Главная » 2022 » Июль » 18 » ПАШКА ИЗ МЕДВЕЖЬЕГО ЛОГА. Григорий Федосеев. 004
07:13
ПАШКА ИЗ МЕДВЕЖЬЕГО ЛОГА. Григорий Федосеев. 004

---

В штабе уже заканчивался рабочий  день.  Вдруг слышу, кто-то ломится  в
помещение, не обращая внимания на окрик вахтера. Широко раскрывается дверь --
на  пороге кабинета  появляется  Гурьяныч с Пашкой.  Оба раскрасневшиеся  от
быстрой ходьбы, возбужденные.
     --  Здравствуйте! К вам с удачей! -- говорит старик  и  поворачивается  к
Пашке. -- Выкладывай!
     Пашка запускает  обе  руки  в  карманы  телогрейки,  достает  спичечные
коробки, а сам не сводит с меня сияющих глаз.
- Вот в этих коробочках по три кокона, -- объявляет Гурьяныч.
- Куда столько!
- Это еще не все: принесли и живых крестовиков. -- И Пашка достает из-за
пазухи несколько коробок, перевязанных цветными лоскутками. -- Все, как один,
крупные. Вот этот -- из дупла лиственницы, этот -- из  дровяника, этого поймал
в остатке стога сена. Всех рассадил по разным коробкам, может, не одинаковая
у них паутина.
- Молодец, Пашка, прямо скажу -- не ожидал!
-  Прыткий он у нас,  на все руки! --  И Гурьяныч,  распахнув однорядку,
присаживается в угол на пол.
Парнишка пристраивается рядом.
- Спасибо, Пашка, выручил. Паутины  этой хватит на тысячу инструментов.
Как рассчитываться будем с тобой?
Старик с душевной снисходительностью смотрит на внука, потом спрашивает
с улыбкой:
- Разбогатеешь, чего покупать будешь?
- Ружье, Ты же говорил, как деньги будут, непременно купим.
Старик не отвечает, поворачивается ко мне.
- С паутиной что собираетесь делать, да и с пауками?
- Пауков выпустим, а паутину надо срочно доставить в тайгу.
- Это куда же?
- На Усмунский хребет.
- Не бывал там. Видать, далеко... Как же вы ее туда доставите?
- Будем искать проводника.
- Туда проводника в  поселке не найти. Километров за сто я хаживал,  не
дальше,  а другие  и  того меньше. Нет ли у  вас карты  -- взглянуть, где он.
Усмун, какие там речки?.. Может, советом помогу. -- И старик встает, подходит
к столу.
Пашка точно прилип к нему, вижу, у него созрел какой-то план.
Я  разворачиваю   перед  Гурьянычем   фотосхему  местности,   показываю
расположение на  ней поселка и линию хребта.  Старик  достает из внутреннего
кармана очки, внимательно  смотрит  сквозь  стекла на  схему,  водит  по ней
загрубевшим пальцем. Обращается к внуку:
- Кака это речка, читай!
- Порожная.
- Так-так... А эта как зовется?
- Кедровый ключ.
- Знаю, левый приток Порожной. Бывал там, но
давненько.
- Скажите, Гурьяныч, как легче добраться до Кедрового ключа?
-  Упаси бог,  не посылайте  людей речкой, не пройдут --  скалы, завалы,
прижимы. Надо напрямик резать тайгою, через  озера, а дальше звериной тропою
через отрог и угодишь в вершину Кедрового.
-  Дедушка, -- вдруг обрывает его Пашка.  -- Кроме  тебя,  туда  никто не
проведет, берись проводником, и я с тобою.
- Ты с ума  спятил, что придумал! Будь мне  пятьдесят, слова не  сказал
бы, а теперь какой из меня проводник.
- Гурьяныч,  а  ведь  Пашка  дельное  предлагает. Возьмитесь  доставить
паутину на Усмун. До Кедрового  ключа  места  знакомые, а  дальше  по  карте
пойдете, тропою геодезистов. Тайга вас не подведет.
- Нет, нет, не уговаривайте. На себя теперь не надеюсь: ноги в коленках
слабые и память может обмануть, не туда заведу, а дело требует срочности. Да
и по новым местам мне уже не ходить.
- А  что,  если  я попрошу Макарову выслать  кого-нибудь до  Кедрового
ключа, вы  подойдете  отсюда и передадите ему паутину?  Соглашайтесь.  Вы не
представляете, Гурьяныч, из какой беды выручите нас.
- Дедушка, берись, и я с тобою пойду, -- умоляет его Пашка.
Гурьяныч задумывается. Он, видимо,  вспоминает этот  далекий и  трудный
путь сквозь тайгу, по болотам, по кочковатым  марям.  Что-то серьезно пугает
старика, туманится его лицо.  Но вот он  трясет головою,  как бы  отгоняя от
себя какие-то мысли, говорит, волнуясь:
- Толкаете  вы меня оба  на великий грех.  Я не должен браться за такое
срочное  дело. Но уж  коль  некому  --  пойду. Только до Кедрового  ключа, не
дальше. А насчет тебя, Пашка, с бабушкой посоветуемся, как она.
- С тобою пустит. -- И парнишка от неожиданной  радости, кажется,  готов
плясать.
- Вот  и  договорились,  Гурьяныч!  Пойдете  не один -- дадим  человека,
может, Василий Николаевич согласится. И завтра -- в путь.
Гурьяныч ушел озабоченный. Конечно, шестьдесят  лет -- это многовато для
такого похода. Но он, видимо, не счел возможным для себя отказать нам.
Макарова  обрадовалась   моему   сообщению   относительно  паутины.  Мы
договорились, что  утром она отправит своего проводника-эвенка на  оленях до
Кедрового.  Местом встречи будет слияние двух верхних истоков ключа там, где
Макарова стояла лагерем три недели назад.
Но  оказалось, что Василий Николаевич  не  может  идти  С  Гурьянычем --
загрипповал. В штабе не нашлось подходящей кандидатуры, опытные парни были в
тайге, на работе, и я решил  сам идти со стариком. Дело  серьезное, и тут не
должно  быть  никаких ошибок.  К  тому  же я  не мог  отказать себе в  таком
маршруте по тайге, да еще с таким таежником, как Гурьяныч.

