокойно наблюдал за происходящим, пока всё не было сделано, а затем прошёлся со мной по корме. Это было забавно. Иногда, пока мы обедали, ветер менял направление на несколько румбов, и когда я вставал из-за стола, капитан говорил: «Мистер Ван Вейден, будьте добры лечь на левый галс». Я выходил на палубу, подзывал Луиса и спрашивал у него, что нужно делать. Через несколько минут, усвоив его указания и поняв суть маневра, я начал отдавать распоряжения. Помню, однажды Волк Ларсен появился на палубе как раз в ту минуту, когда я отдавал команду. Он остановился с сигарой в зубах и принялся спокойно наблюдать за выполнением маневра. Затем он поднялся ко мне на ют.  «Горб», — сказал он. — «Прошу прощения, мистер Ван Вейден, я вас поздравляю. Думаю, теперь вы можете отправить ноги своего отца обратно в могилу. Вы нашли свои собственные ноги и научились на них стоять». Немного попрактикуетесь в работе с канатами, в изготовлении парусов, в том, как вести себя во время шторма и тому подобном, и к концу плавания вы сможете управлять любой прибрежной шхуной. — Хэмп, — сказал он. — Виноват, мистер Ван-Вейден. Поздравляю вас! Сдается мне, что отцовские ноги вам теперь не понадобятся. Кажется, вы уже научились стоять на своих собственных. Немного практики в такелажных работах и управлении парусами, небольшой шторм — и к концу плавания вы сможете наняться на любую каботажную шхуну. Именно в этот период, между смертью Йохансена и прибытием в район охоты на тюленей, я провёл на «Призраке» самые приятные часы. Вольф Ларсен был очень внимателен, матросы помогали мне, и я больше не сталкивался с раздражающим Томасом Магриджем. И я могу с уверенностью сказать, что с каждым днём я всё больше гордился собой. Какой бы фантастической ни была ситуация — я, сухопутный человек, был вторым помощником капитана, — я, тем не менее, хорошо справлялся. И в течение этого короткого времени я гордился собой и полюбил покачивания «Призрака» под моими ногами, когда он плыл на север и запад через тропическое море к острову, где мы наполняли наши бочки с водой. В этот период моего плавания на «Призраке» — после смерти Иогансена и вплоть до прибытия к месту охоты — я чувствовал себя не так уж плохо. Волк Ларсен был не слишком строг ко мне, матросы мне помогали, и я был избавлен от неприятного общества Томаса Магриджа. Должен признаться, что мало-помалу я даже начал втайне гордиться собой. Каким бы фантастическим ни было моё положение — я, сухопутная крыса, вдруг занял второе по значимости место на судне! — я неплохо справлялся со своими обязанностями. И я был доволен собой и даже полюбил плавное покачивание палубы «Призрака» под ногами. Корабль по-прежнему держал курс из тропиков на северо-запад, к тому острову, где нам предстояло пополнить запас пресной воды. Но моё счастье было омрачено. Это было сравнение: период меньших страданий промелькнул между прошлым, полным страданий, и будущим, полным страданий. Для моряков «Призрак» был кораблем-адом самого худшего описания. У них не было ни минуты покоя. Волк Ларсен затаил на них злобу за покушение на его жизнь и за то, что его избили на баке; и утром, и днем, и вечером, и всю ночь напролет он делал все, чтобы их жизнь стала невыносимой.  Но это было лишь время относительного благополучия. Те же муки, которые я испытал вначале, ждали меня и впереди. А для команды, особенно для матросов, «Призрак» по-прежнему оставался ужасным, сатанинским кораблём. Никто не знал на нём ни минуты покоя. Волк Ларсен не простил матросам покушения на его жизнь и того, как они избили его в кубрике. Днём и ночью он всячески старался отравить им существование.  Он хорошо разбирался в психологии мелочей, и именно из-за этих мелочей он доводил команду до грани безумия. Я видел, как Харрисона вызвали с койки, чтобы он правильно убрал то, что положил не на место Он взял малярную кисть, и двое матросов, стоявших на вахте внизу, проснулись от своего усталого сна, чтобы посмотреть, как он это делает. Казалось бы, мелочь, но если умножить её на тысячу хитроумных уловок такого ума, то можно хоть немного понять душевное состояние людей на баке. Он хорошо понимал психологическое значение мелочей и умел мелкими придирками доводить матросов до исступления. Я видел, как он поднял Гаррисона с койки, как тот убрал валявшуюся не на месте малярную кисть. Но и этого ему показалось мало, и он разбудил всех, кто стоял на вахте, и велел им пойти за Гаррисоном и посмотреть, как тот будет это делать. Это, конечно, был пустяк, но его изобретательный ум придумывал их тысячами, и нетрудно представить, какое настроение царило на баке. Конечно, все ворчали и постоянно вспыхивали. Раздавались удары, и всегда находились двое или трое, которые лечили раны, нанесённые зверем, который был их хозяином. Согласованные действия были невозможны из-за большого количества оружия, которое находилось в трюме и каюте. Лич и Джонсон стали двумя жертвами Дьявольский нрав Вольфа Ларсена и выражение глубокой меланхолии на лице и в глазах Джонсона заставили моё сердце облиться кровью. Понятно, что команда роптала, и отдельные стычки повторялись снова и снова. Капитан продолжал избивать матросов, и каждый день двое-трое из них лечили, как могли, нанесённые им увечья. Однако на решительные действия они не отваживались, поскольку в кубрике охотников и в кают-компании хранился большой запас оружия. Больше всего от Волка Ларсена доставалось Личу и Джонсону: на них он вымещал свою дьявольскую злобу, и глубокая тоска, которую я читал в глазах Джонсона, сжимала мне сердце. С Личем было иначе. В нём было слишком много зверя-бойца. Казалось, он был одержим неутолимой яростью, которая не оставляла места для печали. Его губы постоянно кривились в злобной усмешке, которая при одном виде Вольфа Ларсена превращалась в ужасный и угрожающий звук, и, я уверен, он делал это неосознанно. Я видел, как он следил за Вольфом Ларсеном, словно животное за своим хозяином, и при этом издавал звериное рычание Глубоко в горле у него заклокотало, и между зубами заиграли желваки. Лич иначе относился к своему положению. Он был загнан в угол, но не сдавался. Он весь горел неукротимой яростью, не оставлявшей места для скорби. На его губах застыла злобная усмешка, и при виде Волка Ларсена с них всякий раз — очевидно, неосознанно — срывалось угрожающее рычание. Он следил за капитаном глазами, как зверь в клетке следит за своим сторожем, и злоба, клокотавшая в его груди, рвалась наружу сквозь стиснутые зубы. Я помню, как однажды на палубе, в ясный день, я коснулся его плеча, чтобы отдать приказ. Он стоял ко мне спиной, и, как только я коснулся его плеча, он подпрыгнул и отскочил от меня, рыча и поворачивая голову. В тот момент он принял меня за человека, которого ненавидел.  