***
***
В своих бессистемных чтениях он ни разу не наткнулся на «Рубайят», и для него это было как великая находка. Я многое помнил, возможно, две трети четверостиший, и мне без труда удалось восстановить остальное. Мы часами обсуждали отдельные строфы, и я заметил, что он находит в них сожаление и протест, которые я, хоть убей, не мог в себе обнаружить. Возможно, я декламировал с присущей мне радостной интонацией, потому что у него была хорошая память, и при повторном прочтении, а зачастую и при первом, он добавлял собственное четверостишие — он декламировал те же строки, вкладывая в них беспокойство и страстный протест, которые были почти убедительными. В своем бессистемном чтении Ларсен не наткнулся на «Рубайят», и теперь это было для него драгоценной находкой. Большую часть стихов я знал наизусть и без труда вспоминал остальные. Мы часами обсуждали отдельные четверостишия, и он находил в них проявления скорбного и мятежного духа, которых я сам совершенно не улавливал. Возможно, я придавал своей декламации несвойственную этим стихам жизнерадостность, а он, обладая прекрасной памятью и запоминая многие строфы с первого прочтения, вкладывал в них страстность и тревогу, которые убеждали слушателя. I was interested as to which quatrain he would like best, and was not surprised when he hit upon the one born of an instant's irritability, and quite at variance with the Persian's complacent philosophy and genial code of life: Меня интересовало, какое четверостишие понравится ему больше других, и я не был удивлен, когда он остановил свой выбор на том, где отразилось случайное раздражение поэта, шедшее вразрез с его спокойной философией и благодушным взглядом на жизнь: "What, without asking, hither hurried WHENCE? И, не спросив, КУДА поспешил прочь! О, сколько кубков этого запретного вина должно утопить память об этой наглости!
Влетел вопрос: «Зачем ты на свете?» За ним другой: «К чему твои мечты?» О, дайте мне запретного вина — Забыть назойливость их суеты!
«Отлично!» — воскликнул Вольф Ларсен. «Отлично! Вот в чём суть. Наглость!» Он не мог подобрать слова лучше. — Замечательно! — воскликнул Волк Ларсен. — Замечательно! Этим всё сказано. НазойливостьОн не мог подобрать слова лучше.
Напрасно я возражал и отрицал. Он засыпал меня, завалил аргументами. Напрасно я отрицал и протестовал. Он подавил меня своими аргументами. «Такова природа жизни. Жизнь, зная, что ей предстоит перестать существовать, всегда будет бунтовать. Она ничего не может с этим поделать. Проповедник считал жизнь и её проявления тщеславием и досадой, злом; но смерть, то есть прекращение возможности быть тщеславным и досадовать, он считал ещё более злым явлением». В каждой главе его тревожит одно и то же событие, которое происходит со всеми. Так было с Омаром, так было со мной, так было с тобой, даже с тобой, потому что ты воспротивился смерти, когда Куки наточил для тебя нож. Ты боялся умереть; жизнь, которая была в тебе, которая составляла тебя, которая была больше тебя, не хотела умирать. Ты говорил об инстинкте бессмертия. Я говорю об инстинкте жизни, который заключается в том, чтобы жить, и который, когда смерть нависает над тобой, берёт верх над так называемым инстинктом бессмертия. Он взял верх над тобой (ты не можешь этого отрицать), потому что сумасшедший повар-кокни заточил нож. Жизнь по своей природе не может быть иной. Жизнь, предчувствуя свой конец, всегда восстаёт. Иначе и быть не может. Библейский мудрец пришёл к выводу, что жизнь и житейские дела — суета сует, сплошное зло. Но смерть, прекращение суеты, он считал ещё большим злом. От стиха к стиху он скорбит, оплакивает участь, которая одинаково постигает всех. Так же смотрит на это и Омар Хайям, и я, и вы, даже вы — ведь вы восстали против смерти, когда кок начал точить на вас нож. Вы боялись умереть. Жизнь внутри вас, которая составляет вас и которая больше вас, не желала умирать. Вы толковали мне об инстинкте бессмертия. А я говорю об инстинкте жизни, которая хочет жить, и, когда ей грозит смерть, инстинкт жизни побеждает то, что вы называете инстинктом бессмертия. Он победил и в вас — вы не станете этого отрицать, — победил, когда какой-то сумасшедший кок стал точить на вас нож.
Вы его теперь боитесь. Вы меня боитесь. Вы не можете этого отрицать. Если я схвачу тебя за горло вот так, — он схватил меня за горло, и я перестал дышать, — и начну выжимать из тебя жизнь вот так, то твой инстинкт бессмертия угаснет, а инстинкт жизни, то есть стремление к жизни, проснётся, и ты будешь бороться за своё спасение. А? Я вижу страх смерти в твоих глазах. Ты размахиваешь руками. Ты напрягаешь все свои жалкие силы, чтобы бороться за жизнь. Твоя рука сжимает мою, и это так легко, словно там сидит бабочка. Твоя грудь вздымается, язык высунут, кожа темнеет, глаза застилает пелена. «Жить! Жить! Жить!» — плачешь ты; и ты плачешь, чтобы жить здесь и сейчас, а не в загробной жизни. Ты сомневаешься в своём бессмертии, да? Ха! ха! Ты в этом не уверен. Ты не рискнёшь. Ты уверен только в этой жизни. Ах, становится всё темнее и темнее. Это тьма смерти, прекращение бытия, прекращение чувств, прекращение движения, которое сгущается вокруг тебя, нисходит на тебя, поднимается вокруг тебя. Твои глаза застывают. Они стекленеют. Мой голос звучит слабо и далеко. Ты не видишь моего лица. И все еще сопротивляешься в моих объятиях. Ты брыкаешься ногами. Твое тело скручивается в узлы, как у змеи. Твоя грудь вздымается и напрягается. Жить! Жить! To live - " Вы и теперь боитесь кока. И этого вы тоже не станете отрицать. Если я схвачу вас за горло, вот так, -- рука его внезапно сжала мне горло, и — дыхание моё прервалось, — и я начну выжимать из тебя жизнь, вот так, вот так! — и твой инстинкт бессмертия съёжится, а инстинкт жизни вспыхнет, и ты будешь бороться, чтобы спастись. Ну что ж, я читаю страх смерти в твоих глазах. Ты бьёшь руками по воздуху. В борьбе за жизнь ты напрягаешь все свои жалкие силы. Ты вцепился в мою руку, а для меня это всё равно что на неё села бабочка. Ваша грудь судорожно вздымается, язык высунулся наружу, лицо побагровело, глаза мутнеют... "Жить! ЖитьЖить!" -- вопите вы. И вы хотите жить здесь и сейчас" а не потом. Теперь вы уже сомневаетесь в своем бессмертии? Вот как! Вы уже не уверены в нем. Вы не хотите рисковать. Только эта жизнь, в которой вы уверены, реальна. А в глазах у вас все темнеет и темнеет. Это мрак смерти, прекращение бытия, ощущений, дыхания. Он сгущается вокруг, надвигается на тебя, вырастает стеной. Твои глаза застыли, остекленели. Мой голос доносится до тебя слабо, словно издалека. Ты не видишь моего лица. И всё же ты барахтаешься в моей руке. Ты брыкаешься. Извиваешься ужом. Твоя грудь содрогается, ты задыхаешься. Жить! ЖитьЖить!.. Больше я ничего не слышал. Сознание померкло во тьме, которую он так красочно описал, а когда я пришёл в себя, то лежал на полу, а он курил сигару и задумчиво смотрел на меня всё тем же знакомым любопытным взглядом. Больше я ничего не слышал. Сознание вытеснил мрак, который он так живо описал. Очнулся я на полу. Ларсен курил сигару, задумчиво глядя на меня всё тем же знакомым мне любопытным взглядом. "Ну, я тебя убедил?" - требовательно спросил он. "Вот, выпей это. Я хочу задать тебе несколько вопросов". -- Ну что, убедил я вас? -- спросил он. -- Нате, выпейте вот это. Я хочу спросить вас кое о чем. Я отрицательно покрутил головой по полу. Я отрицательно помотал головой, не поднимая ее с пола. «Ваши аргументы слишком... э-э... убедительны», — сумел выдавить я, превозмогая боль в горле. — Ваши доводы слишком... сильны, — с трудом пробормотал я, потому что мне было больно говорить. — Через полчаса ты будешь в порядке, — заверил он меня. — И я обещаю, что больше не буду прибегать к физическим демонстрациям. А теперь вставай. Вы можете сесть на стул. — Через полчаса всё пройдёт, — успокоил он меня. — Обещаю впредь воздерживаться от практических экспериментов. А теперь вставайте. Садитесь на стул.
