***

***

***

***

***

Он расхаживал по палубе, как молодой тигр, и не скрывал своей ненависти к капитану и Иогансену.  «Я ещё с тобой поквитаюсь, косолапый швед», — услышал я, как он однажды ночью на палубе говорил Иогансену.  — Я ещё с тобой поквитаюсь, косолапый швед! — услышал я как-то ночью на палубе его слова, обращённые к помощнику.  Помощник капитана выругался в темноте, и в следующее мгновение что-то с силой ударилось о камбуз. Послышались новые ругательства и насмешливый смех, а когда всё стихло, я выбрался наружу и увидел тяжёлый нож, вонзившийся в твёрдую древесину на дюйм с лишним. Через несколько минут помощник капитана начал шарить вокруг в поисках ножа, но на следующий день я тайком вернул его Личу. Он ухмыльнулся, когда я протянул ему нож, но в этой ухмылке было больше искренней благодарности чем множество многословных речей, свойственных представителям моего сословия. Иогансен выругался в темноте, и в тот же миг что-то с силой ударилось о переборку камбуза. Снова послышалась ругань, потом насмешливый хохот, а когда все стихло, я вышел на палубу и увидел тяжелый нож, вонзившийся в переборку на целый дюйм. Почти в ту же секунду появился помощник и принялся искать нож, но я уже завладел им и на следующее утро тайком вернул его Личу. Матрос лишь ухмыльнулся в ответ, но в его улыбке было больше искренней благодарности, чем в многословных излияниях чувств, свойственных представителям моего класса. В отличие от других членов экипажа, я теперь не участвовал в ссорах и был у всех на хорошем счету. Охотники, возможно, просто терпели моё присутствие, хотя никто из них меня не недолюбливал. А Смоук и Хендерсон, которые выздоравливали под тентом на палубе и целыми днями раскачивались в гамаках, уверяли меня, что я лучше любой медсестры и что они не забудут меня в конце путешествия, когда получат жалованье. (Как будто мне нужны были их деньги! Я, который мог бы купить их всех, с багажом и без, а также шхуну и всё её оборудование, раз двадцать!) Но на меня возложили обязанность залечивать их раны и вытаскивать их из передряг, и я делал для них всё, что мог. В отличие от остальных членов команды, я теперь ни с кем не ссорился, более того, отлично ладил со всеми. Охотники относились ко мне, должно быть, со снисходительным презрением, но уж точно не враждебно. Смок и Гендерсон, которые понемногу залечивали свои раны и целыми днями качались на подвесных койках под тентом, уверяли, что я ухаживаю за ними лучше любой сиделки и что они не забудут меня в конце плавания, когда получат расчёт. (Как будто мне нужны были их деньги! Я мог купить их вместе со всем их имуществом, мог купить всю шхуну, даже двадцать таких шхун!) Но мне выпало ухаживать за ними, перевязывать их раны, и я делал всё, что мог.  У Вольфа Ларсена случился очередной сильный приступ головной боли, который продлился два дня. Должно быть, он сильно страдал, потому что позвал меня и слушался моих указаний, как больной ребёнок. Но ничто из того, что я делал, не помогало. Однако по моему совету он бросил курить и пить. Хотя я не понимаю, почему у такого великолепного животного, как он, вообще бывают головные боли. У Волка Ларсена снова случился приступ головной боли, который длился два дня. Должно быть, он сильно страдал, потому что позвал меня и подчинялся моим указаниям, как больной ребёнок. Но ему ничего не помогает. По моему совету он бросил курить и пить.

Мне казалось просто невероятным, что это великолепное животное может страдать от таких головных болей.  «Это рука Божья, говорю я вам», — вот как это видит Луис. «Это возмездие за его злодеяния, и это ещё не всё, иначе...» — Это божья кара, уверяю вас, — высказался по этому поводу Луис. — Кара за его чёрные дела. И это ещё не всё, иначе...  "Или же", - подсказал я.  -- Иначе что? -- спросил я.  "God is noddin' and not doin' his duty, though it's me as shouldn't say it."  -- Иначе бог, видать, только грозится, а дела не делает. Эх, вот слетит с языка...  Я ошибся, когда сказал, что пользуюсь всеобщим расположением. Томас Магридж не только продолжает меня ненавидеть, но и открыл для себя что-то новое причина его ненависти ко мне. Мне потребовалось немало времени, чтобы понять это, но в конце концов я обнаружил, что причина в том, что я родился более удачливым, чем он, — «родился джентльменом», как он выразился. Нет, зря я сказал, что у меня со всеми хорошие отношения. Томас Мэгридж не только по-прежнему ненавидит меня, но и нашёл новый повод для своей ненависти. Я долго не мог понять, в чем дело, но наконец догадался: он не мог простить мне, что я родился «джентльменом», как он выражается, то есть под более счастливой звездой, чем он. «И все же мертвецов больше нет», — съязвил я в адрес Луи, когда Смоук и Хендерсон, дружески беседуя, вышли на палубу, чтобы сделать свои первые упражнения.  — Что-то не видно покойников! — поддразнил я Луиса, когда Смок и Гендерсон, дружески беседуя, впервые после выздоровления прогуливались по палубе. Луис окинул меня проницательным взглядом своих серых глаз и многозначительно покачал головой. Луис поднял на меня хитрые серые глазки и зловеще покачал головой.  «Она идёт, говорю я вам, и когда она начнёт выть, готовьтесь к шквалу и парусам, держитесь все вместе». Я уже давно это чувствую, и сейчас я ощущаю это так же ясно, как такелаж в тёмную ночь. Она близко, она близко. — Шквал налетит, говорю вам, и тогда берите все рифы и держитесь крепче. Я чую, давно чую — быть буре. Я её вижу — вот как такелаж над головой в тёмную ночь. Она уже близко, близко!  «Кто пойдёт первым?» — спросил я.  — И кто же станет первой жертвой? — спросил я.  — Только не толстый Луи, обещаю, — рассмеялся он. «Ибо я нутром чую, что в это же время в следующем году я буду смотреть в глаза старой матери, уставшей ждать от моря пятерых сыновей, которых она ему отдала». — Только не старый толстяк Луис, за это я ручаюсь, — рассмеялся он. — Я нутром чую, что через год буду смотреть в глаза своей старой матери; ведь она заждалась своих сыновей — все пятеро ушли в море.  — Что он тебе сказал? — спросил меня через мгновение Томас Магридж.  — Что он тебе сказал? — спросил меня потом Томас Магридж.  — Что однажды он вернётся домой, чтобы повидаться с матерью, — дипломатично ответил я.  — Что он когда-нибудь съездит домой, чтобы повидаться с матерью, — осторожно ответил я. «У меня никогда не было матери», — сказал кокни, глядя на меня тусклыми, безнадёжными глазами. — У меня никогда не было матери, — заявил кок, устремив на меня унылый взгляд своих тусклых, бесцветных глаз. 