     Поздно  возвращаюсь из штаба. Горы, точно чудовища, стоят на горизонте,
закутавшись  туманом.  Из-за  них,  с востока, неслышно  крадется прозрачная
майская  ночь  с  тусклыми, как  бы подернутыми  дымкой звездами.  Странной,
загадочной кажется тишина уснувшего поселка.
На порожке моей квартиры сидит Пашка.  Замерз, дрожит, как  бесприютная
собачонка на холоде, но не уходит.
-  Я к вам, -- обрадованно встречает он меня. -- Дедушка послал  сказать,
что мы можем завтра с обеда идти.
- Кто это "мы"?
- Я и дедушка.
- А бабушка тебя отпускает?
-  Отпускает.  Мы и  Кудряшку берем с собой... Вы  бы отпросили  меня в
школе, скажите, что без меня работа сорвется.
- Уж как-нибудь я найду, что сказать. Но, если твои дела в школе плохи,
не возьму, даже если отпустят.
Пашка  вдруг  вскакивает,  хватает мою руку  и, вскинув в небо  голову,
замирает...
-  Не  слышите? -- спрашивает он таинственным шепотом --  Гуси!.. С места
мне не сойти, гуси!.. Снимите шапку.
Из бездонной тьмы падает на землю усталый гусиный шепот. Он точно ножом
полоснул  по  сердцу.  Впервые  я  слышу его  в  эту весну. В  нем вольность
посильнее ветра, радость возвращения, сладость жизни.
- Эх, с ними бы, а?! -- горестно вздыхает парнишка.
Где-то высоко в звездах глохнут взбудоражившие нас звуки. Пашка тоже не
отрывает глаз от темного неба. Ночной  крик гусей, кажется, пробудил  в  нем
еще никогда не испытанное желание лететь с птицами в неведомые страны, и он,
может быть,  понял, что это новое чувство пленило всего его  и что теперь уж
ни за что не освободиться от мечты побывать в неведомых странах.
- Пошли  в комнату, -- говорю я,  открывая дверь и  пропуская  мальчишку
вперед.
В комнате  жарко.  Пашка отказывается  раздеться, говорит,  на  минутку
забежал. Сидит хмурый, сдвинув брови.
- Чего, Пашка, молчишь? -- спрашиваю я.
- Неохота бабушку и дедушку обижать, а то бы махнул следом за гусями.
- Куда? Он молчит.
- Подожди, пусть оперятся у тебя крылышки.
- То-то и беда! -- серьезно  соглашается парнишка. -- Вот ружье бы, тогда
можно и подождать.
- О ружье потом. Бабушка, видно, права: ты слишком увлекаешься охотой.
- Какая там охота -- вместо собачонки бегаю. Самому же пальнуть  дедушка
часто не дает;  говорит, ружье наше вот-вот должно разорвать -- ненадежное. А
насчет охоты я не хуже других.
-  Охотником,  Пашка,  назовешься, когда  будешь  разбираться в  следах
зверей и птиц, будешь знать  их повадки. Ты должен научиться сшибать на бегу
козла,  снимать летящую птицу. Не  достигнешь  этого -- нечего тебе  делать в
тайге с ружьем.
- Что вы,  что вы! Да я  в тайге любую пташку назову -- дедушка мне  все
объясняет, а козла на бегу или птицу влет сшибу, ей-богу, сшибу.
- Ну, насчет козла это ты...
- Не верите?!
- Нет. А вот относительно ружья не знаю, что с тобой делать.
Его будто оса ужалила. -- Дадите?! -- вскрикнул он, весь загораясь.
- На эти дни, может быть, и дам.
Пашка  вскакивает, хватает  со  стула  свою шапку и  мигом  исчезает за
дверью,  точно  боясь, что  я  могу раздумать.  Потом он  громко барабанит в
ставню:
-  Спокойной ночи,  я  к дедушке  в Медвежий лог побегу сказать  насчет
ружья!
- Ты с ума сошел -- ночью! Не смей!
В  ответ  хлопает калитка, и  на тихой улице  смолкают  торопливые шаги
Пашки.
"С  чего это я ружье пообещал?  Не наделал  бы  глупостей!" -- запоздало
думаю я. Но, видно, этот вопрос для меня давно решен.
- Что это парнишка зачастил  к  вам? -- спрашивает Акимовна, заглянув  в
комнату. -- Заметили, глаза у него шустрые, так и нижут, так и шарят...
- Это же Копейкин, Акимовна!
- Копейкин?.. -- удивилась она. -- То-то, я  вижу, конопатый, не с  нашей
улицы. У  нас или рыжие, или черные,  а таких нет.  Спрашивала у соседки про
Копейкина, та  сказывала: в  задах на квартире живет. Настоящая  фамилия его
Рублев, а  это уж ребята прилепили ему -- Копейкин. Мальчишка ничего, палец в
рот не клади...
- Бойкий и смышленый, -- перебил я ее.
- Ну уж и бойкий! Сидит, носом шмыгает.
- Это у него, Акимовна, возрастное.
- Ну, разве что... -- примирилась старушка.