Помню, как однажды на палубе я средь бела дня тронул его за плечо, собираясь отдать какое-то распоряжение. Он стоял ко мне спиной и, когда моя рука коснулась его, отпрянул с диким криком. Он принял меня за ненавистного ему человека. И он, и Джонсон убили бы Вольфа Ларсена при малейшем возможность была, но она так и не представилась. Волк Ларсен был слишком мудр для этого, к тому же у них не было подходящего оружия. С одними кулаками у них не было ни единого шанса. Снова и снова он дрался с Личем, который всегда отбивался, как дикая кошка, зубами, когтями и кулаками, пока не валился без сил или без сознания на палубу. И он никогда не отказывался от новой схватки. Весь дьявол, что был в нём, бросал вызов дьяволу в Волке Ларсене. Стоило им появиться на палубе одновременно, как они тут же начинали ругаться, рычать и наносить удары. Я видел, как Лич набросился на Вольфа Ларсена без предупреждения и повода. Однажды он бросил свой тяжёлый нож в ножнах, не попав в горло Вольфу Ларсену всего на дюйм. В другой раз он уронил стальную острогу с бизань-мачты. Бросок был трудным из-за качки, но острое острие костыля, просвистев в воздухе на высоте семидесяти пяти футов, едва не задело голову Вольфа Ларсена, когда тот вышел из каюты, и вонзилось в прочную обшивку палубы на два дюйма. В другой раз он пробрался на палубу, завладел заряженным ружьём и уже собирался выбежать с ним на палубу, но Керфут поймал его и обезоружил. Лич и Джонсон убили бы Волка Ларсена при первой же возможности, но такой возможности у них никогда не было — Волк Ларсен был слишком хитёр. К тому же у них не было подходящего оружия. На одни кулаки они рассчитывать не могли. Время от времени капитан демонстрировал Личу свою силу, и тот всегда давал сдачи, бросаясь на него, как дикая кошка, пуская в ход и зубы, и когти, и кулаки, но в конце концов всякий раз без сил падал на палубу, часто даже теряя сознание. И всё же он никогда не пытался избежать схватки. Дьявол, сидевший в нём, бросал вызов дьяволу в Волке Ларсене. Стоило им только столкнуться на палубе, как начиналась драка. Мне случалось видеть, как Лич набрасывался на Волка Ларсена без всякого предупреждения или видимого повода. Однажды он метнул в капитана тяжелый кортик и промахнулся всего на дюйм, а в другой раз уронил на него с салинга стальную свайку. Попасть в цель при качке с высоты семидесяти футов было непростой задачей Он был ростом в пять футов, но острие инструмента, просвистев в воздухе, мелькнуло почти у самой головы Волка Ларсена, когда тот показался из люка, и вонзилось в толстые доски палубы на целых два дюйма. В другой раз Лич пробрался в кубрик охотников, завладел чьим-то заряженным дробовиком и уже хотел выскочить с ним на палубу, но тут его перехватил и обезоружил Керфут. Я часто задавался вопросом, почему Волк Ларсен не убил его и не покончил с этим. Но он только смеялся и, казалось, получал от этого удовольствие. В этом была какая-то изюминка, которую, должно быть, ощущают люди, получающие удовольствие от приручения свирепых животных. Я часто задавался вопросом, почему Волк Ларсен не убьёт Лича и не положит этому конец. Но он только смеялся и, казалось, наслаждался опасностью. В этой игре была особая прелесть; возможно, он чувствовал себя укротителем диких зверей.  «Это придаёт жизни остроты, — объяснил он мне, — когда жизнь в твоих руках. Человек — прирождённый игрок, а жизнь — самая крупная ставка, которую он может сделать. Чем выше шансы, тем острее ощущения. Почему я должен отказывать себе в радости довести душу Лича до исступления?» Если уж на то пошло, я делаю ему одолжение. Великолепие чувств взаимно. Он живёт более роскошной жизнью, чем любой человек за границей, хотя и не знает об этом. Потому что у него есть то, чего нет у них, — цель, что-то, что нужно сделать и что нужно сделать с ним, всепоглощающая цель, к которой нужно стремиться, желание убить меня, надежда на то, что он сможет меня убить. На самом деле, Хамп, он живёт полной жизнью. Я сомневаюсь, что он когда-либо жил так ярко и насыщенно, и, честно говоря, иногда завидую ему, когда вижу, как он бушует на пике страсти и чувств. — Жизнь становится особенно острой, — объяснял он мне, — когда висит на волоске. Человек по природе своей игрок, а жизнь — его самая крупная ставка. Чем больше риск, тем острее ощущения. Зачем мне отказывать себе в удовольствии доводить Лича до белого каления? Этим я ему же и помогаю. Мы оба испытываем весьма сильные чувства. Его жизнь богаче, чем у любого матроса на баке, хотя он этого и не осознаёт. У него есть то, чего нет у них, — цель, которая поглощает его: он стремится убить меня и не теряет надежды, что ему это удастся. Право, Хэмп, он живёт полной, насыщенной жизнью. Я сомневаюсь, что когда-либо его жизнь была такой напряжённой и яркой, и порой искренне завидую ему, когда вижу его на вершине страсти и исступления.  «Ах, но это же трусливо, трусливо! — воскликнул я. — У вас все преимущества».  — Но ведь это низость, низость! — воскликнул я. — Все преимущества на вашей стороне.  «Кто из нас двоих, ты или я, больший трус?» — серьёзно спросил он. «Если ситуация неприятная, ты поступаешься своей совестью, становясь её частью. Если бы ты был по-настоящему великим, по-настоящему верным себе, ты бы объединил силы с Личем и Джонсоном. Но ты боишься, ты боишься. Ты хочешь жить». Жизнь, которая в тебе, кричит о том, что она должна жить, чего бы это ни стоило. Поэтому ты живёшь бесславно, не соответствуя лучшим мечтам, которые у тебя есть, греша против всего своего жалкого кодекса и, если бы существовал ад, направляя свою душу прямиком туда. Ха! Я играю более смелую роль. Я не грешу, потому что верен побуждениям жизни, которая во мне. По крайней мере, я искренен со своей душой, чего нельзя сказать о тебе. — Кто из нас двоих, ты или я, более низок? — нахмурившись, спросил он. — Попадая в неприятное положение, ты идёшь на компромисс со своей совестью. Если бы ты действительно был на высоте и оставался верен себе, ты бы объединился с Личем и Джонсоном. Но ты боишься, боишься! Ты хочешь жить. Жизнь в тебе кричит, что она хочет жить, чего бы это ни стоило. Вы влачите жалкое существование, изменяете своим идеалам, грешите против своей жалкой морали и, если есть ад, прямым путём ведёте туда свою душу. Я выбрал себе более достойную роль. Я не грешу, потому что остаюсь верен велениям своей души. По крайней мере, я не поступаю против совести, чего нельзя сказать о вас. В его словах была доля правды. Возможно, в конце концов я играл трусливую роль. И чем больше я об этом думал, тем яснее мне становилось, что мой долг перед самим собой состоит в том, чтобы сделать то, что он советовал, — объединить усилия с Джонсоном и Личем и добиться его смерти. Думаю, именно здесь вступила в игру суровая совесть моих пуританских предков, подталкивая меня к мрачным поступкам и оправдывая даже убийство как правильное поведение. Я задумался над этой идеей. Было бы самым нравственным поступком избавить мир от такого чудовища. Человечество стало бы лучше и счастливее, а жизнь — честнее и приятнее. В его словах была неприятная правда. Возможно, я и впрямь праздновал труса. Чем больше я размышлял об этом, тем яснее понимал, что мой долг перед самим собой — сделать то, к чему подстрекает меня Ларсен, то есть присоединиться к Джонсону и Личу и вместе с ними попытаться убить его. В этом, как мне кажется, сказалось наследие моих суровых предков-пуритан, которые оправдывали даже убийство, если оно совершалось ради благой цели. Я не мог отделаться от этих мыслей. Освободить мир от такого чудовища казалось мне актом высшей морали. Человечество от этого только выиграет и станет счастливее, а жизнь — чище и приятнее.