И, поскольку я был игрушкой в руках этого чудовища, разговор об Омаре Хайяме и Экклезиасте возобновился. И мы просидели за ним до глубокой ночи.
И поскольку я был игрушкой в руках этого чудовища, разговор об Омаре Хайяме и Экклезиасте возобновился, и мы просидели за ним до глубокой ночи.
ГЛАВА XII
ГЛАВА XII
Последние двадцать четыре часа стали свидетелями карнавала жестокости. От каюты до полубака она распространялась, как зараза. Я даже не знаю, с чего начать. На самом деле причиной всему был Вольф Ларсен. Отношения между матросами, и без того натянутые из-за вражды, ссор и обид, были в состоянии неустойчивого равновесия, и злые страсти вспыхивали, как трава в прерии. Целые сутки на шхуне царила какая-то вакханалия зверства; она вспыхнула сразу от кают-компании до бака, словно эпидемия. Не знаю, с чего и начать. Настоящим виновником всего был Волк Ларсен. Отношения между людьми, напряжённые, наполненные враждой, перемежавшиеся непрекращающимися стычками и ссорами, находились в состоянии неустойчивого равновесия, и злые страсти вспыхнули пламенем, как трава в прериях. Томас Магридж — подхалим, шпион, доносчик. Он пытается выслужиться и вернуть расположение капитана, донося на матросов. Я знаю, что именно он передал часть поспешного разговора Джонсона с Вольфом Ларсеном. Джонсон, похоже, купил костюм из варенки в матросском сундуке и обнаружил, что качество у неё гораздо хуже. И он не замедлил сообщить об этом. Матросский сундук — это своего рода миниатюрный галантерейный магазин, который есть на всех китобойных шхунах и в котором хранятся товары, необходимые морякам. Всё, что покупает моряк, он берёт из своего последующего заработка на тюленьих промыслах. Как и охотники, гребцы и рулевые, они получают не зарплату, а «плату» — определённую сумму за каждую шкуру, добытую на их судне. Томас Мэгридж — проныра, шпион, доносчик. Он пытался снова втереться в доверие к капитану, донося на матросов. Я уверен, что это он передал капитану неосторожные слова Джонсона. Тот купил в корабельной лавке клеенчатую робу. Роба оказалась никуда не годной, и Джонсон не скрывал своего недовольства. Корабельные лавки есть на всех промысловых шхунах — в них матросы могут купить то, что им нужно в плавании. Стоимость купленного в лавке впоследствии вычитается из заработка на промыслах, поскольку гребцы и рулевые, наравне с охотниками, получают вместо жалованья определённую долю дохода — в зависимости от количества шкур, добытых той или иной шлюпкой. Но о том, что Джонсон ворчал из-за миски с похлёбкой, я ничего не знал, так что то, чему я стал свидетелем, повергло меня в шок. Я только что закончил подметать каюту, и Вольф Ларсен втянул меня в дискуссию о Гамлете, его любимом шекспировском персонаже, когда Йохансен спустился по трапу в сопровождении Джонсона. Последний снял фуражку, как того требовал морской обычай, и почтительно встал в центре каюты, тяжело и беспокойно покачиваясь в такт кренам шхуны и глядя на капитана. Я не слышал, как Джонсон ворчал по поводу своей неудачной покупки, и все последующее стало для меня полной неожиданностью. Я только что кончил подметать пол в кают-компании и был вовлечён Волком Ларсеном в разговор о Гамлете, его любимом шекспировском герое, как вдруг по трапу спустился Иогансен в сопровождении Джонсона. Последний, по морскому обычаю, снял шапку и скромно остановился посреди каюты, покачиваясь в такт качке судна и глядя капитану в лицо. «Закрой двери и опусти штору», — сказал мне Волк Ларсен. — Закрой дверь на задвижку, — сказал мне Волк Ларсен. Повинуясь его приказу, я заметил тревогу в глазах Джонсона, но мне и в голову не пришло, что могло её вызвать. Я не догадывался, что произойдёт, пока это не случилось, но он с самого начала знал, что будет дальше, и смело ждал этого. И в его поступке я нашёл полное опровержение всего материализма Вольфа Ларсена. Моряком Джонсоном двигали идея, принцип, истина и искренность. Он был прав, он знал, что прав, и он ничего не боялся. Он был готов умереть за правое дело, если потребуется, он был верен себе, искренен душой. И в этом была запечатлена победа духа над плотью, неукротимость и нравственное величие души, которая не знает границ и возвышается над временем, пространством и материей с уверенностью и непобедимостью, рождёнными лишь вечностью и бессмертием. Выполняя приказ, я заметил тревогу в глазах Джонсона, но не понял, в чём дело. Мне и в голову ничего не приходило, пока всё это не разыгралось у меня на глазах. Джонсон же, по-видимому, знал, что ему Он знал, что его ждёт, и покорно ждал своей участи. В том, как он держался, я вижу полное опровержение грубого материализма Волка Ларсена. Матроса Джонсона вдохновляла идея, принцип, убеждённость в своей правоте. Он был прав, он знал, что прав, и не боялся. Он был готов умереть за истину, но остался бы верен себе и ни на минуту не дрогнул бы. Здесь воплотились победа духа над плотью, неустрашимость и нравственное величие души, которая не знает преград и в своем бессмертии уверенно и непобедимо возвышается над временем, пространством и материей. Но вернемся. Я заметил тревожный блеск в глазах Джонсона, но принял его за природную застенчивость и смущение. Помощник капитана Йохансен стоял в нескольких футах от него, а в трёх ярдах перед ним на одном из вращающихся кресел сидел Вольф Ларсен. После того как я закрыл двери и задвинул засов, повисла ощутимая пауза, которая, должно быть, длилась целую минуту. Её нарушил Вольф Ларсен. Однако вернёмся к рассказу. Я заметил тревогу в глазах Джонсона, но принял её за врождённую робость и смущение. Помощник Иогансен стоял сбоку в нескольких шагах от матроса, а прямо перед Джонсоном, ярдах в трёх, на вращающемся стуле для кают-компании восседал сам Волк Ларсен. Когда я запер дверь, наступила тишина, которая длилась целую минуту. Её нарушил Волк Ларсен. — Йонсон, — начал он. — Ионсон, — начал он. — Меня зовут Джонсон, сэр, — смело поправил матрос. -- Меня зовут Джонсон, сэр, -- смело поправил матрос. - Что ж, Джонсон, черт бы тебя побрал! Ты догадываешься, почему я послал за тобой? -- Ладно. Пусть будет Джонсон, черт побериТы знаешь, зачем я тебя позвал? "И да, и нет, сэр", - последовал медленный ответ. "Моя работа выполнена хорошо. Помощник капитана знает это, и вы знаете это, сэр. Так что никаких претензий быть не может. — И да, и нет, сэр, — последовал неторопливый ответ. — Я исправно выполняю свою работу. Помощник это знает, да и вы знаете, сэр. Здесь не на что жаловаться.