БОЛЬ СТАРОГО ТАЕЖНИКА


Утром я, как обычно, проснулся  рано. Выхожу во двор. Еще  темно.  Спит
поселок, окутанный черным мраком. Над ним безмолвной тундрой стелется небо с
далекими звездами. Морозный воздух сух и звонок -- верная примета: к ведру.
Слышу на улице  хруст настывшего за ночь ледка под чьими-то торопливыми
шагами. Из трубы соседского дома, словно сигнал, взвивается дым, и тотчас же
на востоке в полоске появившегося света возникают крутые отроги.
Радостно шепчу:
- Утро, утро!
А  шаги на улице  все ближе и неожиданно  обрываются у  нашей  калитки.
Слышу заговорщический шепот. Кто бы это йог быть так рано? Стою  жду. Чья-то
рука осторожно касается щеколды, но калитка заперта изнутри.
- Кто там? -- кричу.
Тишина.
Подхожу к калитке, открываю:
- Гурьяныч?..
-  С добрым  утром. --  Старик  неловко протискивается  в калитку. --  Мы
насчет вчерашнего разговора. Не раздумали?
-  Что  вы,  Гурьяныч,  конечно,  пойдем.  Сразу  же  после  двенадцати
отправимся. У меня все готово.
-  Я  вовремя  буду тут. А  как насчет  Пашки?  Из-за  спины  Гурьяныча
высовывается улыбающаяся физиономия.
- Это уж ваше дело.
- Оно, конечно, ну, а вы как?
- Я, Гурьяныч, схожу в школу. Если он подтянулся, отпрошу его.
-  Точно,  --  подтверждает старик. --  А  как  пойдет, за  кашевара  или
самостоятельно?
- Обещал я ему ружье.
- Ну и как же, достали?
- "Ижевку" одноствольную дам. Пашка встрепенулся.
- Пойдем, дедушка, слышишь, пойдем, дядя сказал: "Дам", -- значит, даст.
И он утащил старика в предутренний сумрак еще спящего поселка.
Утром  я зашел  в  школу.  Была  первая перемена,  В  учительской  меня
встретила Мария Елизаровна, руководительница 6-го класса, где  учился Пашка.
Стоило  мне  назвать  его  имя,  как  на  лице учительницы  сразу  вспыхнуло
беспокойство. Но  узнав, что  я пришел  осведомиться  о  делах парнишки, она
успокоилась.
-  Я  думала -- не  случилось ли  что с ним. Очень  боюсь за него. В нем
столько энергии, вечно он что-то придумывает, куда-то спешит.
- А учится как? -- спросил я ее.
- Пашка способный мальчик, может учиться на отлично, но срывается.
- Он говорит, что по математике не успевает, решать задачи ему помогает
дедушка.
     -- При желании он  и сам справляется  с  математикой. А насчет дедушки --
это  его фантазия.  Мы  знаем  другое:  когда в нем зреют  какие-то  таежные
замыслы -- учеба отодвигается на второй план и тогда неизбежны провалы.
     -- Я хочу отпросить его на неделю  с собой в  тайгу, С нами пойдет и его
дедушка. Как вы на это смотрите?
     -- Нельзя ли обойтись без него?
     -- Конечно, можно. Какой из Пашки еще помощник,  но дело в том, что мы с
Гурьянычем  допустили  оплошность, посвятили его в свои планы,  и  теперь он
захвачен  ими.  Признаться,  мы  боимся,  если  уйдем без  него -- он  сбежит
самовольно. Как бы хуже не получилось, Заблудится!..
     --  Зря,  конечно,  вы  посвятили  его  в  свои  дела. Но  если  он  уже
настроился, знаю, его не удержать. Вы поставьте все же перед ним непременное
условие -- нагнать пропущенное, и  пусть дедушка  зайдет  ко мне, как  только
вернетесь. -- И, подумав, добавила: -- Я отпускаю его  еще и  потому, что  для
ребят такие прогулки и общение с природой очень полезны.  Прошлый раз  Пашка
ездил  с дедушкой ловить маралов. Мы попросили его рассказать одноклассникам
об этой необычной охоте. И знаете, он очень хорошо справился, было интересно
слушать  даже нам, педагогам. И Пашка как-то повзрослел после этой поездки в
тайгу.
- Значит, благословляете?
- Пусть идет,  но, повторяю,  при условии, если он ликвидирует пробел в
учебе и вы проследите за этим.
Я поблагодарил учительницу.