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XIV
  До меня дошло, что я никогда по-настоящему не ценил женщин. Если уж на то пошло, то, насколько я понял, я никогда не был вне женского общества, хотя и не испытывал к нему особой привязанности. Мать и сёстры всегда были рядом со мной, а я всё время пытался от них сбежать, потому что они доводили меня до белого каления своей заботой о моём здоровье и периодическими набегами на мою берлогу, когда мой порядок, которым я гордился, превращался в ещё большее беспорядок, хотя на первый взгляд всё выглядело довольно аккуратно. Я никогда ничего не мог найти после их ухода. Но теперь, увы, как бы мне хотелось ощутить их присутствие, услышать их болтовню и шорох юбок, которые я так искренне ненавидела! Я уверена, что если когда-нибудь вернусь домой, то больше никогда не буду на них злиться. Они могут пичкать меня лекарствами и лечить меня утром, днём и вечером, вытирать пыль, подметать и приводить в порядок мою берлогу каждую минуту дня, а я буду лишь лежать, откинувшись на спинку кресла, и смотреть на всё это, радуясь, что у меня есть мать и несколько сестёр.  Я думаю о том, что никогда по-настоящему не ценил женское общество, хотя почти всю свою жизнь провёл в окружении женщин. Я жил с матерью и сёстрами и всегда старался освободиться от их опеки. Они доводили меня до отчаяния своей заботой о моём здоровье и вторжениями в мою комнату, где они неизменно нарушали тот упорядоченный хаос, которым я гордился и в котором прекрасно разбирался, и устраивали ещё больший, с моей точки зрения, беспорядок, хотя комната и приобретала более опрятный вид. После их ухода я так и не смог ничего найти. Но, увы, как бы я был рад сейчас ощутить их присутствие, услышать шелест их юбок, который так докучал мне порой! Я уверен, что никогда не буду с ними ссориться, если только мне удастся вернуться домой. Пусть с утра до ночи пичкают меня чем хотят, пусть целый день вытирают пыль в моем кабинете и подметают пол — я буду спокойно смотреть на все это и благодарить судьбу за то, что у меня есть мать и сестры.  Всё это заставляет меня задуматься. Где матери этих двадцати с лишним мужчин на «Призраке»? Это кажется мне неестественным и вредным для здоровья что мужчины должны быть полностью отделены от женщин и скитаться по миру в одиночку. Грубость и жестокость — неизбежные последствия. У этих мужчин, что меня окружают, должны быть жены, сёстры и дочери; тогда они были бы способны на мягкость, нежность и сочувствие. А так ни один из них не женат. За многие годы ни один из них не вступал в контакт с хорошей женщиной, не находился под её влиянием или не искупался в том свете, который неотразимо исходит от такого создания. В их жизни нет баланса. Их мужественность, которая сама по себе груба, чрезмерно развита. Другая, духовная сторона их натуры, наоборот, недоразвита — по сути, атрофирована. Подобные воспоминания заставляют меня задуматься о другом. Где матери всех этих людей, плавающих на «Призраке»? противоестественно и нездорово, что все эти мужчины совершенно оторваны от женщин и скитаются по белу свету в одиночку. Грубость и дикость — лишь неизбежный результат этого. Всем этим людям тоже следовало бы иметь жён, сестёр, дочерей. Тогда они были бы мягче, человечнее, способны на сочувствие. А ведь никто из них даже не женат. Годами никто из них не испытывал на себе влияния хорошей женщины, её смягчающего воздействия. Их жизнь однообразна. Их мужественность, в которой есть что-то животное, чрезмерно развилась в них за счёт притупившейся, почти атрофировавшейся духовной стороны. Они — сборище холостяков, которые жёстко конкурируют друг с другом и с каждым днём становятся всё более грубыми. Иногда мне кажется невероятным, что у них когда-то были матери. Похоже, что они представляют собой полуживотных-полулюдей, отдельную расу, в которой нет такого понятия, как пол; что они вылупляются из солнца, как черепашьи яйца, или получают жизнь каким-то подобным отвратительным способом; что все свои дни они проводят в жестокости и злобе и в конце концов умирают такими же отвратительными, какими были при жизни. Это компания холостяков. Их жизнь протекает в грубых стычках, от которых они становятся еще более жестокими. Порой мне просто не верится, что их породили женщины. Кажется, что это какая-то полузвериная, получеловеческая порода, особый вид живых существ, не имеющих пола, что они Они вылупились, как черепахи, из согретых солнцем яиц или появились на свет каким-то другим необычным способом. Дни они проводят в грубости и зле и в конце концов умирают так же плохо, как и жили.
Заинтересовавшись этой новой идеей, я вчера вечером поговорил с Йохансеном — это были первые лишние слова, которыми он меня одарил с начала путешествия. Он уехал из Швеции, когда ему было восемнадцать, сейчас ему тридцать восемь, и за всё это время он ни разу не был дома. Пару лет назад он встретил земляка в каком-то матросском пансионе в Чили и узнал, что его мать всё ещё жива. Под влиянием этих мыслей я вчера вечером разговорился с Иогансеном. Это была первая неофициальная беседа, которой он удостоил меня с начала путешествия. Иогансен покинул Швецию, когда ему было восемнадцать; сейчас ему тридцать восемь, и за всё это время он ни разу не был дома. Два года назад в Чили он встретил в каком-то портовом трактире земляка и узнал от него, что его мать ещё жива. «Должно быть, она уже совсем старушка», — сказал он, задумчиво глядя вдаль в нактоуз, а затем бросил острый взгляд на Харрисона, который отклонился на один пункт от курса.  -- Верно, уж порядком состарилась теперь, -- сказал он, задумчиво глянув на компас и тотчас метнув колючий взгляд на Гаррисона, отклонившегося на один румб от курса.  "Когда ты в последний раз писал ей?" Он произвел вслух мысленные подсчеты.  -- Когда вы в последний раз писали ей? Он принялся высчитывать вслух.  — Восемьдесят первый; нет, восемьдесят второй, да? нет, восемьдесят третий? Да, восемьдесят третий. Десять лет назад. Из какого-то маленького порта на Мадагаскаре. Я занимался торговлей. Видишь ли, — продолжил он, словно обращаясь к своей брошенной матери, живущей на другом конце света, — каждый год я возвращался домой. Так какой смысл был писать? Это был всего лишь год. И каждый год что-то случалось, и я не ехал. Но теперь я помощник капитана, и когда я расплачусь во Фриско, может быть, с пятью сотнями долларов, я отправлюсь на винджаммере вокруг мыса Горн в Ливерпуль, где получу больше денег, а потом оплачу свой проезд оттуда домой. Тогда она больше не будет работать.