— И это всё? — спросил Волк Ларсен тихим, низким и вкрадчивым голосом.
— И это всё? — спросил Волк Ларсен негромко и вкрадчиво. "Я знаю, ты имеешь на меня зуб", - продолжил Джонсон со своей неизменной и тяжеловесной медлительностью. "Я тебе не нравлюсь. Ты — ты — — Я знаю, что ты что-то имеешь против меня, — с той же тяжеловесной медлительностью продолжал Джонсон. — Я тебе не нравлюсь. Ты... ты... — Продолжай, — подбодрил его Вольф Ларсен. — Не бойся задеть мои чувства. — Ну, дальше, — подстегнул его Ларсен. — Не бойся задеть мои чувства. "Я не боюсь", - возразил моряк, и сквозь его загар проступил легкий румянец гнева. "Если я говорю медленно, то это потому, что я не живу на старой родине так долго, как вы. Я вам не нравлюсь, потому что во мне слишком много мужского, вот почему, сэр. -- Я и не боюсь, -- возразил матрос, и краска досады проступила сквозь загар на его щеках. -- Я покинул родину не так давно, как вы, потому и говорю медленно. А я вам не нравлюсь, потому что уважаю себя. Вот в чем дело, сэр! «Ты слишком большой человек для корабельной дисциплины, если ты это имеешь в виду и если ты понимаешь, что я имею в виду», — таков был ответ Вольфа Ларсена. — Ты хочешь сказать, что слишком уважаешь себя, чтобы уважать корабельную дисциплину, так, что ли? Ты понимаешь, что я говорю? «Я знаю английский и понимаю, что вы имеете в виду, сэр», — ответил Джонсон. Он покраснел ещё сильнее, услышав упрёк в незнании английского языка. — Я тоже говорю по-английски и понимаю ваши слова, сэр, — ответил Джонсон, ещё больше краснея от намёка на плохое знание языка. — Джонсон, — сказал Волк Ларсен таким тоном, словно всё, что было до этого, не имело значения по сравнению с главным делом, — я так понимаю, ты не совсем доволен этими непромокаемыми плащами?
— Джонсон, — продолжал Волк Ларсен, считая, по-видимому, вступление завершённым и переходя к делу, — я слышал, ты взял робу и, кажется, не совсем ею доволен?
— Нет, не доволен. Они никуда не годятся, сэр. — Да, недоволен. Плохая роба, сэр. — И ты все время об этом кричишь. — И ты все время об этом кричишь? — Я говорю то, что думаю, сэр, — смело ответил матрос, не забывая при этом о вежливости, которая требовала добавлять «сэр» к каждому его слову. — Я говорю то, что думаю, сэр, — храбро возразил матрос, не забывая при этом добавлять «сэр» после каждой фразы. Именно в этот момент я случайно взглянул на Йохансена. Его большие кулаки сжимались и разжимались, а лицо было поистине дьявольским, так злобно он смотрел на Джонсона. Я заметил едва заметное чёрное пятно под глазом Йохансена — след от побоя, который он получил от моряка несколькими днями ранее. Я впервые начал догадываться, что вот-вот произойдёт что-то ужасное, но что именно, я не мог представить. В этот момент я случайно взглянул на Иогансена. Он то сжимал, то разжимал свои огромные кулаки и с дьявольской злобой смотрел на Джонсона. Я заметил у него под глазом синяк — это Джонсон поставил ему фингал на днях. И только тут меня охватило предчувствие чего-то ужасного, но я не мог себе представить, что именно. - Ты знаешь, что происходит с мужчинами, которые говорят то, что ты сказал, о моей помойной яме и обо мне? Вольф Ларсен был требователен. -- Ты знаешь, что ждет того, кто говорит такие вещи про мою лавку и про меня? -- спросил Волк Ларсен. "Я знаю, сэр", - последовал ответ. -- Знаю, сэр, -- последовал ответ. "Что?" - Резко и повелительно спросил Вольф Ларсен. — А что именно? — Вопрос прозвучал резко и повелительно. «То, что вы и ваш помощник собираетесь со мной сделать, сэр». — Да то, что вы и ваш помощник собираетесь со мной сделать, сэр. «Посмотри на него, Горб, — сказал мне Волк Ларсен, — посмотри на этот сгусток ожившей пыли, на это скопление материи, которое движется, дышит, бросает мне вызов и искренне верит, что состоит из чего-то хорошего; что в нём заложены определённые человеческие представления, такие как праведность и честность, и что оно будет им соответствовать, несмотря на все личные неудобства и угрозы. Что ты о нём думаешь, Горб?» Что ты о нём думаешь? — Посмотри на него, Хэмп, — обратился Волк Ларсен ко мне. — Посмотри на эту частицу живого праха, на это скопление материи, которое движется, дышит и осмеливается оскорблять меня, да ещё и искренне уверено, что представляет собой какую-то ценность. Руководствуясь ложными представлениями о праве и чести, оно готово отстаивать их, невзирая на грозящие ему неприятности. Что ты о нём думаешь, Хэмп? Что ты о нём думаешь? «Я думаю, что он лучше тебя», — ответила я, поддавшись порыву. почему-то мне захотелось принять на себя часть гнева, который, как я чувствовал, вот-вот обрушится на его голову. «Его человеческие фантазии, как ты их называешь, делают его благородным и мужественным. У тебя нет ни фантазий, ни мечтаний, ни идеалов». Ты нищий. — Я думаю, что он лучше тебя, — ответил я, охваченный бессознательным желанием хоть отчасти отвлечь на себя гнев, готовый обрушиться на голову Джонсона. — Его «ложные представления», как ты их называешь, говорят о его благородстве и мужестве. У тебя же нет ни морали, ни иллюзий, ни идеалов. Ты нищий!