Я долго размышлял об этом, лежа без сна на своей койке и бесконечно перебирая в памяти факты. Я разговаривал с Джонсоном и Личем во время ночных дежурств, когда Вулф Ларсен был внизу. Оба потеряли надежду: Джонсон — из-за своего вспыльчивого характера, а Лич — потому что выбился из сил в этой тщетной борьбе. Но он уловил мою мысль Однажды ночью он страстно сжал мою руку и сказал: «Я думал об этом, ворочаясь на своей койке долгими бессонными ночами, и снова и снова перебирал в уме все события. Во время ночных вахт, когда Волк Ларсен был внизу, я разговаривал с Джонсоном и Личем. Оба они потеряли всякую надежду: Джонсон — из-за своего мрачного характера, а Лич — потому что истощил силы в тщетной борьбе». Однажды он взволнованно схватил меня за руку и сказал: «Думаю, вы честный человек, мистер Ван Вейден. Но оставайтесь на своём месте и помалкивайте. Не говорите ничего, кроме того, что видели. Мы покойники, я знаю, но всё же, возможно, вы сможете оказать нам услугу, когда нам это будет чертовски нужно».
— Вы честный человек, мистер Ван Вейден. Но оставайтесь на своём месте и помалкивайте. Наша песенка спета, я знаю. И всё же в трудную минуту вы, возможно, сумеете нам помочь. Только на следующий день, когда с наветренной стороны, почти на траверзе, показался остров Уэйнрайт, Волк Ларсен проронил несколько слов. Он набросился на Джонсона, на которого, в свою очередь, набросился Лич, и только что расправился с ними обоими. На следующий день, когда с наветренной стороны у нас на траверзе вырос Волк Ларсен с острова Уэнрайт произнёс пророческие слова. Он только что избил Джонсона, а заодно и Лича, который пришёл на помощь товарищу.  — Лич, — сказал он, — ты же знаешь, что я когда-нибудь тебя убью, не так ли?  В ответ раздалось рычание.  Матрос в ответ только зарычал.  «А что касается тебя, Джонсон, то ты так устанешь от жизни, прежде чем я с тобой разберусь, что сам бросишься за борт. Посмотрим, так ли это».  — А тебе, Джонсон, в конце концов так осточертеет жизнь, что ты сам бросишься за борт, не дожидаясь, пока я тебя прикончу. Помяни моё слово!  "Это предложение", - добавил он, обращаясь ко мне в сторону. "I'll bet you a month's pay he acts upon it."  -- Это -- внушение, -- добавил он, обращаясь ко мне. -- Держу пари на ваше месячное жалованье, что он так и сделает.  Я лелеял надежду, что его жертвы найдут возможность сбежать, пока будут наполнять наши бочки водой, но Вольф Ларсен удачно выбрал свое место. «Призрак» лежал в полумиле от линии прибоя на пустынном пляже. Здесь было глубокое ущелье с отвесными вулканическими стенами, которые не смог бы преодолеть ни один человек. И здесь, под его непосредственным руководством — ведь он сам сошел на берег, — Лич и Джонсон наполнили небольшие бочки и покатили их к берегу. У них не было ни единого шанса вырваться на свободу на одной из лодок. Я надеялся, что его жертвы найдут способ сбежать, пока мы будем наполнять бочки водой, но Волк Ларсен удачно выбрал место для якоря. «Призрак» лег в дрейф в полумиле от линии прибоя, окаймлявшей пустынный берег. Здесь открывалось глубокое ущелье, окруженное отвесными скалами вулканического происхождения, по которым невозможно было взобраться наверх. И здесь, под непосредственным наблюдением самого капитана, сошедшего на берег, Лич и Джонсон наполняли пресной водой бочки и скатывали их к берегу. Удрать на шлюпке у них не было никакой возможности.  Однако Харрисон и Келли предприняли такую попытку. Они вошли в состав одной из команд шлюпок, и их задачей было курсировать между шхуной и берегом, перевозя по одной бочке за рейс. Незадолго до ужина, направляясь к пляжу с пустой бочкой, они изменили курс и поплыли влево, чтобы обогнуть мыс, вдававшийся в море между ними и островом Свободы. За его пенящимся основанием лежали живописные деревни японских колонистов и цветущие долины, уходившие вглубь острова. Оказавшись в обещанных ими убежищах, двое мужчин могли бы бросить вызов Вулфу Ларсену. Но Гаррисон и Келли предприняли такую попытку. В их обязанности входило курсировать на своей шлюпке между шхуной и берегом, перевозя каждый раз по одному бочонку. Перед самым обедом, направляясь с пустым бочонком к берегу, они внезапно изменили курс и отклонились влево, стремясь обогнуть мыс, далеко выступавший в море и отделявший их от свободы. Там, за белыми пенистыми бурунами, раскинулись живописные деревушки японских колонистов и приветливые долины, уходящие вглубь острова. Если бы матросам удалось скрыться там... Волк Ларсен им бы уже не страшна. Я заметил, что Хендерсон и Смоук всё утро слонялись по палубе, и теперь понял, почему они там были. Достав винтовки, они неторопливо открыли огонь по дезертирам. Это была хладнокровная демонстрация меткой стрельбы. Сначала их пули безобидно проносились над поверхностью воды по обе стороны от лодки, но по мере того, как матросы продолжали энергично грести, они опускались всё ниже и ниже. Однако Гендерсон и Смок всё утро бродили по палубе, и теперь я понял, с какой целью. Достав винтовки, они неторопливо открыли огонь по беглецам. Это была хладнокровная демонстрация меткой стрельбы. Сначала пули, не причиняя вреда, шлепали по воде по обеим сторонам шлюпки. Но матросы продолжали грести изо всех сил, и тогда пули стали ложиться все ближе и ближе.  «А теперь смотрите, как я прострелю правое весло Келли», — сказал Смоук, прицеливаясь более тщательно.  — Смотрите, сейчас я прострелю правое весло Келли, — сказал Смоук и прицелился более тщательно.  