— В восемьдесят первом... нет, кажется, в восемьдесят втором. Или в восемьдесят третьем? Да, в восемьдесят третьем. Десять лет назад. Из какого-то маленького порта на Мадагаскаре. Я тогда служил на торговом судне. Видишь ли, — продолжал он, словно обращаясь через океан к своей забытой матери, — ведь я каждый год собирался домой. Так стоило ли писать? Думаю, через год я попаду домой. Но каждый раз что-то мешало. Теперь я стал помощником капитана, так что дело пойдёт по-другому. Как получу расчет во Фриско -- может, набежит долларов пятьсот, -- так наймусь на какое-нибудь парусное судно, махну вокруг мыса Горн в Ливерпуль и зашибу еще. А оттуда уж поеду домой на свои денежки. Вот тогда моей старушке не придется больше работать!  - Но она работает? сейчас? Сколько ей лет?  -- Неужто она еще работает? Сколько же ей лет?  "Около семидесяти", - ответил он. А потом хвастливо добавил: «В моей стране мы работаем с рождения и до самой смерти. Вот почему мы так долго живём. Я доживу до ста». — Под семьдесят, — ответил он. И добавил хвастливо: — У нас на родине работают с рождения и до самой смерти, поэтому мы так долго живём. Я доживу до ста.  Я никогда не забуду этот разговор. Это были последние слова, которые я от него услышал. Возможно, это были и его последние слова. Я никогда не забуду этот разговор. Это были последние слова, которые я от него услышал, и, возможно, вообще его последние слова. Потому что, спустившись в каюту, чтобы лечь спать, я решил, что внизу слишком душно. Ночь была спокойной. Мы вышли из зоны пассатов, и «Призрак» продвигался вперёд со скоростью не больше одного узла в час. Поэтому я взял под мышку одеяло и подушку и поднялся на палубу. В тот вечер, спустившись в каюту, я решил, что там слишком душно для сна. Ночь была тихой. Мы вышли из зоны пассатов, и «Призрак» еле полз вперёд со скоростью не больше одного узла. Взяв под мышку подушку и одеяло, я поднялся на палубу.  Проходя мимо Харрисона к нактоузу, встроенному в верхнюю часть рубки, я заметил, что на этот раз он отклонился от курса на целых три пункта. Подумав, что он спит, и желая уберечь его от выговора или чего похуже, я заговорил с ним. Но он не спал. Его глаза были широко раскрыты и смотрели в одну точку. Он казался сильно встревоженным и не мог мне ответить.  Проходя мимо Гаррисона, я взглянул на компас, установленный на палубе рубки, и заметил, что на этот раз рулевой отклонился от курса целых на три румба. Думая, что он заснул, и желая уберечь его от взбучки, а то и чего похуже, я заговорил с ним. Но он не спал, его широко раскрытые глаза были устремлены вдаль. Казалось, он был так взволнован, что не мог мне ответить.  "В чем дело?" Спросил я. "Ты заболел?"  -- В чем дело? -- спросил я. -- Ты болен?  Он покачал головой и, сделав глубокий знак пробуждения, перевел дыхание.  Он покачал головой и глубоко вздохнул, словно пробуждаясь от сна.  "Тогда тебе лучше идти своим курсом", - упрекнул я.  -- Так держи курс получше, -- посоветовал я.  Он повернул штурвал на несколько оборотов, и я увидел, как стрелка компаса медленно отклонилась на северо-северо-запад и после нескольких колебаний остановилась. Он перехватил штурвал; стрелка компаса медленно поползла на северо-запад и после нескольких отклонений остановилась. Я покрепче ухватился за постельное бельё и уже собирался начать, когда что-то привлекло моё внимание, и я посмотрел за борт. За поручень держалась жилистая рука, с которой стекала вода. Рядом с ней в темноте появилась вторая рука. Я заворожённо наблюдал. Кого же мне предстояло увидеть во мраке морских глубин? Кем бы он ни был, я знал, что он забирается на борт по канату. Я увидел голову с мокрыми прямыми волосами, а затем — безошибочно узнаваемые глаза и лицо Вольфа Ларсена. Его правая щека была залита кровью, которая текла из какой-то раны на голове. Я уже собирался идти дальше и поднял свои вещи, как вдруг что-то необычное за бортом привлекло моё внимание. Чья-то жилистая мокрая рука ухватилась за планшир. Потом из темноты появилась другая рука. Я смотрел, разинув рот. Что это за гость из морских глубин? Кем бы он ни был, я знал, что он взбирается на борт, держась за леерное ограждение. Появилась голова с мокрыми взъерошенными волосами, и я увидел лицо Волка Ларсена. Его правая щека была в крови, сочащейся из раны на голове. Он быстро подтянулся и поднялся на ноги, бросив при этом быстрый взгляд на человека за штурвалом, словно для того, чтобы убедиться, что это он и что ему нечего бояться. С него стекала морская вода. Она издавала едва слышное бульканье, которое меня отвлекало. Когда он шагнул ко мне, я инстинктивно отпрянул, потому что увидел в его глазах смерть.
Сильным рывком он перебросил тело через фальшборт и, оказавшись на палубе, бросил быстрый взгляд на рулевого, словно проверяя, кто стоит у штурвала и не грозит ли опасность с этой стороны. Вода ручьями стекала с его одежды, и я невольно прислушивался к её журчанию. Когда он двинулся ко мне, я невольно отступил: в его взгляде я отчётливо прочёл слово «смерть».  «Ладно, Хэмп, — сказал он тихо. — Где помощник?»  — Стой, Хэмп, — тихо сказал он. — Где помощник?  Я покачал головой.  Я недоумённо покачал головой.  «Йохансен!» — тихо позвал он. — Йохансен! — Где он? — спросил он у Гаррисона. — Иогансен! — негромко позвал капитан. — Иогансен, где помощник? — спросил он у Гаррисона.
Молодой человек, похоже, взял себя в руки и довольно уверенно ответил: — Я не знаю, сэр. Я видел, как он немного назад ушёл вперёд."  Молодой матрос уже успел прийти в себя и довольно спокойно ответил: -- Не знаю, сэр. Недавно он прошел на бак.  "Я тоже отправился на фронт. Но вы заметите, что я вернулся не тем путем, которым ушел. Вы можете это объяснить?"  -- Я тоже шел на бак, но ты, верно, заметил, что вернулся я с противоположной стороны. Как такое могло случиться, а?  «Должно быть, вы упали за борт, сэр».  — Вы, верно, упали за борт, сэр.  «Может, мне поискать его в кубрике, сэр?» — спросил я.  — Посмотреть, нет ли его в кубрике, сэр? — предложил я.  Вольф Ларсен покачал головой.  Ларсен покачал головой.  «Ты его не найдёшь, Хамп. Но ты сойдешь. Давай. Не обращай внимания на свою постель. Leave it where it is."  -- Ты не найдешь его там, Хэмп. Идем, ты мне нуженОставь вещи здесь.  Я последовал за ним по пятам. В середине корабля ничего не шевелилось.  Я последовал за ним. На палубе было тихо.  "Эти проклятые охотники", - таков был его комментарий. «Слишком чертовски толстые и ленивые, чтобы стоять на вахте по четыре часа». — Проклятые охотники, — проворчал он. — Так обленились, что не могут выстоять четыре часа на вахте!  Но на полубаке мы нашли троих спящих матросов. Он перевернул их и посмотрел им в лицо. Они несли вахту на палубе, и в хорошую погоду на корабле было принято позволять вахтенным спать, за исключением офицера, рулевого и дозорного. На полубаке мы нашли троих спящих матросов! Капитан перевернул их на спину и заглянул им в лицо. Они несли вахту на палубе, а по корабельным правилам все, кроме старшего вахтенного, рулевого и сигнальщика, в хорошую погоду имели право спать.  — Кто на вахте? — спросил он.  — Кто сигнальщик? — спросил капитан.  — Я, сэр, — ответил Холиоук, один из моряков дальнего плавания, и в его голосе послышалась лёгкая дрожь. — Я только что зевнул, сэр. Извините, сэр. Это больше не повторится."  -- Я, сэр, -- с легкой дрожью в голосе ответил Холиок, один из старых матросов. -- Я только на минуту задремал сэр. Простите, сэр! Больше этого не будет.  - Вы слышали или видели что-нибудь на палубе?  -- Ты ничего не заметил на палубе?  "No, sir, I - "  -- Нет, сэр, я...  Но Волк Ларсен с отвращением фыркнул и отвернулся, оставив матрос удивлённо потирает глаза, не веря, что его так легко отпустили. Но Волк Ларсен уже отвернулся, презрительно буркнув что-то, и оставил матроса с открытым ртом — кто бы мог подумать, что он так легко отделается!
«Тише, — шёпотом предупредил меня Волк Ларсен, пригибаясь в люке на баке и готовясь спуститься.  — Тише, — шепотом предупредил меня Волк Ларсен, спускаясь по трапу в кубрик. Я последовал за ним с трепещущим сердцем. Я знал не больше о том, что должно было произойти, чем о том, что уже произошло. Но кровь была пролита, и Волк Ларсен не по своей воле свалился за борт с рассеченным скальпом. Кроме того, пропал Йохансен. С бьющимся сердцем я последовал за ним. Я не знал, что нас ждёт, как не знал и того, что уже произошло. Но я видел, что пролилась кровь. И уж конечно, Волк Ларсен оказался за бортом не по своей воле. Странно было и отсутствие Иогансена.