     Во втором часу  мы уже шествовали по улице в полном походном облачении.
Какими легкими казались первые шаги от людской суеты, от бревенчатых изб, от
назойливых  звуков!  На душе  простор,  свобода, В  эти минуты  ты добрейший
человек в мире.
Наш караван представляет странное зрелище. Впереди Гурьяныч в  суконной
однорядке, туго перехваченной  кушаком, в  легких юфтовых ичигах.  Он  успел
утром  сбегать в  баню,  посвежел,  как  дуб,  сполоснутый  первым  весенним
дождиком. Тяжелыми шагами старик приминает отогревшуюся землю. В его фигуре,
в каждом  движении --  опыт прожитых лет,  и  так же, как и у  меня,  желание
скорее попасть в тайгу, насладиться весенним буйством природы.
За  ним,  безнадежно понурив  голову,  бережными шагами идет  Кудряшка,
завьюченная, что называется,  от ушей до хвоста.  Объемистые кожаные сумы  с
продуктами, какие-то свертки, котел, чайник, мешок с овсом, топор, палатка --
все это  лежит  на  ней  копною,  перевязанное веревкой. Нижняя  губа лошади
отвисла,  уши врозь, спина  под тяжестью вьюка  прогнулась, ноги в  коленках
плохо сгибаются: видно, Кудряшка действительно "на исходе".
     Следом шагает Пашка.  У него  за плечами  поблескивает  длинным стволом
"ижевка".    Телогрейку   перехватывает   тяжелый   патронташ,   наполненный
заряженными  патронами.  Идет  он ровным,  воинственным шагом. В  его фигуре
стремительность сапсана. Позади него бежит на  ремешке Жулик. После случая с
собачником хозяйка охотно отдала  его Пашке в тайгу.  Собачонка то  забегает
вперед  и,  повернув  голову, сверлит  Пашку  любопытными  глазами,  пытаясь
угадать, куда  ее ведут, то вдруг на  ее морде появляется растерянность, она
отстает,  прячет  свой не ахти  какой  хвост глубоко  между ног, тянется  на
поводке, пытаясь вырваться.
Пашку  провожают  завистливыми  глазами  мальчишки:  рыжие,   черные  и
веснушчатые. Он понимает, какая  важная  роль досталась ему,  -- идет  бодро,
будто  направляется в  Африку за львами.  И Кудряшка в эти минуты, вероятно,
кажется парнишке слоном, прокладывающим путь в джунглях.
     Вижу,  один  малец   отрывается  от   толпы,  быстро  нагоняет   Пашку,
поворачивает к  нему свою  морденку, измазанную  брусничным соком,  не может
оторвать глаз от "ижевки".
- Вот это да-а!.. Правдашняя? -- поражается он.
Пашка выпрямляется, не чувствует земли, шагает широко.
-  Смотри,  Копейкин, как  бы штаны не лопнули!  -- иронически  замечает
малыш, но с лица его не сходит зависть.
Пот  ручьями заливает  лицо Пашки, слепит глаза, копится соленой влагой
на губах, но он  крепится, ни единым жестом не выдает,  что ему тяжело, идет
геройски,  как в строю. И только когда свернули в переулок и исчезла с  глаз
подавленная завистью  неподвижная  ватага ребят,  он стащил  с головы  лисью
шапку и с облегчением стал вытирать ею лицо.
Драгоценный груз -- паутиновый кокон -- я несу в боковом кармане.
За поселком небольшая степушка. От тепла земля набухла, как на дрожжах,
почернела: по  ней потекла  зеленой  щетиной свежая  майская травка.  Тяжело
переваливаясь с боку  на  бок,  ходят по грязной дороге грачи. Стайка мелких
птиц   молча,  торопливо  проносится  мимо  нас,   и  хочется  крикнуть  ей:
"Счастливого пути!"
     У  речушки нас встречает веселый хоровод берез, умытых теплыми дождями.
Рядом благоухает багульник, выбросивший свои ярко-зеленые липкие листочки. А
ниже, у крутого берега и по буграм на солнцепеке, -- подснежники, первые дары
весны.
     Дорога, пробежав ветхий мостик, раздвоилась.
     Гурьяныч остановился, дождался меня.
     -- Нам  влево, -- сказал он, показывая на северо-восток,  -- С краю хорошо
пойдем,  дальше -- чаща, местами  бурелом. А за ним озера. На них и заночуем.
Сейчас  на  озерах  пролетная  птица -- утка, гусь,  можно  за  мое  почтенье
побаловаться охотой.
     Подходим  к лесу.  Гурьяныч  задерживается и, склонив перед ним голову,
ласково говорит:
     -- Прими нас, матушка тайга, мы к тебе с поклоном, -- и входит в лес.
     Меня  всегда  тянет  в темные дебри тайги,  в  сумрачную  синеву, где в
вековом покое только ровный шум столетних сосен. Как это с годами становится
все ближе, все ценнее!
     Гурьяныч неожиданно замедляет  шаг. Выпрямляется. Расстегивает на груди
однорядку. Тоже, видно, не может надышаться свежестью леса.
     -- Дух-то хмельной, того и гляди,  с  ног сшибет. Пашка! -- кричит он, не
оглядываясь. -- Рассупонь грудь, дыши во все меха -- набирайся сил!
     Пашке  не  до  этого.  Он  весь  мокрый,  как  дикий  неезженный  конь,
взнузданный табунщиком.
     Гурьяныч,  несмотря  на  свои годы,  оказался хорошим  ходоком.  В  нем
достаточно  и проворства  и поспешности.  Он  легок  в движениях,  шаги  его
тверды, уверенны. Голову Гурьяныч  держит  слегка откинутой  назад.  С таким
человеком  хорошо  ходить по лесной  тропе, и  если  свернешь  в  сторону  и
отстанешь, сразу почувствуешь его опыт, его преимущество.
     У   широкой   прогалины  дорога  теряется.  Гурьяныч   останавливается,
привязывает повод к седлу и ласково смотрит в потускневшие глаза Кудряшки.
     -- Иди сама, тропу знаешь. -- И тут же поясняет мне: -- У  лошадей  память
дай бог, как у зверя, где раз-два пройдет -- запомнит до смерти.
     Он подтыкает за пояс  полы  однорядки, расправляет  окладистую бороду и
шагает дальше.
     --  Надо поспешать,  захватить утку  на вечернем перелете. Ты, Пашка, не
отставай.
     Идем дремучим лесом. Под ногами еле заметный  пунктир забытой, давно не
хоженной тропки.
     Кудряшка плетется следом.
     Куда ни посмотришь --  колонны великолепных лиственниц, подпирающих свод
из сквозных крон. Они спокойно, как пророки, следят за нами с высоты. Только
иногда мелькнет березка, или  мрачной тенью встанет перед тобою ель. Тут все
таинственно,  непостижимо, а ты  шагаешь все  дальше  и дальше в сумрак,  не
чувствуя  ног, оглушенный  черемуховым духом. И не  можешь  понять, отчего в
лесу так легко, отчего и шаги, и шелест прошлогодней травы, и пугливый взлет
птиц кажутся музыкой? Так бы и шел вечно...
     Я родился и вырос в  могучих  кавказских  лесах,  у подножия ледниковых
вершин. Там, еще в детстве, под сводом  чинар, у костра пробудилась  дерзкая
мечта  познать неведомое, проникнуть в  недоступное.  Там  впервые я услышал
чудесную  музыку  живой  природы.  Ее  пели  ночные  грозы, снежные  обвалы,