Он кивнул с жестокой любезностью. «Совершенно верно, Горб, совершенно верно». У меня нет иллюзий, которые делают человека благородным и мужественным. Живая собака лучше мёртвого льва, говорю я вместе с Проповедником. Моё единственное учение — это учение о целесообразности, и оно помогает выжить. В этом сгустке брожения, которого мы называем «Джонсоном», когда от него не останется и следа, кроме пыли и пепла, будет не больше благородства, чем в любой пыли и пепле, в то время как я буду жив и полон сил. — Он кивнул головой с неистовым удовлетворением. — Совершенно верно, Хэмп, совершенно верно! У меня нет иллюзий, свидетельствующих о благородстве и мужестве. «Живая собака лучше мёртвого льва», — говорю я вместе с Экклезиастом. Моя единственная доктрина — целесообразность. Она помогает выжить. Когда эта частица жизненной закваски, которую мы называем «Джонсон», перестанет быть частицей закваски и обратится в прах и тлен, в ней будет не больше благородства, чем во всяком прахе и тлене, а я по-прежнему буду жить и бушевать. «Ты знаешь, что я собираюсь сделать?» — спросил он. Он помолчал и спросил: — Ты знаешь, что я сейчас сделаю? Я покачал головой. Я покачал головой. «Что ж, я воспользуюсь своим правом на гнев и покажу тебе, что бывает с благородством. Смотри на меня». — Я воспользуюсь своим правом на гнев и покажу тебе, что бывает с благородством. Смотри! Он сидел в трёх ярдах от Джонсона. В девяти футах! И всё же он вскочил со стула, не успев подняться на ноги. Он вскочил со стула, на котором сидел, прямо из сидячего положения, как дикое животное, как тигр, и, как тигр, преодолел промежуток между ними. Это была лавина ярости, которую Джонсон тщетно пытался сдержать. Он опустил одну руку, чтобы защитить живот, а другой прикрыл голову; но кулак Вольфа Ларсена попал точно в цель, в грудь, с сокрушительным, оглушительным ударом. Внезапно вырвавшийся из груди Джонсона воздух со свистом вырвался из его рта и так же внезапно был остановлен с резким, слышимым выдохом человека, размахивающего топором. Он чуть не упал навзничь и закачался из стороны в сторону, пытаясь восстановить равновесие. Он находился в трёх ярдах от Джонсона, то есть в девяти футах! Он сидел; и одним гигантским прыжком, даже не вставая на ноги, преодолел это расстояние. Он прыгнул, как тигр, и Джонсон, прикрывая одной рукой живот, а другой — голову, тщетно пытался защититься от обрушившейся на него лавины ярости. Волк Ларсен нанёс матросу сокрушительный удар прямо в грудь. Дыхание Джонсона внезапно прервалось, и он издал хриплый звук, словно с силой взмахнул топором. Он пошатнулся и чуть не упал навзничь. Я не могу подробно описать ужасную сцену, которая за этим последовала. Это было слишком отвратительно. Меня до сих пор тошнит, когда я об этом думаю. Джонсон сражался довольно храбро, но он был не ровня Волку Ларсену, а тем более Волку Ларсену и его напарнику. Это было ужасно. Я и представить себе не мог, что человек может столько вынести и при этом остаться в живых и продолжать бороться. И Джонсон продолжал бороться. Конечно, у него не было ни малейшей надежды, и он знал это не хуже меня, но благодаря мужеству, которое в нём было, он не переставал бороться за это мужество. Не могу передать подробности последовавшей за этим отвратительной сцены. Это было нечто чудовищное; даже сейчас меня начинает тошнить, стоит мне вспомнить об этом. Джонсон мужественно защищался, но где ему было устоять против Волка Ларсена, а тем более против Волка Ларсена и его помощника? Зрелище этой борьбы было ужасным. Я и представить себе не мог, что человеческое существо может столько вытерпеть и всё же продолжать жить и бороться. А Джонсон боролся. У него не было ни малейшей надежды справиться с ними, и он знал это не хуже меня, но он был мужественным человеком и не мог сдаться без боя. Я не мог на это смотреть. Я почувствовал, что вот-вот сойду с ума, и взбежал по трапу, чтобы открыть двери и выбраться на палубу. Но Волк Ларсен, на мгновение оставив свою жертву, одним из своих невероятных прыжков оказался рядом со мной и швырнул меня в дальний угол каюты. Я не мог на это смотреть. Я чувствовал, что схожу с ума, и бросился к трапу, чтобы выбежать на палубу. Но Волк Ларсен, на мгновение отпустив свою жертву, одним мощным прыжком настиг меня и отшвырнул в противоположный угол каюты. «Феномен жизни, Горб, — прорычал он. — Оставайся и наблюдай. Ты можешь собрать данные о бессмертии души. Кроме того, ты же знаешь, мы не можем причинить вред душе Джонсона». Мы можем разрушить лишь преходящую форму. — Это одно из проявлений жизни, — с усмешкой бросил он мне. — Оставайся и наблюдай. Вот тебе и возможность собрать данные о бессмертии души. Кроме того, ты ведь знаешь, что мы не можем причинить вред душе Джонсона. Мы можем разрушить лишь ее бренную оболочку.
Казалось, что избиение продолжалось целую вечность, хотя на самом деле оно длилось не больше десяти минут. Вольф Ларсен и Йохансен окружили беднягу. Они били его кулаками, пинали тяжёлыми ботинками, сбивали с ног и снова поднимали, чтобы повалить на землю. Его глаза заплыли так, что он не мог открыть их, а кровь, вытекавшая из ушей, носа и рта, превратила хижину в руины. А когда он уже не мог подняться, они продолжали бить его и пинать, пока он лежал. Мне казалось, что прошли века, хотя на самом деле избиение длилось не больше десяти минут. Волк Ларсен и его помощник жестоко избивали беднягу. Они колотили его кулаками и пинали тяжёлыми башмаками, сбивали с ног и поднимали, чтобы снова повалить. Джонсон уже ничего не видел, кровь хлестала у него из ушей, носа и рта, превращая каюту в мясную лавку. Когда он уже не мог подняться, они продолжили избивать его лежачего. «Тише, Йохансен, тише, как можешь», — наконец сказал Волк Ларсен. — Легче, Иогансен, малый ход! — наконец произнес Волк Ларсен. Но зверь в его напарнике проснулся и взбунтовался, и Волк Ларсен был вынужден отмахнуться от него, легонько ударив рукой. Этого, по-видимому, было достаточно, но Йохансена отбросило назад, как пробку, и он с грохотом ударился головой о стену. Он упал на пол, на мгновение потеряв сознание, тяжело дыша и глупо моргая. Но в помощнике проснулся зверь, и он не хотел упускать свою добычу. Волку Ларсену пришлось оттолкнуть его локтем. От этого, казалось бы, лёгкого толчка Йохансен отлетел в сторону, как пробка, и его голова с треском ударилась о переборку. Оглушённый, он рухнул на пол, тяжело дыша и бессмысленно моргая. «Рывком открой двери, Хэмп», — скомандовали мне. — Открой дверь, Хэмп! — услышал я приказ. Я повиновался, и двое громил подняли потерявшего сознание мужчину, как мешок с мусором, и протащили его вверх по трапу, через узкий дверной проём и на палубу. Кровь из его носа алым потоком хлынула на ноги рулевого, которым оказался не кто иной, как Луи, его товарищ по гребной лодке. Но Луи взял в руки весло и невозмутимо уставился на ют. Я повиновался, и эти звери подняли бесчувственное тело и, словно мешок с тряпьём, потащили его по узкому трапу на палубу. У штурвала стоял Луис, товарищ Джонсона по шлюпке, и кровь алой струёй брызнула ему на сапоги. Но Луис невозмутимо крутил штурвал, не отрывая глаз от компаса.