Я смотрел в подзорную трубу и увидел, как от его выстрела сломалось весло. Хендерсон повторил его действия, выбрав правое весло Харрисона. Лодка развернулась. Два оставшихся весла были быстро сломаны. Мужчины попытались грести обломками, но Хендерсон выстрелил им в руки. Келли вырвал из лодки днище и начал грести, но с криком боли выронил его, когда щепки вонзились ему в руки. Тогда они сдались и позволили лодке плыть по течению, пока вторая лодка, посланная с берега Волфом Ларсеном, не взяла их на буксир и не доставила на борт. Я увидел в бинокль, как лопасть весла разлетелась в щепки. Гендерсон проделал то же самое с правым веслом Гаррисона. Лодку закружило на месте. Два других весла быстро постигла та же участь. Матросы пытались грести обломками, но и те выбили у них из рук. Тогда Келли оторвал доску от дна шлюпки и начал грести ею, но тут же выронил ее, вскрикнув от боли: пуля расщепила доску, и заноза вонзилась ему в руку. Тогда беглецы смирились со своей участью, и шлюпку носило по волнам, пока вторая шлюпка, посланная Волком Ларсеном, не взяла её на буксир и не доставила беглецов на борт. Ближе к вечеру мы подняли якорь и ушли. Впереди нас ждали три или четыре месяца охоты на тюленей. Перспективы были мрачными, и я приступил к работе с тяжёлым сердцем. Казалось, на «Призрака» опустилась почти погребальная мгла. Вулф Ларсен забрался на свою койку, страдая от одной из своих странных, мучительных головных болей. Харрисон вяло стоял у штурвала, опираясь на него, словно его тяготила собственная плоть. Остальные матросы были угрюмы и молчаливы. Я наткнулся на Келли, который сидел, согнувшись, под ют-такелажем, обхватив голову руками, в позе, выражающей невыразимое отчаяние.  К вечеру мы снялись с якоря. Теперь нам предстояло охотиться на котиков целых три или четыре месяца. Мрачная перспектива, и я с тяжёлым сердцем занимался своим делом. На «Призраке» царило похоронное настроение. Волк Ларсен валялся на койке: у него снова случился один из этих странных мучительных приступов головной боли. Гаррисон с унылым видом стоял у штурвала, навалившись на него всем телом, словно ноги его не держали. Остальные угрюмо молчали. Я наткнулся на Келли: он сидел с подветренной стороны у люка матросского кубрика в позе безысходного отчаяния, уронив голову на колени и обхватив её руками.  Я нашёл Джонсона лежащим во весь рост на баке, он смотрел на бурлящую воду у форштевня, и я с ужасом вспомнил о предположении Вольфа Ларсена. Похоже, оно могло оправдаться. Я попытался отвлечь его от мрачных мыслей, позвав его, но он грустно улыбнулся мне и отказался подчиниться. Я с ужасом вспомнил пророчество Волка Ларсена, и у меня мелькнула мысль, что его внушение начинает действовать. Мне захотелось отвлечь Джонсона от его дум, и я окликнул его, но он лишь грустно улыбнулся мне и не сдвинулся с места. Когда я вернулся на корму, ко мне подошёл Лич. На корме ко мне подошёл Лич. «Я хочу попросить вас об одолжении, мистер Ван Вейден», — сказал он. «Если тебе посчастливится снова оказаться во Фриско, разыщешь ли ты Мэтта Маккарти? Он мой старик. Он живёт на Холме, за пекарней Мэйфер, и держит сапожную мастерскую, которую все знают. Так что у тебя не будет проблем». Скажи ему, что я прожил достаточно долго, чтобы сожалеть о том, что причинил ему боль, и о том, что я сделал, и... просто передай ему: «Да благословит его Бог» — за меня.—  Я хочу вас кое о чём попросить, мистер Ван Вейден, — сказал он. — Если вам повезёт и вы вернётесь во Фриско, не откажитесь разыскать Матта МакКарти. Это мой старик. Он сапожник, живёт на горе, за пекарней Мейфера. Там его все знают, и вам не составит труда его найти. Скажите старику, что я не хотел его огорчать и сожалею о том, что натворил, и... и передайте ему от меня ещё вот что: «Да хранит тебя Бог». Я кивнул, но сказал: «Мы все вернёмся в Сан-Франциско, Лич, и ты будешь со мной, когда я пойду навестить Мэтта Маккарти». Я кивнул и добавил: «Мы все вернёмся в Сан-Франциско, Лич, и я вместе с вами пойду навестить Мэтта Маккарти».  "Я хотел бы тебе верить, - ответил он, пожимая мне руку, - но я не могу. Вольф Ларсен сделает для меня все, я это знаю; и все, на что я могу надеяться, это то, что он сделает это быстро.  -- Хорошо, кабы так, -- отвечал он, пожимая мне руку. -- Да не верю я в это. Волк Ларсен прикончит меня, я знаю. Да пусть бы уж поскорее!  И когда он ушёл, я почувствовал, что в моём сердце живёт такое же желание. Раз уж это должно быть сделано, пусть это будет сделано как можно скорее. Всеобщая тоска окутала меня своими складками. Худшее казалось неизбежным, и, расхаживая взад-вперёд по палубе, час за часом, я ловил себя на том, что меня одолевают отвратительные мысли Вольфа Ларсена. В чём же дело? Где величие жизни, которая допускает такое бессмысленное уничтожение человеческих душ? В конце концов, эта жизнь — дешёвая и грязная штука, и чем скорее она закончится, тем лучше. С концами! Я тоже облокотился на перила и с тоской посмотрел на море, уверенный, что рано или поздно я погружусь в его прохладные зелёные глубины и окажусь в забвении. Он ушёл, а я почувствовал, что хочу того же. Пусть неизбежное случится поскорее. Общая подавленность передалась и мне. Гибель казалась неотвратимой. И час за часом, шагая по палубе, я всё отчётливее чувствовал, что начинаю поддаваться отвратительным идеям Волка Ларсена. К чему всё на свете? Где величие жизни, если она допускает такое разрушение человеческих душ по какому-то бессмысленному капризу? Жизнь — дешёвая и скверная штука, и чем скорее ей придёт конец, тем лучше. Покончить с ней, и дело с концом. По примеру Джонсона я перегнулся через борт и не сводил глаз с моря, испытывая глубокую уверенность в том, что рано или поздно я опущусь вниз, вниз, вниз, в холодные зелёные пучины забвения. 