гремящие реки, ветры, птицы, а осенью -- олени... На всю жизнь  врезалась она
в  память. С тех пор  много раз я  слышал эту музыку по  сибирским лесам,  и
всегда вспоминались  кавказские  чинары и детство, беспечное, милое детство,
не  обманувшее  меня  своей мечтою. И сегодня в тайге та же  музыка,  только
весенняя, первозданная, зовущая.
     Неожиданно  впереди  в  чаще   зашуршало  что-то,  послышалось  звонкое
хлопанье крыльев -- какая-то птица поднялась, вспугнутая нашими шагами.
     Пашка мгновенно вскидывает ружье.
     -- Рябок... -- шепчет Гурьяныч  и пронизывает внука грозным взглядом. -- Я
те  дам...  С  зимы  заприметил парочку  тут  в березняке, не тронул; пусть,
думаю, плодятся: нынче негусто стало этой птицы.
     А  сам  достает из кармана  однорядки тоненькую металлическую трубку  --
пикульку, манит меня пальцем:
     --  Я  сейчас подзову  рябка,  а ты полюбуйся:  забавная птица.  -- И  он
начинает пикать.
     Позади дребезжащим дискантом заржала Кудряшка.
     Рябчик отзывается  далеко,  потом  ближе, ближе, но без полета, видимо,
пешком  идет  в нашу  сторону.  Я глаз  не  свожу с  чащи,  откуда доносится
мелодичный посвист,  и в то же время  мне очень хочется взглянуть на  Пашку,
посмотреть,  какое  у него  выражение лица.  Быстро  оборачиваюсь:  парнишка
бледный   сидит  на   корточках,   весь   устремленный   вперед,   навстречу
приближающемуся звуку.
     Гурьяныч  свистит  все  тише,  протяжнее,  жалобнее.  Рябчик  более  не
выдерживает  этого  манящего  призыва  самки,  громко взлетает,  несется  по
просветам к нам и вдруг бесследно исчезает с глаз.
     -- Вот он, вот... -- шепчет взволнованно Гурьяныч и показывает пальцем на
лиственничную заросль.
     Нет, не вижу, досадую на себя.
     -- Левее глядите... в развилках  шевелится, -- подсказывает Пашка. --  Ишь
ты, как насторожился...
     Весь напрягаюсь. Осматриваю каждую веточку, излом, развилки -- не вижу.
     Гурьяныч, прикрыв рот  с  пикулькой  сложенными ладонями, свистнул  еще
раз. Рябчик вспорхнул, сразу весь обозначился в воздухе, полетел на  нас, но
вдруг  испуганно  взвился,  повернул  в  сторону, второпях  задел  ветку  и,
быстро-быстро работая крыльями, исчез в лесном сумраке.
     -- Ишь ты, баловник! -- ласково бросает ему вслед Гурьяныч.
     Пришла  Кудряшка.  Я поправил  сбившийся  набок  вьюк, и  мы  тронулись
дальше.
     Впереди  лес и лес  -- ни конца  ни  края.  Тропка  стала чаще исчезать.
Гурьяныч  ведет нас  по приметам,  известным ему одному.  Местами под ногами
мягкий ковер  из  влажного  мха.  Обходим  одряхлевшие  деревья,  порушенные
временем, пробираемся сквозь молодую хвойную поросль.
     -- Глянь, перышки  рябка, --  останавливается Гурьяныч. -- Колонок порешил
самочку,  обжабиться  бы  ему,  окаянному!..  Я-то  зимою  не тронул,  думал
расплодятся... -- сокрушается старик.
     --  То-то, рябок давеча  как  свисту  обрадовался,  думал  --  она зовет,
прибежал, -- добавляет Пашка.
     За  мокрой болотистой  лощиной  пошел смешанный  лес.  Комелистые  ели,
великаны лиственницы, березы заполнили мир. Сквозь них, по просветам,  бежал
яркими полосами солнечный свет.
     --  Пашка! --  кричит  Гурьяныч,  задерживаясь. --  Глянь, на елке  гайно,
осенью его вроде не было, новое. Видать, белка тут  зимовала. -- И старик, не
задерживаясь, перешагивает валежник и идет дальше.
     Ветерок доносит до слуха шум лесного ручейка.
     -- А  вот и грибок на сучке, славно подсушенный с осени, -- обращается ко
мне старик, и  голос  его резко  падает. -- Видать,  не попользовалась  белка
своей заготовкой --  убили. Это Юдины тут промышляли, жадюги, не  оставили на
приплод,  все подчистую!..  А  вот еще грибок, и вон,  на березке, -- значит,
убили.
     -- Дедушка, скоро дойдем? -- спрашивает уставшим голосом Пашка.
     -- Поторопимся, так скоро, -- отвечает старик.
     Парнишка  идет  без шапки,  ружье  ненужным грузом  болтается на правом
плече,  патронташ  сполз на  бедро.  Но в глазах мальчишеский  задор,  да  в
воображении, наверное, немыслимые подвиги.
     Сквозь густые кроны резными лоскутами голубеет небо. Изредка  в  лесной
тиши промелькнет вспугнутый  нашим внезапным появлением  бурундучок. Вскочив
на пень или взобравшись на лесину, он испуганными глазенками  провожает нас.
Иногда  вспорхнет  стайка  пролетных  птиц,  задержавшаяся покормиться,  или
где-то в стороне  послышится внезапный треск. Мы своим присутствием нарушаем
веками установленный ритм жизни леса.
     --  Кажись, сохатый кормился! -- кричит сзади Пашка. -- Неужто я прошел?..
--  спохватывается Гурьяныч, возвращаясь к внуку. -- Так  и есть,  не  заметил
сломки, -- говорит он, показывая  на  тальник со свежесломанной  и объеденной
веткой. -- Вот березку обглодал -- на ходу, видать...
     -- Дедушка, он  не  один прошел, -- перебивает  Пашка,  тыча  пальцем  на
отпечатки копыт.
     Гурьяныч наклоняется к земле, не разгибаясь идет по следу.
     -- Самка  с  прошлогодним  бычком  наследила. Смотри, Пашка,  вот  этот,
острый, -- след самки, а вот этот, тупой, -- бычка. Запомни, не ошибешься.
     Мы  вступаем  в  темный  ельник.  Как  же  он  захламлен,  как  сыро  и
неприветливо в нем! Всюду на земле  гниющие деревья, преграждающие нам путь,
и полосы топей, замаскированных зеленым мхом.  Гурьяныч ведет  нас напрямик,
на шум ручья. Кудряшка плетется следом...
     Вот и ручей  в  просвете. Гудит  мутный  поток, как  оглашенный несется
мимо.  На повороте,  споткнувшись  о  камень, он вдруг  вздымается гейзером.
Какой вольностью наградила его весна!
     Мы  переходим  ручей  по  бревну,  перекинутому с  бережка  на бережок.
Гурьяныч  спускается к воде,  становится  перед ней  на колени. Гнет спину в
поклоне. Пригубляется, мочит бороду. Пьет не спеша, с передышкой.
     -- Благословенная водичка! До чего же она хрусткая! -- говорит он.
     Мы с Пашкой тоже  наклоняемся,  припадаем к ручью,  жадно пьем студеную
воду и чувствуем, как она разливается по всему телу живительной влагой.
     Проходим еще метров двести. Гурьяныч вспоминает про Кудряшку.
     -- Чего-то нет ее! Может, вьюк упал,  -- думает он вслух. Возвращаемся со
стариком  к  ручью.  Кудряшка передними ногами  спустилась в  воду  да так и
застыла в страхе, боясь, что не преодолеет потока.
     -- Оробела, на ноги не надеется, а бывало и сам, чтобы не мочить обутки,