Я впервые спустился в полубак и ещё не скоро забуду то, что увидел, когда стоял на ногах у трапа. Построенная прямо на палубе шхуны, она имела форму треугольника, вдоль трёх сторон которого стояли двухъярусные койки, всего двенадцать. Она была не больше спальни в холле на Граб-стрит, но в ней ютились двенадцать человек, которые ели, спали и выполняли все жизненные функции. Моя спальня дома была небольшой, но в ней могла бы поместиться дюжина таких кают, а с учётом высоты потолка — по меньшей мере двадцать.  Я впервые спустился в матросский кубрик и не скоро забуду то зрелище, которое предстало передо мной, когда я остановился внизу у трапа. Кубрик занимал треугольное помещение в самом носу шхуны и был не больше обычной дешёвой каморки на Грабстрит. Вдоль трёх его стен в два яруса тянулись койки. Их было двенадцать. Двенадцать человек ютились в этой тесноте — и спали, и ели здесь. Моя спальня дома была небольшой, но в ней всё же можно было разместить дюжину таких кают, а если учесть высоту потолка, то и все двадцать. В ней пахло плесенью и сыростью, и в тусклом свете качающейся При свете корабельной лампы я увидел, что все свободное пространство на стенах забито ботинками, непромокаемыми плащами и разной одеждой, чистой и грязной. Они раскачивались взад и вперёд при каждом крене судна, издавая звук, похожий на трение деревьев о крышу или стену. Где-то о стену громко и нерегулярно ударялся ботинок; и, хотя ночь на море была тихой, постоянно раздавался скрип досок и переборок, а под полом слышались какие-то жуткие звуки.  Здесь пахло плесенью и чем-то кислым, и при свете качающейся лампы я разглядел переборки, сплошь увешанные морскими сапогами, клеенчатой одеждой и всевозможным тряпьём — чистым и грязным вперемешку. Всё это раскачивалось взад и вперёд с шуршащим звуком, напоминавшим стук веток о стену дома или о крышу. Время от времени какой-нибудь сапог глухо ударялся о переборку. И хотя море было спокойным, балки и доски скрипели без умолку, а из-под настила доносились какие-то странные звуки. Спящие не обращали на это внимания. Их было восемь — две смены внизу, — и воздух был пропитан теплом и запахом их дыхания. и уши наполнились звуками их храпа, вздохов и полустонов — явными признаками того, что зверолюди отдыхают. Но спали ли они? Все ли они? Или они только что проснулись? Очевидно, это и было целью Вольфа Ларсена — найти людей, которые, казалось, спали, но на самом деле не спали или проснулись совсем недавно. И он подошёл к этому так, что мне вспомнилась история из «Декамерона» Боккаччо.  Всё это нисколько не мешало спящим. Их было восемь человек — две свободные от вахты смены, — и спертый воздух согревался их дыханием; слышались вздохи, храп, невнятное бормотание — звуки, сопровождавшие сон этих людей, спящих в своей берлоге. Но действительно ли все они спали? И давно ли? Вот что, по-видимому, интересовало Волка Ларсена. И чтобы разрешить свои сомнения, он прибегнул к приёму, напомнившему мне одну из новелл Боккаччо. Он снял морскую лампу с поворотной подставки и протянул её мне. Он начал с первых коек по правому борту. На верхней койке лежал Уфти-Уфти, канак и превосходный моряк, которого так прозвали товарищи. Он спал на спине и дышал так же спокойно, как женщина. Одна рука была под головой, другая лежала поверх одеяла. Вольф Ларсен приложил большой и указательный пальцы к запястью и стал считать пульс. В этот момент Канака очнулся. Он проснулся так же тихо, как и заснул. Тело его не двигалось. Двигались только глаза. Они широко раскрылись, большие и чёрные, и не мигая смотрели нам в лицо. Вольф Ларсен приложил палец к губам, призывая к тишине, и глаза снова закрылись. Ларсен вынул лампу из качающейся подставки и подал мне. Свой обход он начал с первой койки по правому борту. Наверху лежал канак [10], красивый матрос, которого товарищи называли Уфти-Уфти. Он спал на спине и дышал тихо, как женщина. Одну руку он положил под голову, другая лежала поверх одеяла. Волк Ларсен взял его за руку и начал считать пульс. Это разбудило матроса. Он проснулся так же спокойно, как и заснул, и даже не пошевелился. Он лишь широко раскрыл свои огромные чёрные глаза и, не мигая, уставился на нас. Волк Ларсен приложил палец к губам, призывая к молчанию, и глаза снова закрылись.  На нижней койке лежал Луис, толстый, разгорячённый и потный. Он спал без притворства и тяжело дышал. Пока Вольф Ларсен держал его за запястье, Луис беспокойно ёрзал, изгибаясь так, что на мгновение опирался на плечи и пятки. Его губы шевелились, и он произнёс загадочную фразу:  На нижней койке лежал Луис, толстый, разгорячённый. Он спал без притворства, тяжёлым сном. Когда Волк Ларсен взял его за руку, он беспокойно заёрзал и вдруг изогнулся так, что на какую-то секунду его тело опиралось только на плечи и пятки. Его губы зашевелились, и он произнёс следующую загадочную фразу: «Шиллинг стоит четвертака, но не зажигайте лампы ради грошей, иначе сборщики пошлин будут взимать с вас по шесть пенсов». — Четвертак — это шиллинг. Но смотри в оба, а то трактирщик мигом всучит тебе трёхпенсовую монету вместо твоих шести пенсов.  Затем он перевернулся на бок с тяжёлым всхлипывающим вздохом и сказал:  Затем он повернулся на бок и с тяжёлым вздохом произнёс:  «Шесть пенсов — это „теннер“, а шиллинг — „боб“, но что такое „пони“, я не знаю».  — Шесть пенсов — это «теннер», а шиллинг — «боб». А вот что такое «пони» [11] — я не знаю. Удовлетворившись тем, что канак и канакша спят честно, Вольф Ларсен перешёл к следующим двум койкам по правому борту, на которых, как мы увидели в свете морской лампы, лежали Лич и Джонсон. Убедившись, что Луис и канакша не притворяются спящими. Волк Ларсен подошёл к следующим двум койкам по правому борту, на которых, как мы увидели, осветив их лампой, лежали Лич и Джонсон. Когда Волк Ларсен наклонился к нижней койке, чтобы измерить пульс Джонсона, я, выпрямившись и держа лампу, увидел, как Лич осторожно приподнял голову и выглянул из-за края койки, чтобы посмотреть, что происходит. Должно быть, он разгадал уловку Вольфа Ларсена и понял, что его вот-вот разоблачат, потому что свет тут же погас в моей руке, и на баке воцарилась темнота. Должно быть, в тот же миг он прыгнул прямо на Вольфа Ларсена. Когда капитан наклонился над нижней койкой, чтобы пощупать пульс у Джонсона, я, стоя с лампой в руках, заметил, что Лич на верхней койке приподнял голову и осторожно посмотрел вниз. Должно быть, он разгадал хитрость Я увидел капитана и понял, что сейчас меня разоблачат, потому что лампа внезапно выпала у меня из рук, и кубрик погрузился во тьму. В ту же секунду Лич спрыгнул вниз, прямо на Волка Ларсена.
Сначала послышались звуки борьбы быка с волком. Я услышал яростный рёв Волка Ларсена и отчаянный, леденящий кровь рык Лича. Должно быть, Джонсон сразу же присоединился к нему, так что его жалкое и подобострастное поведение на палубе в последние несколько дней было не более чем спланированным обманом. Звуки, доносившиеся из темноты, напоминали схватку волка с быком. Ларсен взревел, как разъярённый зверь, и Лич тоже зарычал. От этих звуков кровь стыла в жилах. Должно быть, Джонсон сразу же вмешался в драку. Я понял, что его униженное поведение в последние дни было лишь хорошо продуманным притворством. Я был так напуган этой дракой в темноте, что прислонился к лестнице, дрожа и не в силах подняться. И меня охватила та старая тошнота, которая всегда возникает при виде физического насилия. В этот раз я ничего не видел, но слышал Я услышал звук ударов — глухой стук плоти о плоть. Затем послышался грохот сцепившихся тел, тяжёлое дыхание, короткие быстрые вздохи от внезапной боли. Эта схватка в темноте казалась такой ужасной, что я, дрожа всем телом, прислонился к трапу, не в силах сдвинуться с места. Я снова почувствовал знакомое сосущее ощущение под ложечкой, которое всегда возникало у меня при виде физического насилия. Правда, в тот момент я ничего не видел, но до меня доносились звуки ударов и глухой стук сталкивающихся тел. Койки трещали, было слышно тяжёлое дыхание и короткие возгласы боли. Должно быть, в заговоре с целью убийства капитана и его помощника участвовало больше людей, потому что по звукам я понял, что Лич и Джонсон быстро получили подкрепление в лице нескольких своих товарищей.  Должно быть, в покушении на жизнь капитана и его помощника участвовало несколько человек, потому что по усилившемуся шуму я понял, что Лич и Джонсон уже получили подкрепление от своих товарищей.  «Эй, кто-нибудь, дайте нож!» — кричал Лич.  — Эй, кто-нибудь, дайте нож! — кричал Лич.  «Бей его по голове! Выбей ему мозги!» — кричал Джонсон.
— Бей его по башке! Выбей ему мозги! — орал Джонсон.
Но после первого крика Волк Ларсен больше не издавал ни звука. Он молча и яростно боролся за свою жизнь. Он был сильно изранен. С самого начала он не мог встать на ноги, и, несмотря на всю его невероятную силу, я чувствовал, что надежды на него нет. Сила, с которой они боролись, произвела на меня неизгладимое впечатление: их натиск сбил меня с ног, и я получил сильные ушибы. Но в суматохе мне удалось заползти на пустую нижнюю койку и спрятаться. Но Волк Ларсен больше не издал ни звука. Он молча и яростно боролся за свою жизнь. Ему приходилось нелегко. Сбитый с ног, он не мог подняться, и мне казалось, что, несмотря на его чудовищную силу, положение его безнадёжно. Я получил весьма наглядное представление о ярости этой схватки, так как сам был сбит с ног сцепившимися телами и сильно ударился при падении. Однако в общей суматохе мне каким-то образом удалось заползти на одну из нижних коек и таким образом убраться с дороги.  «Все сюда! Мы его схватили! Мы его схватили!» — слышал я крики Лича.  — Все сюда! Мы его схватили. Попался! — слышал я крики Лича.  — Кого? — спрашивали те, кто на самом деле спал и проснулся от непонятного шума.  — Кого? — спрашивал кто-то, разбуженный шумом и не понимавший, что происходит.  «Это чёртов помощник!» — таков был хитрый ответ Лича, прозвучавший сдавленно.  — Кровопийца-помощник! — хитро ответил Лич, с трудом выговаривая слова.  Это было встречено радостными возгласами, и с тех пор на Волка Ларсена навалились семеро крепких мужчин. Луи, кажется, не принимал в этом участия. Носовая надстройка была похожа на разъярённый пчелиный улей, потревоженный каким-то мародёром. Его сообщение было встречено восторженными возгласами, и с этой минуты Волку Ларсену пришлось отбиваться от семерых дюжих матросов, наседавших на него. Луис, как я полагаю, не принимал участия в драке. Кубрик гудел, как потревоженный улей. «Эй, послушай! «Там, внизу!» — услышал я крик Латимера, который был слишком осторожен, чтобы спуститься в ад страсти, бушевавший под ним в темноте.  — Эй, вы, что там у вас? — донёсся с палубы крик Лэтимера. Он был слишком осторожен, чтобы спуститься в этот ад, где во мраке кипели страсти. «Кто-нибудь, дайте мне нож! О, кто-нибудь, дайте мне нож!» — умолял Лич в первый момент относительной тишины. «У кого есть нож? Дайте нож!» — снова услышал я голос Лича, когда шум на мгновение стих.  Количество нападавших привело их в замешательство. Они мешали друг другу, в то время как Вольф Ларсен, преследующий единственную цель, добивался своего. Он пробирался через зал к лестнице. Несмотря на полную темноту, я следил за его продвижением по звуку. Только великан мог сделать то, что сделал он, добравшись до подножия лестницы. Шаг за шагом, опираясь на силу своих рук, несмотря на то, что целая толпа людей пыталась повалить его и потащить вниз, он поднимался с пола, пока не встал во весь рост. А затем, шаг за шагом, опираясь на руки и ноги, он медленно поднимался по лестнице. Многочисленность нападавших сыграла им на руку. Они мешали друг другу, а у Волка Ларсена была только одна цель — проползти к трапу, — и он в В конце концов он добился своего. Несмотря на кромешную тьму, я следил за его передвижениями по звукам. И только такой силач, как он, мог сделать то, что сделал, когда всё же дополз до трапа. Цепляясь руками за ступеньки, он мало-помалу выпрямился во весь рост и начал взбираться наверх, несмотря на то, что целая толпа людей пыталась стащить его вниз. Я увидел его последним. Ибо Латимер, наконец-то сходив за фонарём, держал его так, чтобы свет падал на трап. Волк Ларсен был почти наверху, хотя я его не видел. Я видел только толпу людей, облепивших его. Они извивались, как огромный многоногий паук, и раскачивались взад-вперёд в такт качке. И всё же, шаг за шагом, с большими интервалами, толпа поднималась. В какой-то момент он зашатался и чуть не упал, но матросы снова взялись за поручни, и он продолжил подниматься. Конец этой сцены я не только услышал, но и увидел, потому что Лэтимер принёс фонарь и осветил им люк. Волк Ларсен — его едва можно было разглядеть под облепившими его матросами — почти добрался до верха трапа. Этот клубок переплетённых тел напоминал огромного многоногого паука и раскачивался взад и вперёд в такт ритмичной качке шхуны. И медленно, с большими остановками, вся эта копошащаяся масса тел неуклонно ползла вверх. Один раз она дрогнула, застыла на месте и чуть не покатилась вниз, но равновесие восстановилось, и она снова поползла по трапу.  «Кто это?» — крикнул Лэтимер.  — Что это такое? — крикнул Лэтимер.  В свете фонаря я увидел его озадаченное лицо, склонившееся над люком.  При свете фонаря я увидел его испуганное лицо, склонившееся над люком.  «Ларсен», — услышал я приглушенный голос из темноты.  — Это я, Ларсен, — донесся приглушенный голос.  Латимер протянул вниз свободную руку. Я увидел, как чья-то рука схватила его за запястье. Латимер потянул, и следующие пару шагов он сделал рывком. Затем другая рука Вольфа Ларсена потянулась вверх и вцепилась в край люка. Массивное тело оторвалось от лестницы, но люди продолжали цепляться за ускользающего врага. Они начали падать, ударяясь о острый край люка и отлетая от ног, которые теперь мощно били по воде. Последним упал Лич, рухнув спиной с верхней ступеньки трапа и ударившись головой и плечами о лежащих внизу товарищей. Волк Ларсен и фонарь исчезли, и мы остались в темноте. Лэтимер протянул руку. Снизу быстро высунулась рука Ларсена. Лэтимер схватил ее и потянул вверх, и следующие две ступеньки были преодолены быстро. Появилась другая рука Ларсена и ухватилась за комингс люка. Клубок тел оторвался от трапа, но матросы продолжали цепляться за ускользающего врага. Однако один за другим они начали скатываться вниз. Ларсен сбрасывал их, ударяя о край люка и пиная ногами. Последним был Лич: он свалился с самого верха вниз головой прямо на своих товарищей. Волк Ларсен и фонарь исчезли, и мы остались в темноте. 
ГЛАВА XV