Не таким было поведение Джорджа Лича, бывшего юнги. На баке и на корме не было ничего, что могло бы удивить нас больше, чем его последующие действия. Именно он без приказа поднялся на ют и потащил Джонсона вперёд, где принялся перевязывать его раны, насколько это было возможно, и приводить его в чувство. Джонсона было не узнать, да и как его можно было узнать, если его черты, если это вообще были человеческие черты, стали неузнаваемыми, такими бесцветными и опухшими они стали за те несколько минут, что прошли между началом избиения и тем, как его тело вытащили вперёд. Совсем иначе повел себя бывший юнга Джордж Лич. Вся команда шхуны от бака до юта была поражена его поведением. Он самовольно отправился на корму и перетащил Джонсона на бак, где принялся, как мог, перевязывать его раны и ухаживать за ним. Джонсон был изуродован до неузнаваемости. За несколько минут его лицо так посинело и распухло, что стало неузнаваемым. Но что касается поведения Лича — к тому времени, как я закончил уборку в каюте, он уже позаботился о Джонсоне. Я вышел на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха и дать отдых своим расшатанным нервам. Вольф Ларсен курил сигару и изучал патентный лаг, который «Призрак» обычно тащил за кормой, но в этот раз его зачем-то вытащили. Внезапно я услышал голос Лича. Он был напряжённым и хриплым от переполнявшей его ярости. Я обернулся и увидел его, стоящего у левого борта камбуза. Его лицо было искажено и блестело от пота, глаза сверкали, а сжатые кулаки были подняты над головой. Но я хотел рассказать о Личе. К тому времени, как я закончил уборку каюты, Лич уже сделал для Джонсона всё, что мог. Я поднялся на палубу, чтобы подышать свежим воздухом и хоть немного успокоиться. Волк Ларсен курил сигару и осматривал механический лаг, который обычно опускали за корму, а теперь зачем-то подняли на борт. Вдруг до меня донёсся голос Лича: хриплый, дрожащий от сдерживаемой ярости. Я обернулся и увидел, что Лич стоит на палубе перед самым ютом. Его лицо было бледным и искажённым от бешенства, глаза сверкали, он потрясал сжатыми кулаками над головой.
«Да проклянет Господь твою душу, Волк Ларсен, только ад для тебя слишком хорош, трус, убийца, свинья!» — такими были его первые слова. — Пусть Господь Бог отправит твою душу в ад, Волк Ларсен. Да и ад для тебя слишком хорош! Трус ты эдакий! Убийца-свинья! — так матрос Лич поносил капитана. Я был потрясён. Я ждал, что он вот-вот будет уничтожен. Но Волк Ларсен не собирался его убивать. Он медленно подошёл к трапу на юте и, облокотившись на угол рубки, задумчиво и с любопытством посмотрел на взволнованного юношу. Я стоял как громом поражённый. Я думал, что Лич сейчас же будет убит на месте. Но у Волка Ларсена в ту минуту, похоже, не было желания его убивать. Он неторопливо подошёл к краю юта и, прислонившись к углу рубки, с задумчивым любопытством посмотрел на разъярённого юношу. И мальчик предъявил Вольфу Ларсену обвинение, которого тот никогда раньше не получал. Моряки в ужасе столпились у трапа на баке и слушали, что происходит. Охотники толпой высыпали из кубрика, но, пока Лич продолжал свою тираду, я видел, что на их лицах нет веселья. Даже они были напуганы, но не ужасными словами мальчика, а его невероятной дерзостью. Казалось невероятным, что какое-то живое существо может бросить вызов Волку Ларсену. Я знаю, что был потрясён и восхищён этим мальчиком. Я увидел в нём великолепную непобедимость бессмертия, возвышающегося над плотью и плотскими страхами, как у древних пророков, осуждавших неправедность. А тот бросал капитану в лицо обвинения, которые никто ещё не осмеливался ему предъявлять. Матросы боязненно жались к баке, прислушиваясь к происходящему. Охотники, перешучиваясь, высыпали на палубу, но я заметил, что веселье сошло с их лиц, когда они услышали выкрики Лича. Даже они были напуганы необычайной смелостью матроса. Казалось невероятным, чтобы кто-то мог бросить Волку Ларсену подобные оскорбления. Должен сказать, что я сам был удивлён и восхищён поступком Лича и увидел в нём блестящее доказательство непобедимости бессмертного духа, который выше плоти и её страха перед смертью. Этот юноша напомнил мне древних пророков, обличавших людские грехи. И какое осуждение! Он обнажил душу Волка Ларсена на посмешище людям. Он осыпал его проклятиями, адресованными Богу и Небесам, и осыпал его такими яростными оскорблениями, что это напоминало средневековое отлучение от католической церкви. Он не скупился на обвинения, поднимаясь до высот гнева, которые были величественны и почти божественны, и от полного изнеможения опускался до самых гнусных и непристойных оскорблений. И как же он обличал Волка Ларсена! Он обнажал его душу и выставлял напоказ всю его низость. Он призывал на его голову проклятия богов и небес и делал это с жаром, напоминавшим сцены отлучения от церкви в Средние века. В своем гневе он то возвышался до грозных высот, то опускался до грязной площадной брани. Его ярость была безумием. Его губы покрылись мыльной пеной, и иногда он начинал задыхаться, булькать и невнятно бормотать. И на протяжении всего этого времени спокойный и невозмутимый, опираясь на локоть и глядя вниз, Вулф Ларсен, казалось, был охвачен невероятным любопытством. Это дикое брожение дрожжевой жизни, этот ужасающий бунт и неповиновение материи, которая двигалась, сбивали его с толку и вызывали интерес. Ярость Лича граничила с безумием. На его губах выступила пена, он задыхался, в горле у него клокотало, и временами его речь становилась невнятной. А Волк Ларсен все так же холодно и спокойно слушал его, прислонившись к углу рубки, и, казалось, был охвачен любопытством. Это дикое проявление жизненной энергии, этот буйный бунт и вызов, брошенный ему движущейся материей, поразили и заинтересовали его. Каждую секунду я, как и все остальные, ждал, что он набросится на мальчика и уничтожит его. Но это была не его прихоть. Он потушил сигару и продолжал молча и с любопытством смотреть на него. Каждую секунду и я, и все присутствующие ждали, что он набросится на молодого матроса и одним ударом прикончит его. Но по какой-то странной прихоти он этого не делал. Его сигара погасла, а он все смотрел вниз с безмолвным любопытством.
Лич довел себя до экстаза бессильной ярости. Лич в своём неистовстве дошел до предела. «Свинья! Свинья! Свинья!» — повторял он во весь голос. «Почему бы тебе не спуститься и не убить меня, убийца? Ты можешь это сделать! Я не боюсь! Никто тебя не остановит! Лучше быть мертвым и вне твоей досягаемости, чем живым и в твоих лапах!» Ну же, трус! Убей меня! Убей меня! Убей меня! — Свинья! СвиньяСвинья! — выкрикивал он, не помня себя. — Почему ты не спустишься и не прикончишь меня, убийца? Ты легко можешь это сделать. Никто тебя не остановит! Но я тебя не боюсь. В тысячу раз лучше умереть и избавиться от тебя, чем остаться в живых в твоих когтях. Иди же, трус. Убей меня! УбейУбей! Именно в этот момент неуравновешенная натура Томаса Магриджа вывела его на сцену. Он подслушивал у двери камбуза, но теперь вышел якобы для того, чтобы выбросить за борт объедки, но на самом деле, чтобы увидеть убийство, которое, как он был уверен, должно было произойти. Он мерзко ухмыльнулся в лицо Волку Ларсену, который, казалось, его не замечал. Но кокни не смутился, хотя и был безумен, совершенно безумен. Он повернулся к Личу и сказал: Как раз в эту минуту грешная душа Томаса Магриджа вытолкнула его на сцену. Он всё время слушал, стоя у двери камбуза, но теперь высунулся вперёд, как будто для того, чтобы выбросить за борт очистки, а на самом деле — чтобы не пропустить убийство, которое, по его мнению, должно было вот-вот произойти. Он заискивающе улыбнулся Волку Ларсену, но тот, казалось, даже не заметил его. Однако это не смутило кока. Он тоже был как будто не в себе; повернувшись к Личу, он крикнул: «Что за язык! Стыд и срам!» — Что ты ругаешься? Постыдился бы!