взберусь на вьюк, а она, голубушка, как ласточка  перемахнет, -- рассказывает
старик.
     Он натягивает  выше  колен голенища ичигов,  подбирает  полы однорядки,
спускается в воду. Поводок в руки не берет, идет вброд,  опираясь на  посох.
Вода  обдает  его  горой  брызг.  Кудряшка  поднимает  голову,  безразличным
взглядом окидывает старика и, не задумываясь, шагает за ним.
     Лошадь осторожно  нащупывает копытом место, куда  ступить,  так  же, не
торопясь,  ставит  вторую ногу и подает  вперед  туловище. В следующем  шаге
передняя нога не находит опоры,  и лошадь, заспотыкавшись, валится,  сбивает
старика.
     --  Ну  ты, слепая,  смотри  под  ноги!  --  беззлобно  упрекает Гурьяныч
Кудряшку.
     И оба  мокрые  выбираются на берег.  Мы помогаем Гурьянычу раздеться  и
отжать воду из одежды.
     За  ельником  попадаем  в  непролазные дебри таежных  завалов. Гурьяныч
достает топор и приказывает Пашке вести лошадь в поводу. Долго петляем, ищем
проход, пробираемся узким коридором между колючих сухих и острых сучьев...
     Затем опять нас окружают живые колонны стволов, чаща первобытной тайги.
     Старик  находит свои затески, и они уводят нас в  глубину  сыролесья, в
лесной покой, где только шелест деревьев и шепот хвои.
     Минут через пятнадцать тайга начинает редеть. Просторнее становится под
ее крышей, над встречают широкие просветы. За ними неожиданно лес обрывается
стеною.  Глазам открывается печальная картина:  от  хребтов  до заболоченной
равнины  голая  земля. Только пни, бесконечные пни, тысячи тысяч пней, и  ни
одной живой веточки.
     Нас останавливает  это чудовищное  зрелище  оголенной  земли,  контраст
жизни  и  смерти.  У Гурьяныча деревенеет  лицо.  Он мокрой полой  однорядки
протирает глаза и тяжело, точно  внезапно  схваченный недугом, опускается на
сгнивший комель.
     Я присаживаюсь  рядом.  Пашка  мостится у  ног  старика.  Долго молчим,
потрясенные этим кладбищенским зрелищем.
     Шальная тучка прикрыла солнце, и пейзаж стал еще более мрачным.  Стайка
за  стайкой  проносятся  мимо  лесные  птицы,  спеша  миновать  безжизненное
пространство.  Налетевший  ветерок качнул позади нас темные ели, прошумел по
вершинам и как бы подчеркнул зловещую тишину мертвого царства пней.
     Гурьяныч стаскивает с седой головы шапку, бросает под ноги.
     --  Какая тайга была,  --  кондовая, не деревья, а свечи стояли. Зайдешь,
бывало, в ней -- что в храме, а теперь, погляди, что стало: деревца живого не
оставили, молодняк уничтожили,  сучья, как водится после  порубки, сразу  не
убрали.  Осенью  пришел  пожар --  и  все подчистую... -- Задержав дыхание, он
показывает  размочаленным  концом  посоха  на  трещину в  земле.  --  Видишь,
лопается после огня, от бесплодия старится. А что бы она дала, если бы ее не
оголили.  Рубишь  дерево, так  умей  и  вырастить  замену,  иначе  глумление
получается над землей.
     Пашка вскакивает, кладет руку на его плечо, говорит просящим голосом:
     -- Дедушка, ты не расстраивайся, пойдем, уже поздно...
     Гурьяныч не слышит его, смотрит на меня сердито, долго.
     --  Вековой кедрач  тут  стоял  вместе  с  пихтой,  неспроста его у  нас
материнским  деревом зовут --  кормилицей. И  его под  топор!  А ведь законом
запрещено  рубить  его. У всех на глазах  беззаконие творят  лесорубы...  Ты
говоришь, польза от сплошных вырубок наукой доказана? Вот оно како на месте,
доказательство!
     -- Но ведь лес, Гурьяныч, вырубили для наших строек.
     -- Об этом я и болею. Дальше-то его побольше потребуется, а где возьмем,
ежели так хозяйничать будем? О завтрашнем дне не думаем, В этом деле человек
нужен  с материнской заботой, с любовью  к лесу, А ведь можем,  разрази меня
гром, можем с любовью... Вон за тем синим хребтом, -- старик показал подожком
на северо-восток, -- делянка другого леспромхоза. Завтра увидишь... Там  тоже
сплошные вырубки, но  делались по-хозяйски: кедрач не тронули,  оставили  по
всей   площади  сосны-матки   для  обсеменения,  сберегли  больше   половины
молодняка, и  сейчас любо  посмотреть  -- что твоя рожь, поднимается  хвойный
лес. Там люди о будущих стройках думали, а этим главное -- план,  а после них
хоть трава не расти!.. Стар я, а то бы всю свою боль привел в ярость на этих
пакостников.
     --  Конечно,  надо  было  и  тут  оставить  матки-деревья,  на  вырубках
сохранить молодняк, сразу сделать посадку. Это упущение леспромхозов, что  и
говорить!
     --  "Упущение"!..  --  передразнивает  меня   старик.  --  Скажи  прямо  --
преступление! И наука  в  ответе. Она  должна за  всем  следить,  она  перед
народом в ответе,  и  особенно за  кедрач. А  сколько тут было зверя, птицы,
ягод! Все пропало! Остались только след, пух да пустое гнездо. Спохватимся --
убей меня гром! -- спохватимся, а время, -- старик дунул на ладони, -- улетит.
     -- Дедушка, не надо волноваться, опять сердце защемит.
     -- А ты, внучек, слушай и не  перебивай. Это тебя  больше всех касается.
Тебе  придется долго  наши прорехи латать, ответ  держать перед землею  и за
лес, и за всякую живность. Она  спросит... Смотри вон  и учись, как  не надо
делать.
     -- Опять Пашка виноват, -- со всей серьезностью перебивает его  парнишка.
-- В роду считать не умели -- я должен за всех арифметику учить; лес  порубили
-- Пашка держи ответ...
     --  А кому же еще?  Ты -- законный наследник, твое все  это!  Сызмальства
приучайся беречь природу.
     -- Вина, Гурьяныч, большая  и ученых, и всех  нас.  Но  теперь, кажется,
хватились. Нынче  и  говорят, и пишут  об этом  много. Скоро  все обернется,
станет на свое место.
     -- Говорят, а толк какой?! Уши всем заложило, оглохли.
     -- Дедушка, успокойся... Пойдемте, уж скоро вечер.  -- Пашка берет его за
руку, помогает встать.
     -- Говорят, и к  боли можно  привыкнуть, нет -- в могилу ее унесу за лес,
за зверя, -- говорит старик на ходу.
     Гурьяныч  торопится, шагает широко, точно хочет поскорее избавиться  от
тяжелых мыслей, навеянных исчезнувшим лесом.
     -- Глянь,  осинник лезет,  места захватывает, значит,  не скоро хвойному
лесу быть,  а  кедрачу  после пожара совсем не расти  тут.  Упустили  время,
разбойники, не оставили молодняк, не посадили  что надо... --  говорит старик
все с той же болью и, не задерживаясь, шагает дальше.