ГЛАВА XV
  Раздались ругательства и стоны, когда люди, находившиеся у подножия лестницы, начали подниматься на ноги. Со стонами и ругательствами матросы стали подниматься на ноги. «Кто-нибудь, зажгите свет, у меня палец вывихнут», — сказал один из матросов, Парсонс, смуглый угрюмый мужчина, рулевой в лодке Стэндиша, в которой Харрисон был гребцом.  — Зажгите лампу, я вывихнул большой палец, — крикнул Парсонс, смуглый угрюмый парень, рулевой шлюпки Стэндиша, в которой Гаррисон был гребцом.  — Ты найдёшь её, пошарив под койкой, — сказал Лич, присаживаясь на край койки, на которой я спрятался.  — Лампа где-то здесь, на полу, — сказал Лич, опускаясь на край койки, на которой притаился я.  Послышалось возню и чирканье спичек, и морская лампа вспыхнула тусклым дымным светом, в котором босоногие мужчины обрабатывали свои синяки и раны. Уфти-Уфти схватил Парсонса за большой палец, с силой вытащил его и вставил на место. В то же время я заметил, что костяшки пальцев Канаки были разбиты до самой кости. Он показал их, ухмыльнувшись и обнажив красивые белые зубы, и объяснил, что раны он получил, ударив Волка Ларсена в пасть. Послышался шорох, чиркнула спичка, затем тускло вспыхнула коптящая лампа, и при ее неверном свете босоногие матросы принялись осматривать свои ушибы и раны. Уфти-Уфти схватил Парсонса за палец, сильно дёрнул и вправил сустав. В то же время я заметил, что у самого канака суставы пальцев разбиты в кровь. Он показывал их всем, скаля свои великолепные белые зубы, и хвастался, что свернул скулу Волку Ларсену. «Так это был ты, да, ты, чернокожий нищий?» — воинственно потребовал Келли, американец ирландского происхождения, портовый грузчик, впервые вышедший в море и работавший на Керфута.  — Так это ты, чёртово пугало, постарался? — воинственно воскликнул Келли, американец ирландского происхождения, бывший грузчик, впервые вышедший в море и служивший гребцом у Керфута. Произнося эти слова, он выплюнул полный рот крови и зубов и приблизил своё свирепое лицо к Уфти-Уфти. Канак отпрыгнул назад к своей койке, чтобы тут же вернуться, размахивая длинным ножом. Он выплюнул выбитые зубы и с искажённым от бешенства лицом двинулся на Уфти-Уфти. Канак отскочил к своей койке и выхватил длинный нож.
«Да ладно, иди ложись, ты меня утомляешь», — вмешался Лич. Несмотря на свою молодость и неопытность, он явно был главным на баке. — Гван, ты, Келли. Оставь Уфти в покое. Как, чёрт возьми, он узнал тебя в темноте? — А, брось, надоел! — вмешался Лич. Очевидно, несмотря на свою молодость и неопытность, он был главным в кубрике. — Уходи, Келли, оставь Уфти в покое. Как, чёрт возьми, он мог узнать тебя в темноте?  Келли что-то пробормотал и замолчал, а Канака благодарно улыбнулся, обнажив свои белые зубы. Он был красивым мужчиной, с почти женственными плавными линиями фигуры, а в его больших глазах читались мягкость и мечтательность, которые, казалось, противоречили его заслуженной репутации борца и воина. Келли неохотно подчинился, а Уфти-Уфти благодарно сверкнул своими белыми зубами. Он был красив. В линиях его фигуры было что-то женственное Его лицо было мягким, а большие глаза смотрели мечтательно, что странным образом противоречило его репутации драчуна и забияки.  «Как ему удалось уйти?» — спросил Джонсон.  — Как ему удалось уйти? — спросил Джонсон.  Он сидел на краю своей койки, и вся его поза выражала крайнее уныние и безысходность. Он всё ещё тяжело дышал после пробежки. В ходе борьбы с него сорвали рубашку, и кровь из раны на щеке стекала по обнажённой груди, оставляя красный след на белом бедре и капая на пол. Всё ещё тяжело дыша, он сидел на краю своей койки; вся его фигура выражала крайнее разочарование и уныние. Во время борьбы с него сорвали рубашку; кровь из раны на щеке капала на обнажённую грудь и красной струйкой стекала на пол.  «Потому что он дьявол, как я уже говорил вам», — таков был ответ Лича. Он вскочил на ноги и разрыдался от разочарования. — Удалось, потому что он дьявол. Я же говорил вам, — отозвался Лич, вскакивая с койки; в его глазах блеснули слёзы отчаяния. — И ни у кого из вас вовремя не оказалось ножа! — простонал он.  «И ни у кого из вас нет ножа!» — повторял он как заведённый.  Но никто его не слушал; в матросах уже проснулся страх перед ожидающим их наказанием.  Но остальные матросы очень боялись последствий и не обращали на него внимания.  — А как он узнает, кто с ним дрался? — спросил Келли и, свирепо оглядевшись по сторонам, добавил: — Если, конечно, никто не донесёт.  «Как он узнает, кто есть кто?» — спросил Келли и, продолжая говорить, бросил вокруг себя убийственный взгляд. — «Если только кто-то из нас не облажается». — Да стоит ему только взглянуть на нас... — пробормотал Парсонс. — Взглянет хоть на тебя, и все! — Он узнает, как только увидит нас, — ответил Парсонс. «Одного взгляда на тебя будет достаточно». — Скажи ему, что палуба вздыбилась и дала тебе по зубам, — усмехнулся Луис. «Скажи ему, что палуба вздыбилась и выбила тебе зубы», — ухмыльнулся Луис. Он был единственным, кто не встал с койки, и он ликовал, потому что на нём не было синяков, которые могли бы выдать его участие  в ночных событиях. «Вот погодите, завтра он увидит ваши рожи, вся шайка», — усмехнулся он. Он один не слезал с койки во время драки и радовался, что у него нет ни ран, ни синяков — никаких следов ночного побоища. — Ну и достанется вам завтра, когда Волк увидит ваши рожи! — хмыкнул он. «Мы скажем, что думали, что это приятель», — сказал один из них.  — Ну и влетит вам завтра, когда Волк увидит ваши рожи! — хмыкнул он. А другой сказал: «Я знаю, что скажу: я услышал шум, вскочил с койки, получил хорошую затрещину за свои старания и сам поплыл». Не мог разглядеть, кто или что это было в темноте, и просто ударил наугад». А другой добавил: «А я скажу, что услышал шум, вскочил с койки и тут же получил по морде за любопытство. Ну и, понятное дело, не остался в долгу. А кто там был — я так и не разобрал в этой темноте.»
«И, конечно же, ты ударил меня», — поддержал Келли, и на мгновение его лицо просветлело.  — И дал мне в зубы! — добавил Келли и даже просиял на мгновение. Лич и Джонсон не принимали участия в обсуждении, и было ясно, что было видно, что товарищи смотрят на них как на людей, для которых худшее уже неизбежно, как на тех, кто потерял надежду и уже мёртв. Лич какое-то время терпел их страхи и упрёки. Затем он взорвался:  Лич и Джонсон не принимали участия в этом разговоре, и было ясно, что товарищи смотрят на них как на обречённых. Лич какое-то время молчал, но наконец его прорвало.  «Вы меня утомляете! Вы все просто кучка трусов!» Если бы ты меньше болтала и больше делала руками, он бы уже с тобой разделался. Почему никто из вас, хоть кто-нибудь из вас, не принес мне нож, когда я позвала на помощь? Меня от вас тошнит! Стоите и болтаете, как будто он вас убьет, когда доберется до вас! Ты же прекрасно знаешь, что он этого не сделает. Не может себе этого позволить. Здесь нет ни капитанов, ни бездельников, и он хочет, чтобы ты занимался своим делом, и хочет он этого очень сильно. Кто будет тянуть канат, управлять судном или ходить под парусом, если он тебя потеряет? Нам с Джонсоном придётся ответить за это. А теперь ложитесь на свои койки и закройте рты; я хочу немного поспать. — Тошно слушать этих слюнтяев. Если бы вы поменьше болтали и побольше работали руками, ему бы уже пришёл конец. Почему никто из вас не дал мне нож, когда я просил? Чёрт бы вас побрал! И чего вы нюни распустили — убьёт он вас, что ли? Сами знаете, что не убьёт. Он не может себе этого позволить. Здесь нет корабельных агентов, которые могли бы найти других бродяг на ваше место. Кто без вас будет грести, управлять шлюпками и работать на его чёртовой шхуне? А теперь нам с Джонсоном придётся за всё расплачиваться. Ну, залезайте на койки и заткнитесь. Я хочу спать.
— Всё в порядке, всё в порядке, — заговорил Парсонс. — Может, он и не причинит нам вреда, но помяните моё слово, с этого момента на корабле будет холодно, как в леднике.
— Что верно, то верно! — отозвался Парсонс. — Убить он нас, пожалуй, не убьёт. Но и житья нам теперь на этой шхуне не будет! Все это время я с тревогой думал о своем незавидном положении. Что будет со мной, когда эти люди обнаружат мое присутствие? Я никогда не смогу вырваться отсюда, как это сделал Волк Ларсен. И в этот момент Латимер крикнул вниз: Что произойдёт, когда они заметят меня? Мне-то не пробиться наверх, как Волку Ларсену. И в эту минуту Лэтимер крикнул с палубы:  "Hump! Старик зовет тебя!"  -- ХэмпКапитан зовет!  "Его здесь нет!" - Крикнул в ответ Парсонс.  -- Его здесь нет! -- отозвался Парсонс.  "Да, это он", - сказал я, соскальзывая с койки и изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и смело.  — Нет, я здесь! — крикнул я, спрыгивая с койки и стараясь придать своему голосу твёрдость. Моряки в ужасе посмотрели на меня. На их лицах читался страх и та дьявольщина, которая рождается из страха. Матросы ошеломлённо уставились на меня. Я читал на их лицах страх. Страх и злобу, порождаемую страхом. «Я иду!» — крикнул я Латимеру.  — Иду! — крикнул я Лэтимеру.  — Нет, не идёшь! — закричал Келли, вставая между мной и трапом и сжимая правую руку в кулак. — Ах ты, подлый трус! Я тебе рот заткну! — Нет, врешь! — заорал Келли, вставая между мной и трапом и пытаясь схватить меня за горло. — Ах ты, мерзкая тварь! Я тебе глотку заткну!  — Отпусти его, — приказал Лич.  — Отпусти его! — приказал Лич.  «Да ни за что на свете», — последовал сердитый ответ.  — Черта с два! — последовал сердитый ответ.  Лич даже не пошевелился, сидя на краю койки. — Отпусти его, я сказал, — повторил он, но на этот раз его голос звучал резко и жёстко.  Лич, сидевший на краю койки, даже не пошевелился. — Отпусти его, говорю! — повторил он, но на этот раз его голос звучал решительно и жёстко.  Ирландец заколебался. Я хотел пройти мимо него, но он отступил в сторону. Добравшись до лестницы, я повернулся к кругу жестоких и злобных лиц, уставившихся на меня из полумрака. Внезапное и глубокое сочувствие нахлынуло на меня. Я вспомнил, как кокни выражался об этом. Как, должно быть, Бог ненавидел их, что их подвергали таким пыткам!  Ирландец колебался. Я шагнул к нему, и он отступил в сторону. Дойдя до трапа, я обернулся и обвёл взглядом круг свирепых и озлобленных лиц, смотревших на меня из полумрака. Внезапно во мне проснулось глубокое сочувствие. Я вспомнил слова кока. Как же бог должен их ненавидеть, если обрекает на такие муки!
«Я ничего не видел и не слышал, поверьте мне», — тихо сказал я.  -- Будьте покойны, я ничего не видел и не слышал, -- негромко произнес я.  "I tell yer, he's all right," I could hear Leach saying as I went up the ladder. "He don't like the old man no more nor you or me."  -- Говорю вам, он не выдаст, -- услышал я, поднимаясь по трапу, голос Лича. -- Он любит капитана не больше, чем мы с вами.  Я нашёл Волка Ларсена в каюте. Он был раздет и весь в крови, но ждал меня. Он поприветствовал меня одной из своих причудливых улыбок. Я нашёл Волка Ларсена в его каюте. Обнажённый, весь в крови, он ждал меня и поприветствовал обычной ироничной усмешкой:  «Ну что ж, приступайте к работе, доктор. В этом рейсе благоприятные условия для обширной практики». Я не знаю, каким был бы «Призрак» без вас, и если бы я только мог испытывать столь благородные чувства, я бы сказал, что его хозяин вам глубоко признателен. — Приступайте к работе, доктор. По-видимому, в этом плавании вам предстоит много практиковаться. Не знаю, как бы «Призрак» обошёлся без вас. Будь я способен на столь благородные чувства, я бы сказал, что его хозяин вам глубоко признателен.  Я знал, где находится простой аптечный сундучок, который был у Призрака, и пока я грел воду на печке в каюте и готовил всё необходимое для перевязки его ран, он ходил вокруг, смеялся, болтал и оценивающим взглядом рассматривал свои раны. Я никогда раньше не видел его раздетым, и от вида его тела у меня перехватило дыхание. Я никогда не был слабаком, превозносящим плоть, — вовсе нет; но во мне достаточно от художника, чтобы ценить её чудо.  Я уже хорошо изучил нашу скромную судовую аптечку и, пока на печке кипятилась вода, стал готовить всё необходимое для перевязки. Ларсен тем временем, смеясь и болтая, расхаживал по каюте и хладнокровно рассматривал свои раны. Я впервые увидел его обнажённым и был поражён. Культ тела никогда не был моей слабостью, но я всё же обладал достаточным художественным чутьём, чтобы оценить великолепие этого тела.  Должен признаться, что я был очарован идеальными линиями фигуры Вольфа Ларсена и тем, что я могу назвать его ужасной красотой. Я заметил людей на баке. Несмотря на то, что некоторые из них были очень мускулистыми, со всеми ними было что-то не так: недостаточное развитие здесь, чрезмерное развитие там, изгиб или искривление, нарушающее симметрию, слишком короткие или слишком длинные ноги, слишком много выступающих сухожилий или костей или слишком мало. Офти — Офти был единственным, чьи черты были хоть сколько-нибудь приятными, и в той мере, в какой они были приятными, в той мере они были женственными.  Должен признаться, я был очарован совершенством этих линий, этой, я бы сказал, свирепой красотой. Я видел матросов на баке. Многие из них поражали своими могучими мускулами, но у всех был какой-нибудь недостаток: одна часть тела была слишком сильно развита, другая — слишком слабо, или же какое-нибудь искривление нарушало симметрию: у одних были слишком длинные ноги, у других — слишком короткие; одних портила излишняя жилистость. Других — худоба. Только Уфти-Уфти отличался безупречным телосложением, но в его красоте было что-то женственное. А вот Вольф Ларсен был настоящим мужчиной, мужественным и почти божественным в своём совершенстве. Когда он двигался или поднимал руки, его огромные мускулы подрагивали и двигались под атласной кожей. Я забыл сказать, что бронзовым было только его лицо. Его тело, благодаря скандинавским корням, было светлым, как у самой прекрасной женщины. Я помню, как он поднял руку, чтобы пощупать рану на голове, и как я смотрел на бицепс, который двигался, словно живое существо, под белой оболочкой. Именно этот бицепс однажды чуть не лишил меня жизни, и я видел, как он наносил столько смертельных ударов. Я не мог отвести от него глаз. Я стоял неподвижно, а рулон антисептической ваты в моей руке разматывался и падал на пол. Но Волк Ларсен был воплощением мужественности и сложен почти как бог. Когда он ходил или поднимал руки, мощные мускулы напрягались и играли под атласной кожей. Я забыл сказать, что бронзовым загаром были покрыты только его лицо и шея. Кожа у него была белая, как у женщины, и это напомнило мне о его скандинавском происхождении. Когда он поднял руку, чтобы пощупать рану на голове, под белой тканью, словно живые, заходили бицепсы. Эти самые бицепсы на моих глазах наносили столько страшных ударов и не так давно чуть не отправили меня на тот свет. Я не мог отвести от Ларсена глаз и стоял как вкопанный. Бинт выпал у меня из рук и, разматываясь, покатился по полу. Он заметил меня, и я понял, что пялюсь на него. Капитан заметил, что я смотрю на него. «Бог создал тебя прекрасным», — сказал я.  -- Бог хорошо слепил вас, -- сказал я.  "Did he?" он ответил. - Я сам часто так думал и задавался вопросом, почему.  -- Вы находите? -- отозвался он. -- Я сам так считаю и часто думаю, к чему это?  - Цель... - начал я.  -- Предназначение... -- начал было я.  "Utility," he interrupted. "Это тело было создано для использования. Эти мышцы созданы для того, чтобы сжимать, разрывать и уничтожать живые существа, которые встают между мной и жизнью. Но задумывались ли вы о других живых существах? У них тоже есть мышцы, одни и другие, созданные для того, чтобы сжимать, разрывать и уничтожать; и когда они встают между мной и жизнью, я сжимаю их сильнее, разрываю сильнее, уничтожаю сильнее. Цель этого не объясняет. Полезность — это... — Приспособленность! — перебил он меня. — Всё в этом теле приспособлено для дела. Эти мускулы созданы для того, чтобы хватать и рвать, уничтожать всё живое, что встанет у меня на пути. Но подумали ли вы о других живых существах? У них ведь тоже есть мускулы, предназначенные для того, чтобы хватать, рвать, уничтожать. И когда они встают у меня на пути, я хватаю лучше их, рву лучше, уничтожаю лучше. В чём же здесь предназначение? Приспособленность — и больше ничего. «Это некрасиво», — возразил я.  -- Это некрасиво, -- возразил я.  "Life isn't, you mean," he smiled. - И все же ты говоришь, что я выздоровел. Ты видишь это?"  -- Вы хотите сказать, что жизнь некрасива? -- улыбнулся он. -- Однако вы говорите, что я неплохо сложен. А теперь поглядите.  Он уперся ногами в пол, прижимая пальцы ног к полу каюты, как будто цепляясь за что-то. Под кожей извивались и перекатывались узлы, бугры и складки мышц. Он широко расставил ноги, словно приросли к полу, вцепившись в него пальцами, как когтями. Под кожей забегали узлы, клубки и бугры мышц.
— Пощупайте их, — скомандовал он.
— Пощупайте! — приказал он.  Они были твёрдыми, как железо. И я заметил, что всё его тело неосознанно сжалось, напряглось и насторожилось; что мышцы на бёдрах, спине и плечах мягко перекатывались и напрягались; что руки были слегка приподняты, мышцы на них сокращались, а пальцы скрючивались, пока кисти не стали похожи на когти; и что даже выражение его глаз изменилось, в них появились настороженность, расчётливость и свет, который может быть только светом битвы.  Мускулы были крепкими, как сталь, и я заметил, что всё его тело подобралось и напряглось. Мускулы мягко округлились на бёдрах, спине, вдоль плеч. Он слегка приподнял руки, мышцы сократились, пальцы согнулись, напоминая когти. Даже выражение его глаз изменилось — в них появились настороженность, расчётливость и хищный огонёк.
«Стабильность, равновесие», — сказал он, мгновенно расслабившись и вернувшись в исходное положение. «Ноги, которыми я цепляюсь за землю, ноги, на которых я стою и которые помогают мне выстоять, в то время как руками, зубами и ногтями я борюсь за то, чтобы убивать и чтобы меня не убили. Цель? Полезность — более подходящее слово». — Устойчивость, равновесие, — сказал он и, мгновенно расслабив мышцы, принял более спокойную позу. — Ноги для того, чтобы упираться ими в землю, а руки, зубы и ногти — чтобы бороться и убивать, стараясь при этом не быть убитым. Предназначение? Приспособленность — самое верное слово. Я не стал спорить. Я увидел механизм первобытного боевого зверя, и это произвело на меня такое же сильное впечатление, как если бы я увидел двигатели огромного линкора или трансатлантического лайнера.  Я не спорил. Передо мной был организм хищника, первобытного хищника, и это произвело на меня такое же сильное впечатление, как если бы я увидел механизмы огромного броненосца или трансатлантического парохода. Учитывая ожесточённую борьбу на баке, я был удивлён тем, насколько поверхностными были его раны, и горжусь тем, что ловко их перевязал. За исключением нескольких глубоких ран, остальные представляли собой лишь сильные ушибы и рваные раны. От удара, который он получил перед тем, как упасть за борт, его кожа на голове была рассечена на несколько сантиметров. Под его руководством я очистил рану и зашил её, предварительно обрив края. Затем он показал мне сильно рваную рану на икре, которая выглядела так, будто её искусал бульдог. 

===

...

 Читать  дальше  ...   

***

***

Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt

***

***

***