Ярость Лича больше не была бессильной. Наконец-то у него было что-то в руках. И впервые после того, как его ударили ножом, кокни вышел из камбуза без ножа. Едва он произнёс эти слова, как Лич сбил его с ног. Трижды он пытался подняться на ноги, чтобы добраться до камбуза, и трижды его сбивали с ног. Бессильная ярость Лича наконец нашла выход. Впервые после их стычки кок вышел из камбуза без ножа. Не успел он произнести и слова, как кулак Лича сбил его с ног. Кок трижды поднимался на ноги, пытаясь сбежать на камбуз, и всякий раз молодой матрос одним ударом валил его на палубу. "О боже!" — вскричал он. "Помогите! Помогите! Тайк в порядке, не так ли? Тайк в порядке!" — Помогите! — завопил Мэгридж. — ПомогитеПомогитеУберите его! Что вы смотрите, уберите его! Охотники рассмеялись от облегчения. Трагедия закончилась, начался фарс. Моряки, ухмыляясь и переминаясь с ноги на ногу, смело столпились на корме, чтобы посмотреть, как избивают ненавистного кокни. И даже я почувствовал, как во мне поднимается огромная волна радости. Признаюсь, мне доставляло удовольствие избиение, которое Лич устраивал Томасу Магриджу, хотя оно было почти таким же ужасным, как то, которое Магридж устроил Джонсону. Но выражение лица Вольфа Ларсена не изменилось. Он тоже не пошевелился, но продолжал смотреть вниз с большим любопытством. Несмотря на всю его прагматичную уверенность, казалось, что он наблюдает за игрой и движением жизни в надежде узнать о ней что-то ещё, разглядеть в её самых безумных извивах что-то, что до сих пор ускользало от его внимания, — своего рода ключ к её тайне, который всё прояснит. Охотники лишь облегчённо рассмеялись. Трагедия закончилась, начался фарс. Матросы осмелели и, ухмыляясь, придвинулись ближе, чтобы лучше видеть, как будут избивать ненавистного кока. И даже я в душе ликовал. Признаюсь, я испытывал удовлетворение, глядя, как Лич избивает Магриджа, хотя это было почти такое же ужасное избиение, как то, которое только что по вине самого Магриджа выпало на долю Джонсона. Но лицо Волка Ларсена оставалось невозмутимым. Он даже не изменил позы и с тем же любопытством наблюдал за избиением. Казалось, что он, несмотря на свой отъявленный прагматизм, наблюдает за игрой и движением жизни в надежде узнать о ней что-то новое, различить в её безумных корчах что-то ускользавшее до сих пор от его внимания — ключ к тайне жизни, который поможет ему эту тайну раскрыть. Но избиение! Оно было очень похоже на то, свидетелем которого я стал в хижине. Кокни тщетно пытался защититься от разъярённого мальчишки. И тщетно пытался укрыться в хижине. Он катился в её сторону, ползал в её сторону, падал в её сторону, когда его сбивали с ног. Но удары сыпались один за другим с ошеломляющей скоростью. Его швыряли из стороны в сторону, как воланчик, пока, наконец, он, как и Джонсон, не оказался повержен и не стал беспомощно лежать на палубе. И никто не вмешивался. Лич мог бы убить его, но, очевидно, удовлетворив свою жажду мести, он отошёл от поверженного врага, который по-щенячьи скулил и завывал, и пошёл дальше. Ну и досталось же коку! Да, это избиение мало чем отличалось от того, что я видел в каюте. Магридж тщетно пытался спастись от разъярённого матроса. Тщетно пытался он укрыться в каюте. Когда Лич сбивал его с ног, Магридж пытался докатиться до каюты, доползти до неё, старался упасть в сторону каюты, но удары следовали один за другим с непостижимой быстротой. Лич швырял кока, как мяч, пока наконец Магридж не растянулся неподвижно на палубе. Но и после этого он продолжал получать удары и пинки. Никто не заступился за него. Лич мог бы убить кока, но, очевидно, его гнев иссяк. Он развернулся и ушёл, оставив своего врага лежать на палубе; кок лежал и скулил, как щенок. Но эти два события были лишь началом дневной программы. Во второй половине дня Смоук и Хендерсон сцепились друг с другом, и из кубрика донеслась очередь выстрелов, за которой последовал бег остальных четырёх охотников на палубу. Из открытого прохода в кубрик поднимался столб густого едкого дыма, который всегда образуется при использовании чёрного пороха, и сквозь него прыгнул Волк Ларсен. До нас донеслись звуки ударов и потасовки. Оба мужчины были ранены, и он избивал их обоих за то, что они не подчинились его приказу и покалечили себя перед началом охотничьего сезона. На самом деле они были тяжело ранены, и, избив их, он приступил к грубому хирургическому вмешательству и перевязке ран. Я был его ассистентом, пока он зондировал и очищал отверстия, проделанные пулями, и я видел, как эти двое мужчин терпели его грубую хирургическую операцию без анестезии, и всё, что их поддерживало, — это стакан крепкого виски. Но эти два происшествия стали лишь прелюдией к другим событиям того дня. Под вечер между Смоком и Гендерсоном произошла стычка. В кубрике внезапно раздались выстрелы, и остальные четверо охотников выскочили на палубу. Из открытого люка поднялся столб густого едкого дыма, какой всегда бывает от чёрного пороха. Волк Ларсен бросился туда и исчез в дыму. До нас донеслись звуки ударов. Смоук и Гендерсон были ранены, а капитан вдобавок избил их за то, что они ослушались его приказа и покалечили друг друга перед началом охоты. Раны оказались серьёзными, и, отдубасив охотников, Волк Ларсен тут же принялся лечить их, как умел, и делать перевязки. Я помогал ему, когда он зондировал и промывал раны, и оба молодца стоически переносили эту грубую хирургическую операцию без всякого наркоза, подкрепляя свои силы лишь добрым стаканом виски. Затем, в первую собачью вахту, на баке возникла проблема. Причиной избиения Джонсона стали сплетни и наговоры, и по шуму, который мы слышали, и по виду избитых людей на следующий день стало ясно, что половина команды полубака хорошенько отделала другую половину. Затем во время первой вечерней вахты на баке началась драка. Причиной стали сплетни и доносительство, из-за которых был избит Джонсон. Шум, доносившийся с бака, и синяки, украшавшие лица матросов, свидетельствовали о том, что одна половина команды изрядно потрепала другую. Вторая собачья вахта и весь день прошли в драке между Йохансеном и худощавым охотником Латимером, похожим на янки. Причиной послужили замечания Латимера о том, что помощник капитана храпит и разговаривает во сне. И хотя Йохансен получил взбучку, он не давал уснуть остальным матросам до конца ночи, пока сам блаженно спал и снова и снова переживал драку. Вторая вечерняя полувахта ознаменовалась новой дракой — на этот раз между Йохансеном и тощим охотником, похожим на янки, Латимером. Поводом послужило замечание Латимера о том, что помощник капитана храпит и разговаривает во сне. В результате последний получил хорошую трёпку, после чего снова никому не давал спать, бесконечно переживая — во сне — все подробности драки. Что касается меня, то я был подавлен. Этот день был похож на какой-то ужасный сон. Жестокость порождала жестокость, а пылкие страсти и хладнокровная жестокость заставляли людей искать смерти друг друга, стремиться причинять боль, калечить и уничтожать. Мои нервы были на пределе. Мой разум был на пределе. Все мои дни прошли в относительном неведении о животной природе человека. По сути, я знал жизнь только в её интеллектуальных проявлениях. Я сталкивался с жестокостью, но это была жестокость интеллекта — едкий сарказм Чарли Фурусета, жестокие эпиграммы и грубые остроты студентов Библота, а также мерзкие замечания некоторых профессоров в студенческие годы. Меня тоже всю ночь мучили кошмары. Этот день был похож на страшный сон. Одна жестокая сцена сменялась другой, разбушевавшиеся страсти и хладнокровная жестокость заставляли людей покушаться на жизнь ближних, бить, калечить, уничтожать. Мои нервы были на пределе. Разум возмущался. До этого момента моя жизнь протекала в относительном неведении о звериной стороне человеческой природы. Ведь я всегда жил чисто интеллектуальной жизнью. Я сталкивался с жестокостью, но только с жестокостью духовной — с колкостями сарказм Чарли Фэрасета, безжалостные эпиграммы и остроты приятелей по клубу, ядовитые замечания некоторых профессоров в мои студенческие годы. Вот и всё. Но то, что мужчины вымещают свой гнев на других, нанося им увечья и проливая кровь, было для меня чем-то странным и пугающим. Не зря меня называли «неженкой» Ван Вейденом, подумал я, беспокойно ворочаясь на койке между одним кошмаром и другим. И мне показалось, что моя наивность в отношении жизненных реалий была поистине безграничной. Я горько усмехнулся про себя и, кажется, нашёл в суровой философии Вольфа Ларсена более адекватное объяснение жизни, чем в своём собственном. Вот и всё. Но то, что люди могут вымещать свой гнев на ближних, проливая кровь и калеча друг друга, было для меня в новинку и повергало в ужас. «Не зря меня называли неженкой Ван-Вейденом», — думал я, беспокойно ворочаясь на койке и мучаясь от кошмаров. Я удивлялся тому, как мало я знаю о жизни, и горько смеялся над собой. Казалось, я уже был готов признать, что отталкивающая философия Волка Ларсена даёт более верное объяснение жизни, чем моя. И я испугался, когда осознал, в каком направлении движутся мои мысли. Постоянная жестокость вокруг меня оказывала разрушительное воздействие. Она грозила уничтожить во мне всё лучшее и светлое, что есть в жизни. Мой разум подсказывал, что избиение Томаса Магриджа было дурным поступком, и всё же я не мог заставить свою душу не радоваться этому. И даже когда меня угнетала тяжесть моего греха — а это был грех, — я смеялся с безумным восторгом. Я больше не был Хамфри Ван Вейденом. Я был Хампом, юнгой на шхуне «Призрак». Вольф Ларсен был моим капитаном, Томас Магридж и остальные — моими товарищами, и я получал от них то, что они получали от меня. Такое направление мыслей пугало меня. Я чувствовал, что окружающее меня зверство оказывает на меня развращающее влияние, омрачая всё хорошее и светлое в мире. Я отдавал себе отчёт в том, что избиение Томаса Магриджа — это скверное, злое дело, и тем не менее не мог не радоваться при мысли об этом происшествии. И, сознавая, что я грешу, что такие мысли чудовищны, я всё же задыхался от бессмысленного злорадства. Я больше не был Хэмфри Ван Вейденом. Я был Хэмпом, юнгой на шхуне «Призрак». Волк Ларсен был моим капитаном, Томас Мэгридж и остальные — моими товарищами, и печать, которой они были отмечены, уже начала проявляться и на моей шкуре.
ГЛАВА XIII
ГЛАВА XIII
Три дня я работал и за себя, и за Томаса Магриджа, и льщу себе мыслью, что хорошо справлялся с его работой. Я знаю, что это заслужило одобрение Вольфа Ларсена, а моряки сияли от удовольствия, пока длился мой РЕЖИМ. Три дня я работал и за себя, и за Томаса Магриджа, и могу с гордостью сказать, что неплохо справлялся с делами. Я знаю, что заслужил одобрение Волка Ларсена, да и матросы были довольны мной во время моего недолгого пребывания на камбузе. «Первый нормальный обед с тех пор, как я поднялся на борт», — сказал мне Харрисон у двери камбуза, возвращая кастрюли и сковородки с полубака. «Почему-то еда Томми всегда отдаёт прогорклым жиром, и я думаю, что он не менял рубашку с тех пор, как покинул Фриско». — Впервые с тех пор, как я попал на борт, я ем нормальную еду, — сказал мне Гаррисон, просунув в дверь камбуза посуду с бака. — От стряпни Томми всегда отдавало прогорклым жиром, и мне кажется, что он ни разу не сменил рубашку с тех пор, как отплыл из Фриско. «Я знаю, что нет», — ответил я. — Так и есть, — подтвердил я. «И готов поспорить, что он в нём спит», — добавил Харрисон. — Небось, и спит в ней? — продолжал Гаррисон. «И ты не проиграешь, — согласился я. — Та же рубашка, и за все это время он ни разу ее не снял». — Будь уверен, — сказал я. — На нем все та же рубашка, и он ее ни разу не снимал. Но Волк Ларсен дал ему всего три дня на то, чтобы оправиться после побоев. На четвёртый день, хромой и израненный, почти ничего не видящий из-за того, что его глаза были закрыты, он был поднят с койки за шиворот и отправлен выполнять свои обязанности. Он всхлипывал и плакал, но Волк Ларсен был безжалостен. Но капитан дал коку всего три дня на то, чтобы прийти в себя после побоев. На четвёртый день его за шиворот стащили с койки, и он, хромая и шатаясь от слабости, приступил к своим обязанностям. Глаза у него так отекли, что он почти ничего не видел. Он хныкал и вздыхал, но Волк Ларсен был неумолим. "И смотри, чтобы тебе больше не подавали помои", - было его напутствие на прощание. "Больше никакого жира и грязи, имей в виду, и время от времени надевай чистую рубашку, иначе тебя выбросят за борт. Понимаешь?" -- Смотри, чтоб не было помоев! -- напутствовал он кока. — И грязи я больше не потерплю. Изволь также иногда менять рубашку, не то я тебя выпорю. Понял? Томас Магридж с трудом дополз до камбуза, и «Призрак» резко накренился, заставив его пошатнуться. Пытаясь прийти в себя, он потянулся к железным перилам, которые окружали печь и не давали кастрюлям соскальзывать, но промахнулся, и его рука, на которую он опирался, упала прямо на горячую поверхность. Раздалось шипение, запахло горелой плотью, и кто-то резко вскрикнул от боли. Томас Мэгридж с трудом ковылял по камбузу, и первый же резкий крен «Призрака» чуть не сбил его с ног. Пытаясь удержать равновесие, он хотел ухватиться за железные прутья, которые удерживали кастрюли от падения, но промахнулся и оперся рукой о раскаленную плиту. Раздалось шипение, запахло горелым мясом, и кок взвыл от боли. «О боже, боже, что же я наделал?» — причитал он, сидя на ящике из-под угля и раскачиваясь взад-вперёд, чтобы унять боль. «Почему всё это случилось со мной? Меня от этого тошнит, тошнит, а я так стараюсь идти по жизни без оружия и никого не ранить». — Господи, господи, вот ещё беда-то! — причитал он, усевшись на ящик из-под угля и размахивая обожжённой рукой. — Что же это за напасть такая? Прямо тошно становится. И за что мне это? Уж я ли не стараюсь жить со всеми в ладу!
По его опухшим и покрасневшим щекам текли слёзы, а лицо исказилось от боли. На нём мелькнуло дикое выражение. По его опухшим, покрытым синяками щекам текли слёзы, лицо было искажено от боли, но сквозь боль проглядывала затаённая злоба. «О, как я его ненавижу! Как я его ненавижу!» — процедил он. — Как я его ненавижу! Как ненавижу! — пробормотал он, скрипнув зубами. «Кого?» — спросил я, но несчастный снова заплакал, оплакивая свои несчастья. Было легче догадаться, кого он ненавидел, чем кого не ненавидел. Ибо я увидел в нём злобного дьявола, который заставлял его ненавидеть весь мир. Иногда мне казалось, что он ненавидел даже самого себя, настолько нелепо и чудовищно обошлась с ним жизнь. В такие моменты во мне просыпалось огромное сочувствие, и мне становилось стыдно за то, что я когда-либо радовался его неудачам или боли. Жизнь была к нему несправедлива. Она сыграла с ним злую шутку, превратив его в того, кем он был, и с тех пор постоянно подшучивала над ним. Какой у него был шанс стать кем-то другим? И словно в ответ на мою невысказанную мысль он запричитал: — Кого это? — спросил я, но бедняга уже снова начал оплакивать свои невзгоды. Впрочем, догадаться, кого он ненавидит, было нетрудно — труднее было бы предположить, что он кого-то любит. В этом человеке сидел какой-то бес, заставлявший его ненавидеть весь мир. Порой мне казалось, что Мэгридж ненавидит даже самого себя — настолько нелепо и уродливо сложилась его жизнь. В такие минуты во мне пробуждалось горячее сочувствие к нему, и мне становилось стыдно за то, что я мог радоваться его страданиям и бедам. Жизнь подло обошлась с Томасом Мэгриджем. Она сыграла с ним злую шутку, сделав его таким, какой он есть, и не переставала издеваться над ним. Мог ли он быть другим? И, словно в ответ на мои невысказанные мысли, кок захныкал: «У меня никогда не было ни единого шанса, ни единого!» - Кто был рядом, чтобы отправить меня в школу, или положить томми в мой неухоженный живот, или вытереть мне окровавленный нос, когда я был ребенком? "Ты когда-нибудь что-нибудь делал для меня, а? "Оо, я да?" -- Мне всегда, всегда не везло. Когда я был мальчишкой, некому было отправить меня в школу, некому было меня покормить или утереть мне разбитый нос. Разве кто-нибудь заботился обо мне? Кто, когда, спрашиваю я?
«Не обращай внимания, Томми, — сказал я, успокаивающе положив руку ему на плечо. — Выше голову. В конце концов, всё будет хорошо». У тебя впереди ещё много лет, и ты можешь добиться всего, чего пожелаешь». — Не расстраивайся, Томми, — сказал я, успокаивающе кладя руку ему на плечо. — Не унывай! Всё наладится. У тебя ещё много впереди, ты всего можешь добиться.
«Это ложь! Чёртова ложь!» — крикнул он мне в лицо, сбрасывая мою руку. «Это ложь, и ты это знаешь». Я уже наелся до отвала объедками и объедками с объедками. Тебе хорошо говорить, Амп. Ты родился джентльменом. Ты никогда не знал, что значит ходить голодным, плакать во сне, чувствуя, как твой маленький животик сжимается и сжимается, словно внутри тебя сидит крыса. Это не может быть правильно. Если бы я завтра стал президентом Соединённых Штатов, разве это наполнило бы мой желудок хоть раз, когда я был ребёнком, и он остался бы пустым? — Враньё! Подлое враньё! — заорал он мне в лицо, стряхивая мою руку. — Враньё, сам знаешь. Меня не переделать. Меня уже переделали — из всяких отбросов. Такие рассуждения хороши для тебя, Хэмп. Ты родился джентльменом. Ты никогда не знал, что значит ходить голодным и засыпать в слезах от того, что голод грызёт твоё пустое брюхо, как крыса. Нет, моё дело пропащее. Даже если завтра я проснусь президентом Соединённых Штатов, разве я наемся досыта за то время, что бегал по улицам голодным щенком? Разве это исправишь?
"Как это может быть, я спрашиваю? Я был рождён, чтобы страдать и ещё больше страдать. Я пережил больше жестоких страданий, чем любой другой человек. Я провёл в больнице всю свою проклятую жизнь. Я болел лихорадкой в Аспинуолле, в Аване, в Новом Орлеане. Я чуть не умер от цинги и шесть месяцев страдал от неё на Барбадосе. Оспа в Онолулу, две сломанные ноги в Шанхае, пневмония в Уналаске, три сломанных ребра и все внутренности вывернуты наизнанку во Фриско. И вот я здесь. Посмотри на меня! Посмотри на меня! У меня снова отнялись ноги. Я буду кашлять кровью до восьми колоколов. 'Как это может быть связано со мной, я вас спрашиваю? 'Кто собирается это сделать? Боже? «Как же, должно быть, Бог ненавидел меня, когда отправлял в это проклятое путешествие по этому чертову миру!» Я родился не в добрый час, и на мою долю выпало столько бед, что хватило бы на десятерых. Полжизни я пролежал в больницах. Болел лихорадкой в Аспинвале, на Гаване, в Новом Орлеане. На Барбадосе полгода мучился от цинги и чуть не сдох. В Гонолулу — оспа. В Шанхае — перелом обеих ног. В Уналашке — воспаление лёгких. Три сломанных ребра во Фриско. А теперьВзгляни на меняВзгляни! Ведь опять все ребра переломалиИ посмотришь — буду харкать кровью. Кто же мне всё это возместит, спрашиваю я? Кто? Бог, что ли? Видно, он сильно невзлюбил меня, когда отправил в плавание по этому проклятому свету! Эта тирада, обращённая к судьбе, длилась час или больше, а затем он, хромая и постанывая, вернулся к работе, и в его глазах читалась великая ненависть ко всему сущему. Однако он был прав, потому что время от времени его одолевали приступы болезни, во время которых его рвало кровью и он испытывал сильную боль. И, по его словам, казалось, что Бог слишком сильно его ненавидит, чтобы позволить ему умереть, потому что в конце концов ему стало лучше, и он стал ещё более злобным, чем прежде.
Это возмущение судьбой длилось больше часа, после чего кок снова принялся за работу, хромая, охая и дыша ненавистью ко всему живому. Его диагноз оказался верным, потому что время от времени ему становилось плохо, он начинал харкать кровью и очень страдал. Но бог, казалось, и впрямь возненавидел его и не хотел забирать к себе. Мало-помалу кок поправился и стал еще злее прежнего. Прошло еще несколько дней, прежде чем Джонсон выполз на палубу и вяло принялся за работу. Он все еще был болен, и я не раз видел, как он с трудом взбирался на марсель или устало опускал плечи, стоя у штурвала. Но что еще хуже, казалось, что его дух сломлен. Он раболепствовал перед Вольфом Ларсеном и чуть ли не пресмыкался перед Йохансеном. Лич вел себя иначе. Он ходил по палубе, как тигренок, открыто ненавидя Вулфа Ларсена и Йохансена. Прошло несколько дней, и Джонсон тоже выполз на палубу и кое-как принялся за работу. Но до выздоровления ему было ещё далеко, и я нередко украдкой наблюдал, как он с трудом взбирается по вантам или устало склоняется над штурвалом. Хуже всего было то, что он совсем пал духом. Он пресмыкался перед Волком Ларсеном и его помощником. Вот Лич — тот держался совсем иначе.
===
...
Читать дальше ...
***
***
***
Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
***
|