     Солнце висит над горизонтом, над белыми весенними облачками причудливых
очертаний. От них веет покоем уходящего дня.
     Наш  путь  идет  вкось  по  пустынному  склону  к  равнине,  исписанной
замысловатыми узорами болот. За ними  ельники, прорезанные узкими  полосками
озер. А  дальше синева леса, накинутая  на отроги  высоких гор. Оттуда бежит
непрерывными  струями  легкий ветерок.  Он  сушит  волосы,  пробирается  под
телогрейку, приятно щекочет тело. В нем холод снегов, и шепот курумов. Вечер
быстро надвигается. По ясному небу плывет молчаливый караван казарок.
     У холма Гурьяныч  останавливается,  теребит узловатыми пальцами бороду,
что-то вспоминает.
     -- Кажись, тут глухариный  ток был, птицы слеталось тьма. Бывало, утрами
как заведут  тары-бары на всю округу...  Ну  да, тут  был ток, вот и перышки
свежие  от глухаря. Видать, наведываются... А  тут, глянь, крылом черкнул. --
Потом он вдруг спохватывается, смотрит на низкое солнце. -- Надо поспешать, а
то  и  в самом деле перелет не захватим... Есть,  говоришь,  Пашка, захотел?
Там, на озерах, пожуем...
     -- Ногу маленько растер, дедушка, -- жалуется тот.
     --  А  ты перемотай пoртнкy, теперь скоро дойдем. Может, жирного селезня
добудем -- на ночь жирком намажу, -- отвечает он на ходу.
     Мы прибавляем шагу.
     Нас  опережают  плотные стайки уток  и одинокие,  видимо,  отставшие от
своих табунов, болотные птицы. Журавли  расклинивают небесную синь. Над ними
сдержанно  плывут  два беркута.  Журавли  начеку,  отклоняются то вправо, то
влево, но хищники не отстают -- сторожат момент. Так, в напряженном поединке,
они и растворяются вдали.
     Болота начинаются сразу, как только  мы спускаемся к  равнине. Гурьяныч
ведет нас  напрямик к ельнику. Ноги проваливаются в оттаявшую грязь чуть  ли
не по колено. Долго петляем, обходя рытвины, залитые водою.
     -- Дьявол попутал, надо бы перелесками -- там суше, -- сокрушается старик,
но не сворачивает, продолжает шлепать по воде уставшими ногами.
     У ельника обходим последнее болотце. Наконец-то!..
     И  вдруг потрясающий  гул,  беспорядочное  хлопанье крыльев,  гортанный
крик!  Мы останавливаемся.  Кудряшка  поднимает голову.  Два старых беркута,
вспугнутые нашим  появлением, поднимаются в  воздух, оставив на земле  серый
бесформенный холмик.
     Мы подходим к нему. Добрые глаза Гурьяныча вспыхивают гневом.
     -- Сбили, окаянные! -- Он угрожающе  трясет посохом в сторону удаляющихся
хищников.
     На  твердой земле между кочек лежит растерзанный  журавль: бесформенные
куски мяса, сломанное крыло, перья...
     Солнце у горизонта. Медлить нельзя.  Торопимся вдоль опушки леса. Слева
доносится  журавлиный  крик.  В  нем   и  тревога,  и   призыв,  и  какая-то
безнадежность  -- это самец отбился от стаи, ищет подругу. Он медленно  ходит
по болоту, высоко поднимает голову, слушает, зовет...
     Гурьяныч, не задерживаясь, сворачивает в лес, но вдруг останавливается,
вытянув вперед руку.
     "Янг,.. янг... янг..." --  где-то трубят лебеди.  Ближе,  яснее.  И  уже
рядом звуки мешаются с плеском воды -- стихают.
     Стволы елей,  корявый валежник  преграждают  путь,  теснят нас вправо к
чуть  заметному  просвету,  но  Гурьяныч,  покряхтывая,  лезет по-медвежьему
напролом,  выводит  нас к охотничьему балагану. И  тут, мы обнаруживаем, что
Пашки с нами нет.
     -- Убег! Я ведь знал он, шельмец, убегет, надо было привязать.
     -- Куда же он убежал? -- удивляюсь  я. Гурьяныч  машет в сторону озер  и,
весь повернувшись ко мне, говорит:
     --  На озера, конечно. Неспроста  убег, чего-нибудь надумает. С  ним ухо
востро держи!
     Подошла  усталая Кудряшка.  Пока  развьючиваем ее,  Гурьяныч  торопится
рассказать мне какую-то историю.
     -- Ты послушай меня, -- говорит он, развязывая веревку. -- В прошлую осень
мы с ним тут вот из этого ельника вытыкаемся, а на той вон  дальней мочажине
медведь  пасется.  Обрадовался. Думаю: давно я с тобой не баловался. Ружжо с
сошками  выдергиваю из вьюка, а он, внучек, увидел медведя и  к нему. Другой
бы  оробел. Поймал я его, достал сыромятный ремень, одним концом перевил ему
шею, другим приторочил, голубчика, повыше к елке,  иначе не дал бы стрелять.
Крадусь  это  я  к  мочажине. Зверь ничего не знает, кормится  на троелисте.
Подкрадываюсь  я к  нему незаметно,  уж и стрелять можно. А  он, криволапый,
вздыбился,  весь насторожился, бельмы  свои пялит  куда-то правее  меня. Ну,
думаю,  сейчас  я тебя начиню  свинцом, -- и  пальнул.  Зверь вгорячах махнул
через болото, но  не перебежал, упал в воду. Гляжу  -- справа Пашка. Никак из
земли вырос?! Не черт ли, думаю, надо мной потешается? Протер глаза. Ан нет,
вижу, петля на  шее  у  него болтается,  значит, перегрыз ремень.  Окликнуть
хотел, а он в чем был возьми да и завались в болото, налег на медведя. Зверь
уж мертвый, но еще лапами водит, пасть оскалил, а Пашка  схватил его за зад,
тащит по воде к  берегу,  что телка, не  боится. Жаль, внука нет, а то бы он
подтвердил. Так что его тут  и соструненным не удержишь. А что  надумал -- не
отступится... Боюсь,  обведет он нынче нас с тобою. Даром,  что  мал.  А  уж
обстрелять ему ништо. Волю не надо давать.
     -- Да  что  вы,  Гурьяныч,  как  это -- обстреляет,  какой  из  него  еще
охотник?!
     --  Обстреляет  и  глазом не  моргнет.  Он  теперь  о  ружьем хоть  куда
пролезет. Я-то знаю, ловок, чертенок! -- не без гордости за внука закончил он
и, немного  подумав,  продолжал: --  Возраст  у него в самый раз,  все  хочет
знать, все на себе испытать, всюду быть первым, а часто не  туда гнет линию.
Но повзрослеет -- поймет, что к чему, рассудит, деда не  подведет. Ни-ни, это
я знаю.
     -- Вы  правы,  Гурьяныч,  он же  мальчишка.  Сами были такими. Потом все
уляжется в нем, и ваши заветы станут для него законом.
     -- Этого я и добиваюсь... А вам бы поторопиться, ишь как завечерело.
     -- Вы разве не пойдете на озеро?
     -- Не-ет, балаган поправлю, иначе холодно спать будет, дровишек припасу,
ночь  тут  на  озерах  завсегда  длинная. А  ты все вот  этой  обмежкой,  по
ельничку, обойдешь первое озерко, оно не кормистое, птицы на нем  не бывает,
дальше увидишь Горловое -- озеро узкое, серпом изогнулось, далеко ушло. Там и
садись. Да не мешкай, не прохлаждайся; слышишь, птица ревет -- дело к ночи.
- Иду, иду...
- А что Пашка обстреляет нас, не беспокойтесь.