ГЛАВА XVII
ГЛАВА XVII
  Как ни странно, несмотря на общее дурное предчувствие, на "Призраке" не произошло ничего особенного. Мы бежали дальше на север и запад, пока не достигли побережья Японии и не встретились с большим стадом тюленей. Появившись неизвестно откуда в бескрайнем Тихом океане, он направлялся на север в своей ежегодной миграции к лежбищам Берингова моря. И мы отправились на север, грабя и разоряя, бросая обнажённые туши на съедение акулам и засаливая шкуры, чтобы потом украсить ими изящные плечи городских женщин. Как ни странно, несмотря на мрачные предчувствия, охватившие всех, на «Призраке» пока не произошло ничего особенного. Мы плыли на северо-запад, пока не достигли берегов Японии и не наткнулись на большое стадо морских котиков. Приплыв сюда откуда-то из бескрайних просторов Тихого океана, они совершали своё ежегодное переселение на север, к лежбищам у берегов Берингова моря. Мы повернули за ними на север, свирепствуя и истребляя их, бросая ободранные туши акулам и засаливая шкуры, которые впоследствии должны были украсить прелестные плечи горожанок.  Это была бессмысленная бойня, и всё из-за женщин. Никто не ел ни тюленье мясо, ни жир. После удачного дня, проведённого за убийствами, я видел наши палубы, покрытые шкурами и телами, скользкими от жира и крови, с красными гребнями; мачты, канаты и перила, забрызганные кровью; и людей, похожих на мясников, занимающихся своим делом, обнажённых, с красными руками и ногами, усердно орудующих ножами для снятия шкур с убитых ими морских созданий. Это было безжалостное избиение, совершавшееся во славу женщин. Мяса и жира никто не ел. После дня успешной охоты наши палубы были завалены тушами и шкурами, скользкими от жира и крови, и в шпигаты стекали алые ручейки. Мачты, снасти и борта — всё было забрызгано кровью. А люди с обнажёнными окровавленными руками, словно мясники, усердно орудовали ножами, сдирая шкуры с убитых ими красивых морских животных.  В мои обязанности входило подсчитывать шкуры, которые поднимали на борт с лодок, следить за тем, как с них снимают кожу, а затем за тем, как чистят палубы и приводят всё в порядок. Это была неприятная работа. Моя душа и мой Меня от этого тошнило, и всё же в каком-то смысле то, как я управлял множеством людей, шло мне на пользу. Это развивало те немногие организаторские способности, которыми я обладал, и я осознавал, что становлюсь жёстче и твёрже, и это не могло не пойти на пользу «неженке» Ван Вейдену. В мои обязанности входило считать шкуры, которые доставляли на борт шлюпки, и следить за тем, как происходит свежевание и последующая уборка палуб. Не самое весёлое занятие! Всё во мне восставало против него. Но в то же время мне ещё никогда не приходилось командовать таким количеством людей, и это развивало мои довольно слабые административные способности. Я чувствовал, что становлюсь твёрже и решительнее, и это не могло не пойти на пользу «неженке Ван-Вейдену». Я начал понимать, что уже никогда не буду прежним. Хотя моя надежда и вера в человеческую жизнь устояли перед разрушительной критикой Вольфа Ларсена, он всё же стал причиной перемен в незначительных вопросах. Он открыл для меня мир реальности, о котором я практически ничего не знал и из которого я Я всегда был замкнутым. Я научился внимательнее относиться к жизни, какой она есть, понимать, что в мире есть такие вещи, как факты, выходить за пределы разума и идей и придавать определённую ценность конкретным и объективным аспектам существования. Я начал понимать, что мне уже никогда не стать прежним Хэмфри Ван-Вейденом. Хотя моя вера в человека и жизнь всё ещё сопротивлялась разрушительной критике Волка Ларсена, кое в чём он всё же успел сильно на меня повлиять. Он открыл мне реальный мир, с которым я практически не был знаком, потому что всегда держался в стороне. Теперь я научился внимательнее присматриваться к окружающему, спустился из мира абстракций в мир фактов. Когда мы добрались до места, я видел Вулфа Ларсена чаще, чем когда-либо. Потому что в хорошую погоду, когда мы были в центре стада, вся команда уходила в лодки, и на борту оставались только он, я и Томас Магридж, который не в счёт. Но в этом не было ничего забавного. Шесть лодок веером расходились от шхуны до первой шлюпки с защитой от ветра и Последние лодки с подветренной стороны находились на расстоянии от десяти до двадцати миль друг от друга и шли прямым курсом по морю до тех пор, пока не наступала ночь или пока их не загоняла в порт плохая погода. Нашей обязанностью было вести «Призрака» с подветренной стороны от последней лодки с подветренной стороны, чтобы у всех лодок был попутный ветер на случай шквалов или плохой погоды. С тех пор как началась охота, мне чаще, чем когда-либо, приходилось проводить время в обществе Волка Ларсена. Когда погода была хорошей и мы оказывались посреди стаи, вся команда была занята на шлюпках, а на борту оставались только мы с ним да Томас Мэгридж, который не в счёт. Впрочем, мы тоже не сидели без дела. Шесть шлюпок веером расходились от шхуны, пока расстояние между первой наветренной и последней подветренной шлюпками не достигало десяти, а то и двадцати миль. Затем они плыли прямым курсом, и только ночь или плохая погода загоняли их обратно. Мы же должны были направить «Призрак» в подветренную сторону, к крайней шлюпке, чтобы остальные могли подойти к нам по ветру в случае шквала или угрозы шторма.  Управлять таким судном, как «Призрак», вдвоём — задача не из лёгких, особенно когда поднимается сильный ветер. Нужно держать штурвал, следить за лодками, ставить и убирать паруса. Так что мне пришлось учиться, и учиться быстро. Я легко освоил управление штурвалом, но подниматься на бизань-мачту и переносить весь свой вес на руках, когда я покидал ванты и забирался ещё выше, было сложнее. Этому я тоже научился, и довольно быстро, потому что почему-то испытывал дикое желание оправдаться в глазах Вольфа Ларсена, доказать своё право на жизнь не только разумом. Более того, пришло время, когда я радовался, стоя на верхушке мачты и цепляясь за неё ногами на этой опасной высоте, пока я осматривал море в подзорную трубу в поисках лодок.  Нелёгкая задача для двух человек, особенно при свежем ветре, — управлять таким судном, как «Призрак»: держать руль, следить за шлюпками, ставить или убирать паруса. Я должен был овладеть всем этим, и быстро. Держать руль мне было легко. Но взбираться наверх по салингу и подтягиваться на руках, когда нужно было лезть ещё выше, уже без С выбриванием оказалось потруднее. Однако я скоро научился и этому, потому что чувствовал какое-то необъяснимое желание возвыситься в глазах Волка Ларсена, доказать своё право на жизнь, и доказать не только с помощью рассуждений. И пришло время, когда мне даже доставляло удовольствие взбираться на самый верх мачты и, обхватив её ногами, осматривать с этой жуткой высоты море в бинокль в поисках шлюпок.  Я помню один прекрасный день, когда лодки вышли в море пораньше и выстрелы охотников становились всё тише и отдалялись, пока не растворились в морской глади. С запада дул едва заметный ветерок, но к тому времени, как нам удалось оказаться с подветренной стороны от последней лодки, он уже иссяк. Одна за другой — я стоял на мачте и видел — шесть лодок исчезали за изгибом земли, следуя за тюленем на запад. Мы лежали, едва покачиваясь на спокойном море, и не могли плыть дальше. Вольф Ларсен был встревожен. Барометр показывал низкое давление, и небо на востоке его не радовало. Он наблюдал за ним с неослабевающим вниманием.
Помню, как однажды ясным тихим днём охотники выехали рано утром, и звуки Выстрелы постепенно стихли: шлюпки рассеялись по бескрайним просторам океана. С запада подул едва заметный ветерок. Мы едва успели совершить наш обычный манёвр, отойдя с наветренной стороны, как ветер совсем стих. С верхушки мачты я следил за шлюпками: все шесть, одна за другой, исчезли за горизонтом, преследуя плывущих на запад котиков. Мы стояли, слегка покачиваясь на водной глади. Ларсен начал беспокоиться. Барометр упал, и небо на востоке не предвещало ничего хорошего. Ларсен пристально вглядывался вдаль.  "Если она выйдет оттуда, - сказал он, - резко и резко, поставив нас с наветренной стороны от шлюпок, вполне вероятно, что в кают-компании и на фок-каюте будут пустые койки".  -- Если нагрянет оттуда, -- сказал он, -- и отнесет нас от шлюпок, много коек опустеет в обоих кубриках.  К одиннадцати часам море стало стеклянным. К полудню, несмотря на то, что мы находились в северных широтах, жара стала невыносимой. В воздухе не было свежести. Было душно и влажно, что напомнило мне о том, что старожилы Калифорнии называют «погодкой, предвещающей землетрясение».«В этом было что-то зловещее и каким-то неосязаемым образом давало понять, что вот-вот случится что-то ужасное. Постепенно всё восточное небо заволокло облаками, которые нависли над нами, словно чёрная горная цепь из преисподней. Так ясно можно было разглядеть каноэ, ущелье, обрыв и лежащие в них тени, что невольно хотелось увидеть белую линию прибоя и ревущие пещеры, где море обрушивается на сушу». И всё же мы слегка покачивались на волнах, а ветра не было. К одиннадцати часам море стало гладким, как зеркало. К полудню жара стала невыносимой, хотя мы уже были довольно далеко на севере. В воздухе не было ни малейшего дуновения. Душная, гнетущая атмосфера; в Калифорнии в таких случаях говорят: «как перед землетрясением». Во всём этом было что-то зловещее, и возникало ощущение приближающейся опасности. Постепенно всё небо на востоке затянуло тучами; они надвигались на нас, словно чудовищные чёрные горы, и в них так ясно различались ущелья, пещеры и пропасти, где сгущались чёрные тени, что взгляд невольно искал там белую линию прибоя, с рёвом разбивающегося о берег. А шхуна всё так же плавно «Катла» покачивалась на мертвой зыби, и ветра не было. «Это не квадрат», — сказал Вулф Ларсен. «Старая мать-природа встанет на дыбы и завоет изо всех сил, и нам придется попрыгать, чтобы не потерять половину лодок». Вам лучше подняться и ослабить топсели. — Это не шквал, — сказал Волк Ларсен. — Природа собирается встать на дыбы, и когда буря взревет во всю глотку, нам придется поплясать. Боюсь, Хэмп, мы не увидим и половины наших шлюпок. Поднимайтесь-ка наверх и отдайте топсели!
— Но если будет такой ветер, а нас всего двое? — спросил я с ноткой протеста в голосе.  — Но что же мы будем делать, если он и впрямь «заревет»? Ведь нас только двое! — ответил я с ноткой протеста в голосе.  — Ну, нам придётся выложиться по полной и добежать до наших лодок, пока с нас не сорвало парус. А потом мне будет всё равно, что произойдёт. Палки выдержат, а нам с тобой придётся нелегко, хотя у нас и так много дел. — Мы должны воспользоваться первыми порывами ветра и добраться до наших шлюпок до того, как у нас сорвёт паруса. А там будь что будет. Мачты выдержат, и нам с вами тоже придётся выстоять, хотя это будет непросто! По-прежнему стояла тишина. Мы поужинали — для меня это был торопливый и тревожный ужин, ведь восемнадцать человек находились в море, за пределами суши, а на нас медленно надвигалась гряда облаков, похожих на небесные горы. Однако на Вольфа Ларсена это, похоже, не произвело впечатления, хотя, когда мы вернулись на палубу, я заметил, как у него слегка дрогнули ноздри и он стал двигаться чуть быстрее. Его лицо было суровым, черты его стали жёстче, но в глазах — голубых, ясных, как в этот день, — было странное сияние, яркий искрящийся свет. Меня поразило, что он был по-звериному рад; что он был рад надвигающейся борьбе; что он трепетал и воодушевлялся от осознания того, что на него надвигается один из величайших моментов в жизни, когда прилив жизни достигает своего пика. Штиль продолжался. Мы наскоро пообедали. Меня беспокоила судьба восемнадцати человек, скрывавшихся где-то за горизонтом, в то время как на нас медленно надвигались чёрные тучи. Но Волка Ларсена это, Казалось, его это не особенно беспокоило, хотя, когда мы вышли на палубу, я заметил, что у него слегка раздуваются ноздри и движения становятся более быстрыми. Лицо его было суровым и жёстким, но глаза — в тот день ясные и голубые — как-то особенно блестели. Меня поразило, что Ларсен был весел — свирепо весел, словно радовался предстоящей борьбе, ликовал в предвкушении великой минуты, когда стихии обрушатся на него.  Однажды, сам того не желая и не подозревая, что я это вижу, он громко рассмеялся, насмешливо и дерзко, глядя на надвигающуюся бурю. Я до сих пор вижу его, стоящего там, словно карлик из «Арабских ночей», перед огромным силуэтом какого-то злобного джинна. Он бросал вызов судьбе и ничего не боялся. Не заметив меня, он презрительно и, должно быть, неосознанно расхохотался, словно бросая вызов надвигающейся буре. И сейчас я вижу, как он стоял, словно пигмей из «Тысячи и одной ночи» перед исполинским злым гением. Да, он бросал вызов судьбе и ничего не боялся.  Он направился на камбуз.  Потом он прошел на камбуз.  «Куки, к тому времени, как ты закончишь с кастрюлями и сковородками, тебя уже будут ждать на палубе. Будь готов к вызову».—  — Кок, ты можешь понадобиться на палубе. Когда закончишь со своими кастрюлями и сковородками, будь наготове — тебя позовут!
— Хамп, — сказал он, заметив мой восхищённый взгляд, — это лучше, чем виски, и это то, чего не хватает твоему Омару. Думаю, в конце концов он прожил лишь половину своей жизни. — Хэмп, — сказал он, заметив, что я смотрю на него во все глаза, — это лучше, чем виски, хотя ваш Омар Хайям этого не понимал. В конце концов, он не так уж хорошо умел наслаждаться жизнью!
Западная часть неба уже потемнела. Солнце померкло и скрылось из виду. Было два часа дня, и на нас опустились призрачные сумерки, пронизанные блуждающими пурпурными огнями. В этом пурпурном свете лицо Вольфа Ларсена сияло, и моему возбуждённому воображению казалось, что его окружает нимб. Мы лежали в неземной тишине, а вокруг нас были знаки и предвестники приближающихся звуков и движения. Душная жара стала невыносимой. На лбу у меня выступил пот, и я чувствовал, как он стекает по носу. Мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание, и я потянулся к поручню, чтобы опереться.  Теперь и западная половина неба нахмурилась. Солнце померкло и скрылось во мгле. Было два часа дня, а вокруг нас сгустился призрачный полумрак, пронизываемый редкими багровыми лучами. В этом призрачном свете лицо Волка Ларсена пылало, и моему встревоженному воображению мерещилось какое-то сияние вокруг его головы. Стояла необычайная, сверхъестественная тишина, и в то же время всё вокруг предвещало приближение шума и движения. Духота и жара становились невыносимыми. На лбу у меня выступил пот, и я почувствовал, как он каплями стекает по лицу. Мне казалось, что я теряю сознание, и я ухватился за поручни. И тут, в самый последний момент, мимо меня пронёсся едва уловимый порыв ветра. Он дул с востока и был похож на шёпот. Повисшее полотно не шелохнулось, но моё лицо почувствовало дуновение ветра и стало прохладнее.  В эту минуту подул едва заметный ветерок. Словно легкий шепот, он долетел с востока и растворился. Нависшие паруса не шелохнулись, но мое лицо ощутило это дуновение как приятную прохладу.  — Кок, — негромко позвал Волк Ларсен.  — Кок, — негромко позвал Волк Ларсен.  Томас Магридж сделал жалобное испуганное лицо.  Показалось жалкое, всё в шрамах лицо Томаса Магриджа.  «Отпусти талреп фор-гика и передай его, а когда она будет готова, отпусти шкот и подойди вплотную к талрепу. А если ты всё испортишь, то это будет последнее, что ты сделаешь. Понял?»  — Отпусти талреп фока-гика и переложи гик. Когда фок начнёт наполняться, трави шкот и снова закладывай тали. Если напортачишь, это будет последней ошибкой в твоей жизни. Понял?
«Мистер Ван Вейден, приготовьтесь передать передние паруса. Затем прыгайте за марселями и распускайте их так быстро, как только сможете, — чем быстрее вы это сделаете, тем легче вам будет». Что касается Куки, то если он не будет шевелиться, ударьте его между глаз. — Мистер Ван Вейден, будьте готовы перенести передние паруса. Затем поставьте топсели, и как можно быстрее; чем быстрее вы это сделаете, тем легче вам будет с ними справиться. Если кок замешкается, дайте ему подзатыльник.
Я понял, что это был комплимент, и обрадовался, что мои указания не сопровождались угрозами. Мы шли курсом на северо-запад, и он собирался взять рифы на всех парусах.  Я почувствовал в этих словах скрытую похвалу и был рад, что отданное мне распоряжение не сопровождалось угрозой. Нос шхуны был обращён на северо-запад, и капитан хотел развернуться фордевиндом при первом же порыве ветра. «Ветер будет с нашей четверти», — объяснил он мне. «Судя по последним выстрелам, шлюпки отклонились немного к югу». — Ветер будет дуть нам в корму, — объяснил он мне. — Судя по последним выстрелам, шлюпки отклонились немного к югу.  Он повернулся и направился на корму к штурвалу. Я прошел вперед и занял свое место у кливеров. Пронесся еще один порыв ветра, и еще один. Паруса лениво хлопали.  Он повернулся и направился к штурвалу. Я же направился на бак и занял своё место у кливеров. Снова и снова дул ветерок. Паруса лениво полоскались.
— Слава богу, она не налетела сразу, мистер Ван Вейден, — горячо воскликнул кокни.
— Нам повезло, что буря началась не сразу, мистер Ван Вейден! — возбуждённо крикнул мне кок.  И я действительно был благодарен, потому что к тому времени уже достаточно научился Вы знаете, что при таком раскладе нас ждала бы катастрофа, даже если бы мы развернули все паруса. Шепот ветра сменился порывами, паруса наполнились, и «Призрак» тронулся с места. Вольф Ларсен резко повернул штурвал влево, и мы начали спускать паруса. Ветер теперь дул нам в корму, усиливаясь с каждым мгновением, и мои передние паруса весело хлопали. Я не видел, что происходило в других местах, но почувствовал, как шхуна внезапно накренилась, когда давление ветра сменилось на лавирование между фок- и грот-мачтами. Мои руки были заняты стакселем, кливером и стакселем-шкотом; и к тому времени, как я справился с этой частью своей работы, «Призрак» уже поворачивал на юго-запад, ветер дул ему в корму, а все шкоты были по правому борту. Не переводя дыхания, хотя сердце у меня колотилось как бешеное от напряжения, я бросился к марсам, и, прежде чем ветер усилился, мы успели их закрепить и свернуть. Затем я отправился на корму за указаниями. Я тоже был этому рад, потому что уже достаточно знал, чтобы понимать, какая опасность нам грозит — ведь все паруса были подняты. Ветер дул  сильными порывами, паруса наполнились, и «Призрак» двинулся вперед. Волк Ларсен круто повернул руль против ветра, и мы пошли быстрее. Теперь ветер дул нам прямо в корму; он завывал все громче, и передние паруса оглушительно хлопали. Я не мог видеть, что происходит на остальной палубе, но почувствовал, как шхуна внезапно накренилась, когда ветер наполнил фок и грот. Я возился с кливером, бом-кливером и стакселем, и когда наконец справился с задачей, «Призрак» уже мчался на юго-запад под всеми парусами, вынесенными на правый борт. Не успев перевести дух, с бешено колотящимся сердцем я бросился к топселям и успел вовремя убрать их. Затем я отправился на корму за новыми указаниями. Вольф Ларсен одобрительно кивнул и передал мне штурвал. Ветер становился всё сильнее, а море — всё выше. Я стоял у штурвала около часа, и с каждой минутой мне становилось всё труднее. У меня не было опыта управления судном на курсе, близком к галсу. Волк Ларсен одобрительно кивнул и передал мне штурвал. Ветер крепчал, волнение усиливалось. Я стоял у штурвала около часа, и с каждой минутой Управлять судном становилось всё труднее. У меня не было достаточного опыта, чтобы вести шхуну бакштагом при таком ветре.  «А теперь поднимись на палубу с биноклем и поищи шлюпки. Мы прошли по меньшей мере десять узлов, а сейчас идём двенадцать или тринадцать. Старушка знает, как идти». Мы прошли не меньше десяти миль и сейчас делаем по меньшей мере двенадцать или тринадцать узлов. Моя старушка быстроходная! Я взобрался на фор-брашпиль, который находится примерно в семидесяти футах над палубой. Осматривая водную гладь перед собой, я отчетливо понимал, что нам нужно спешить, если мы хотим найти кого-то из наших людей. На самом деле, глядя на бурлящее море, по которому мы неслись, я сомневался, что на плаву есть хоть одна лодка. Казалось невероятным, что такое хрупкое судно может выдержать такое воздействие ветра и воды. Я ограничился тем, что взобрался на салинг, расположенный в семидесяти футах над палубой, и выше не полез. Осматривая пустынное пространство океана, я понял, что нам нужно очень спешить, если мы хотим найти наших людей. Меня охватило сомнение в том, что шлюпки смогут уцелеть среди этих бушующих волн. Казалось невероятным, чтобы такие хрупкие судёнышки устояли против двойного напора ветра и волн. Я не чувствовал всей силы ветра, потому что мы шли против него, но со своего высокого насеста я смотрел вниз, как будто находился за пределами «Призрака» и отдельно от него, и видел его очертания на фоне пенящегося моря, пока он инстинктивно нёсся вперёд. Иногда она поднималась и переваливалась через огромную волну, скрывая из виду правый борт и покрывая палубу до самых люков кипящей океанской водой. В такие моменты, начиная с наветренной стороны, я с головокружительной скоростью летел по воздуху, словно держался за конец огромного перевернутого маятника, дуга которого между самыми большими волнами, должно быть, составляла семьдесят футов или больше. Однажды ужас от этого головокружительного водоворота захлестнул меня, и какое-то время я цеплялся за него руками и ногами, ослабевший и дрожащий, не в силах ни искать в море пропавшие лодки, ни видеть что-либо, кроме того, что ревело внизу и стремилось поглотить Призрака.  Я не ощущал всей силы ветра, потому что мы неслись вместе с ним. Но я смотрел вниз с высоты, и порой мне казалось, что я нахожусь не на судне, а смотрю на него как бы со стороны. Контуры мчащейся шхуны резко выделялись на фоне пенящихся вод. Порой, накренившись правым бортом, она взлетала на огромную волну, и тогда палубу до самых люков заливало водой. В такие мгновения, когда шхуна переваливалась с борта на борт, я с головокружительной скоростью описывал в воздухе дугу, и мне казалось, что я нахожусь на конце огромного перевернутого маятника, амплитуда колебаний которого достигает семидесяти футов. От этой бешеной качки меня охватывал ужас. Дрожа от холода и слабости, я вцепился в мачту руками и ногами и уже не мог искать в море пропавшие шлюпки — мой взгляд был в страхе прикован к бушующей подо мной разъярённой стихии, грозившей поглотить «Призрак». Но мысль о людях, оказавшихся в этой ситуации, придала мне сил, и в поисках их я забыл о себе. Целый час я не видел ничего, кроме голого пустынного моря. А потом там, где луч солнца упал на океан, я увидел и когда его поверхность стала яростно серебристой, я заметил маленькое чёрное пятнышко, которое на мгновение взметнулось вверх и исчезло. Я терпеливо ждал. Крошечное чёрное пятнышко снова появилось в паре точек от нашего левого борта. Я не стал кричать, а сообщил новость Вольфу Ларсену, махнув рукой. Он изменил курс, и я подал знак, что всё в порядке, когда пятнышко появилось прямо по курсу.  Но мысль о погибающих людях заставила меня опомниться, и я в тревоге стал искать глазами шлюпки, забыв о себе. Целый час я не видел ничего, кроме пустынных кипящих волн. Но вот вдалеке, там, где одинокий луч солнца, прорвавшись сквозь тучи, превратил мутную поверхность океана в расплавленное серебро, я заметил маленькое чёрное пятнышко. Оно то взлетало на гребень волны, то скрывалось из виду. Я стал терпеливо ждать. Снова среди свирепых валов слева по носу от нас мелькнула крошечная чёрная точка. Кричать было бесполезно, но я жестами сообщил Волку Ларсену о своём открытии. Он изменил курс, и, когда пятнышко мелькнуло прямо перед нами, я утвердительно махнул рукой.  Оно становилось всё больше и росло так быстро, что я впервые в полной мере оценил скорость нашего движения. Волк Ларсен жестом подозвал меня к себе и, когда я встал рядом с ним у штурвала, дал мне указания, как лечь в дрейф. Пятнышко росло так быстро, что только тут я впервые в полной мере оценил скорость нашего движения по волнам. Волк Ларсен дал мне знак спуститься вниз и, когда я подошёл к штурвалу, велел лечь в дрейф и объяснил, что для этого нужно сделать.  «Ожидай, что начнётся настоящий ад, — предупредил он меня, — но не обращай на это внимания. Твоя задача — делать свою работу и следить, чтобы кок стоял у фока-шкота».
— Теперь весь ад обрушится на тебя, — предостерег он меня, — но не робей. Делай своё дело и следи, чтобы кок стоял у фока-шкота.  Мне удалось пробраться вперёд, но выбор сторон был невелик, так как наружный поручень часто уходил под воду, как и внутренний. Объяснив Томасу Магриджу, что ему нужно делать, я вскарабкался на фор-таг на несколько футов выше. Лодка была уже совсем близко, и я ясно видел, что она идёт носом к ветру и волнам, волоча за собой мачту и парус, которые Его выбросили за борт и заставили служить морским якорем. Трое мужчин вычерпывали воду. Каждая волна скрывала их из виду, и я с тошнотворным беспокойством ждал, когда они снова появятся. Затем, с пугающей внезапностью, лодка выныривала из пенного гребня, нос был направлен в небо, а вся её нижняя часть, мокрая и тёмная, была видна так, будто она стояла на голове. На мгновение можно было увидеть, как трое мужчин в лихорадочной спешке сбрасывают за борт воду, после чего корабль опрокидывался и падал в зияющую пропасть, накренившись и показав всю свою длину от носа до кормы, которая возвышалась почти прямо над носом..  
===

...

 Читать  дальше  ... 

***

***

***

Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***