  Читать  дальше ...    

***

***

***

Источник :  http://lib.ru/PROZA/FEDOSEEW/bearlog.txt

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Пашка из медвежьего лога Григорий Федосеев аудиокнига

Твоя тропа должна помнить добро... Григорий Федосеев «Пашка из Медвежьего лога» — повесть-история о том, как Григорий Анисимович выручал коллегу, у которой сломался теодолит, нёс необходимую запчасть 120 км по тайге. А в проводники он себе на это непростое дело позвал двух местных жителей: Гурьяныча и его родненького внука. Во всех книгах Федосеева практически отсутствует вымысел, всё описанное составлено по дневникам из таежных путешествий.

***

***

***

***

---

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика

---

***

***

ЗЛОЙ ДУХ ЯМБУЯ. Григорий  Федосеев... 


     На перевале караван  задержался. Каюры стали поправлять вьюки на спинах
уставших  оленей. Люди  скучились. Вынули  кисеты, закурили.  Солнце, словно
огненный бубен, повисло над темными падями, над стальными выкроями озер, над
зубчатыми грядами далекого Станового.
     Еще один  день  пути до нашего  таежного аэродрома  -- и прощай кочевая
жизнь, комары, тишина топких болот!
   
... Читать дальше »

***

Писатель Григорий Анисимович Федосеев

***

***

***

 

Где-то есть город
... в горах,
Кто-то построил его,
Наверное, люди.

Где-то в горах

Иван Серенький

***

***

---

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

***

***

***

***

***

***

***

---

О книге -

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Новости

Из свежих новостей

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 47 | Добавил: iwanserencky | Теги: Григорий Анисимович Федосеев, Григорий Федосеев, книга, из интернета, текст, писатель Григорий Федосеев, проза, ПАШКА ИЗ МЕДВЕЖЬЕГО ЛОГА, слово, Сибирь, литература | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: