Главная » 2018 » Сентябрь » 12 » Ореховый Будда 09.Борис Акунин
19:55
Ореховый Будда 09.Борис Акунин

***

Ореховый Будда иллюстрации 04 - 01

***   

* * *


– Не страшно вниз смотреть? – спросил он, подведя Кату к кромке в самом низком месте.

– Смеешься? – удивилась ученица. – Тут высота меньше моего роста.

– Прыгай. Холодной воды ведь ты не боишься?

Она прыгнула, ушла с головой, вынырнула.

Уф, студено!

– Вылезай, – велел сверху Учитель. – Вот там ухватись за корягу и карабкайся.

Она снова поднялась к нему, по-собачьи встряхиваясь.

Симпей взял ее за руку, отвел на несколько шагов, где берег поднимался чуть выше.

– Гляди вниз. Страшно?

Ката посмотрела – поежилась. Высота была с сажень.

– Ладно. Спустись немножко. А отсюда?

– Вроде ничего…

–      Прыгай.

Опять вылезла.

– Встань на шажок повыше… Не боишься? Прыгай. Я пойду, поищу хороших жердей, а ты давай сама. Прыгай каждый раз на один шаг выше. И так до самого высокого места.

Он показал туда, где берег вздымался круче всего, сажени на три. Ката зажмурилась и не стала больше в ту сторону смотреть. Там, где она стояла сейчас, коли сравнивать, было нисколечко и нестрашно.

Так оно дальше и пошло.

Вынырнула, подплыла к месту, где из земли торчит коряга, вылезла, вскарабкалась, встала чуть выше – прыгнула.

И снова, и снова. Раз тридцать так сделала, а потом вдруг спохватилась – обрыв опять книзу пошел. Оказывается, самое высокое место она уже миновала, а испугаться забыла.

Дедушка сидел в сторонке. Сначала что-то мастерил из деревяшек, потом просто смотрел.

– Ну как? – спросил.

– Нестрашно. А только какая тут высота? У Авенира из башни и то выше.

– Это только начало. Скоро ты у меня птицей полетишь. Это вот крылья.

Он поднял с земли деревянную раму, на которую с двух сторон были натянуты льняные мешки.

– Называется хитоваси, человек-орел. Продеваешь руки в лямки, разбегаешься, прыгаешь – и летишь.

Ката не поверила:

– Неужто? Просто разбежаться – и полетишь?

– Просто разбежаться – свалишься. Скорости мало. Надо разбежаться так, как одними только ногами не получится. Не хватит и копыт. Помнишь, я говорил тебе про искусство хаябасири – бега на ходулях? Смотри.

Он поднял с земли две толстые жердины – не сказать чтоб длинные, аршина в полтора каждая, с приступкой посередине. Прикрутил их к ногам, легко поднялся, сделавшись на две головы выше Каты.

– Подай-ка крылья.

Просунул руки в петли. Распрямился.

Как чучело на огороде, подумала она и хихикнула.

А дедушка вдруг как-то очень легко взял с места, понесся здоровенными скачками всё быстрее, быстрее – да прямо к обрыву, да оттолкнулся, да как взлетит! По воздуху, по-над озером, по-журавлиному! Ничего вроде и не делал, лишь легонько поводил своими мешковинными крылами вправо-влево – и парил, парил!

Ката завизжала от восторга, запрыгала на траве.

Чудо! Чудо!

Симпей же вытянулся будто бы ничком, лежа животом на пустоте. Чуть скосил раму, сделал широкий полукруг над водой, соскользнул обратно к берегу – туда, где тот был ниже, коснулся ходулями земли, пробежал с полсотни шагов. Остановился.

Ученица неслась к нему вприпрыжку, со всех ног.

– Я тоже хочу полетать! Дай попробовать!

– Сразу не выйдет, – сказал ей дед, снимая крылья, а затем отвязывая ходули. – Мы поживем здесь, близ сего Плесецкого озера, сколько понадобится. Прежде чем научиться летать, нужно научиться падать. С этого и начнем. Вон хорошее дерево. Пойдем туда.

Повел ее к старому кривому клену, нижние ветви которого были в сажени от земли.

– Лезь. Подсажу.

Раньше Ката и на столь малую высоту карабкаться побоялась бы, а сейчас нисколечко.

Дедушка смотрел снизу, задрав голову.

– Подымись выше… Еще выше. Теперь прыгай.

Она заколебалась. Глядеть вниз было уже нестрашно, но прыгнуть?

– Расшибусь…

– Расшибаются те, кто бьет собой землю. Она на это обижается, бьет ответно. А ты не бей собою землю, ты гладь. Тогда она тебя тоже не ударит. Стань кошкой, упругой и гибкой. Прыгнула – и покатилась.

– Ой, – сказала Ката. Зажмурилась и прыгнула.

Дедушка подхватил ее, упали вместе.

– Кошка глаз не закрывает. Лезь обратно. Падай на четыре лапы и катись.

Во второй раз Ката приземлилась уже сама, отшибла себе все «лапы», немножко поругалась с болью. Была снова отправлена на дерево.

– Дальше давай одна. Скучно смотреть, – зевнул Симпей. – На тебе ножик. После каждого прыжка царапай на коре черту. Вернусь – посчитаю.

Вернулся он только в сумерках. Ката, обессиленная, сидела, привалившись спиной к стволу, чтоб не видеть опостылевшего клена. Саднили намятые коленки и ободранные ладони.

Учитель посчитал царапины. Их было больше сотни.

– Покажи.

Она кошкой вскарабкалась, кошкой упала, по-кошачьи же фыркнула – злилась на деда, что так долго не приходил.

– Ладно. Падать ты умеешь. Завтра поучимся бегать. А ныне пора спать. Я нашел для нас гожий дом.

Домом был старый мертвый дуб, стоявший на малом холме посреди голого поля. Когда-то давно, много лет назад, дерево убило молнией. Сверху оно было черно-обугленное, внутри полое.

– Здесь живет барсук, – сказал Симпей, – но я попросил его пустить нас пожить. Запах не очень приятный, зато кров над головой. И мягко – я нарвал травы.

Ката так устала, что на запах ей было плевать. Она упала и сразу уснула.

 

 

* * *


– Вставай, – растолкал ее дед на рассвете. – Я сделал тебе ходули. Еды не получишь, пока не пробежишь на них сто шагов.

Ката встала на жерди, покачалась на них – и грохнулась. Если б вчера не научилась падать, сломала бы себе хребтину, а так только охнула.

– Постой на одной, – велел учитель. – На одной! Второй не опирайся!

Она покачалась-покачалась, сызнова бухнулась.

Симпей уселся завтракать, а Ката пыхтела – обвыкалась стоять на левой ноге, потом на правой. Очень тянуло живот – со вчерашнего утра ни крошки не ела, но это были пустяки.

К полудню деревяшки стали, как продолжение собственных ног. На них можно было уже ходить.

Еду – несколько сухарей, морковину, пару каких-то противных, но полезных для хары (леший знает, что это такое) корешков – она заслужила только к закату. Но зато вечером, уже под звездами, первый раз пробежалась по полю – быстро, со свистом ветра в ушах.

– Завтра полетишь, – пообещал Симпей.

И они залегли в дупло. Ката опять спала бревном – так умаялась.

 

На третий день с утра она училась бегать на ходулях с крыльями. Сначала – просто держать ровно, не   перекашивать.           

Потом чуть-чуть приподнимать спереди, чтоб мешковину подпирал воздух.

– Длиннее прыгай, длиннее! – покрикивал дед, несшийся рядом.

Приподнятые, крылья помогали удлиннять скачки. Ката ухала, ей нравилось.

Но первый разбег к обрыву кончился плохо. Она оттолкнулась ногой от края, на хорошей скорости, но крыльев ровно не удержала и с великим плеском сверзлась в воду.

Плохо, что мешковина намокла. Пришлось потом час сушить на костре.

Так же стыдно завершилась и вторая попытка, и третья, и четвертая. На пятый раз Ката тоже чуть не упала, но удержала-таки крылья, выровнялась и понеслась над озером, совсем низко. Улетела недалеко, задела воду ногами, окунулась, но это была победа.

Ореховый Будда иллюстрации 02

 

Потом, на берегу, от нетерпения не сидела у костра, а стояла, все время щупая лён – не просох ли уже.

– Аааа! Лечуууу! – несся над озером Катин крик малое время спустя.

Она то опускалась к самой воде, то поднималась ввысь, откуда дедушка казался не боле мыши.

Вон оно каково – птицей летать! Легко, воздушно, свободно!

В конце концов рухнула-таки в воду, но это уже было неважно.

Учитель сказал:

– Хватит. Высоты перестала бояться, и ладно. А развлекаться без смысла – это не по-монашески. Сушись – и спать. Завтра продолжим путь. Будет пятая ступень. Она легкая и тоже тебе понравится.

 

Ночью Ката улеглась так, чтоб из дупла было видно небо. Нынче оно всё разбрызгалось звездами. Раньше, бывало, глядела на них, и замирало сердце от той холодной, недостижимой высоты, с которой они взирают на землю, а сейчас сказала себе: подумаешь – высота. Ежели можно взлететь над озером, так, верно, и к звездам тоже?

Смотрел в небо и Учитель, но, как скоро выяснилось, думал совсем про другое.

– Чем старее становлюсь, тем меньше во мне любопытства к жизни и тем больше любопытства к смерти. Когда-нибудь, если мой Путь окажется гладким, первое любопытство совсем вытеснится вторым, и я с охотой уйду. Но куда? Кем или чем станешь, когда завершишь круг перерождений? Что такое – слиться с Буддой? Может быть, праведник, чья душа вырвалась на волю, превращается в звезду? Не души ли былых праведников сияют нам сверху? Не оттого ли людям так отрадно смотреть на звезды?

Ката подумала про это и спросила:

– А вдруг помрешь, а там ничего нет, одна пустота?

– Что бояться пустоты тому, кто поклоняется пустому Будде? – ответил вопросом на вопрос Учитель.

И Ката стала думать про пустоту, но ничего путного не надумала, а уснула.

Ей приснилось, что дуб, в котором она лежит, мелко задрожал, потом затрясся сильней и вдруг оторвался от земли. Это было нисколечки не страшно, а наоборот восхитительно.

Поглядела вниз – увидела быстро уменьшающееся серебряное зеркало Плесецкого озера, меховую шкуру леса, серое полотно поля.

Подняла глаза – навстречу неслись, увеличиваясь и ярко блестя, звезды.

Снова глянула назад – как там земля? Но ни озера, ни леса, ни поля уже не было. Вместо них сиял огромный голубой шар. В кабинете у князя Василия Васильевича стоял Земной Глоб – точь-в-точь такой же. Ката засмеялась во сне от удовольствия.

 

 

Ступень пятая

Каргополь

 

 

После трехдневного сидения на озере, где девочка одолела свой худший страх, а заодно научилась искусству хаябасири, движение по Пути ускорилось. Путники теперь спали мало, часа по два, днем, а в темноте, с заката до рассвета, неслись на ходулях, успевая пробежать за короткую майскую ночь два десятка ри. В светлое же время не торопились. Неспешно шли по дороге, беседуя, а то лежали в траве. Симпэй попросил ученицу почитать ему книгу, написанную крошечными буквами.

Покойного князя занимали вещи, не казавшиеся монаху важными: как строить государство, как им править, какие устанавливать законы, как ладить с сопредельными странами. Но не имеет значение, чему посвящает свою жизнь человек и что именно он считает своим Путем. Тропинок, ведущих к Будде, бессчетное множество. Иногда со стороны кажется, что кто-то занимается сущей ерундой – например, пускает цветы из разноцветного дыма или пишет на бумаге придуманные истории про придуманных людей, но если это делается с полной самоотдачей и истинным стремлением к совершенству, то и это – Путь, в конце которого ожидает Будда.

– «…Открылась мне простая истина, какую, однако ж, не постигли и не свершили величайшие из земных государей, коих всемерно восславляет гиштория, – читала Ката-тян своим ясным, звонким голосом. – Цель государствоустроения не в том, чтоб державу трепетали соседи, а чтобы процветали граждане, ибо душа, не придавленная к земле нуждою и приниженностью, склонна смотреть ввысь, расти и сама становиться выше, а разве не в том главнейший долг государя перед Богом, чтобы делать своих подданных лучше и их жизнь достойнее?»

– Я вижу, твой господин ехал по Пути на Великой Телеге, – одобрительно молвил Симпэй. – Это очень трудный Путь.

– На какой еще телеге? – удивилась девочка. – Не ездил он на телегах. У него коляска была, лаковая, с предивной резьбой.

– Всякий верующий в истину Будды выбирает, на какой Телеге он поедет по Пути – на Малой или на Великой. Наша школа Мансэй-ха – для тех, кто довольствуется малым: совершенствует самого себя. Мы ведь верим, что лишь ты сам – несомненная действительность, а прочие люди вполне могут оказаться химерой. Путь же Большой Телеги ненадежен и зыбок, но и более почтенен. Им следуют те, кто хочет спасти не только себя, но и весь мир. Они верят, что другие существуют на самом деле, и желают им блага. Это очень, очень ухабистый Путь. Из тех, кто пускается по нему, почти никто не достигает цели. Всё зло на земле от тех, кто хочет устроить мир, но    не имеет в себе довольно добра… Нужно иметь в себе очень, очень много добра, чтобы хватило поделиться со всеми.

– А разве ты не таков?

– Я? – удивился Симпэй. – Что ты! Мне еле-еле хватает на самого себя и на моих учеников. На большее я не замахиваюсь… Когда мне было одиннадцать лет, голландские купцы, у которых я служил, уехали из нашего города. Я бродил по улицам, не имея крова. Надумал поступить в послушники, потому что иначе сдох бы от голода. А всякий, решивший стать монахом, сначала попадает к отцу Проницателю. Это старец, наделенный даром проницать людей. Отец Проницатель положил мне руку на темя, посмотрел в глаза и сказал: «В тебе недостаточно добра, чтобы садиться в Великую Телегу. Езжай на Малой». Дальше просто. Из «ручьев» Малой Телеги у нас в Хирадо богаче всего был Мансэй-ха. К ним я и поступил, рассудив, что буду там сыт. И опять сначала меня отвели к старому монаху, который зовется коину-тори. Коину-тори – это вообще-то человек, разбирающийся в щенках. Такого приглашают, когда ощенится сука и нужно понять, кто из помета годен в сторожевые псы, кто для присмотра за младенцами, кто для игры, а кого лучше сразу утопить. Вот и в Мансэй-ха отец коину-тори так перебирает новичков. Он тоже заговорил со мной о добре. Долго пытал о всяком-разном, задавал вопросы, загадывал загадки. Всё чтоб понять – добр или зол мой внутренний стержень. Оказалось, что добр. Так я и попал в Храм.

– А злых гонят в шею, да?

– Зачем же? Злых людей на свете рождается столько же, сколько добрых, и человек не выбирает, с каким сердцем ему родиться – мягким или жестким. Будде мы все одинаково любы. К тому же добрые люди не обязательно хороши, а злые не обязательно плохи. Ибо отприродно добрые часто слабы, а отприродно злые сильны. От слабости легко сбиться с Пути, а это и есть худшая из всех бед. Человек суровый имеет больше шансов пройти свой Путь до конца. В собачьем помете ведь больше ценятся кусачие и сердитые кутята, верно? Я не был кусачим, потому и попал в храм Мансэйдзи.

– А если бы был?

– Тогда отец коину-тори отправил бы меня в храм Коосиндзи. Я тебе уже говорил о «вторых», помнишь? Их ветвь называется Путь Твердого Сердца, и они тоже почитают Орехового Будду. В основе их веры речение Мансэя о возможности злого Будды. Первоучитель сказал: «Я верю, что намерения Будды добры, потому что мне так приятнее. Но столь же возможно, что Будда к людям недоброжелателен и подвергает их испытаниям не для того чтобы укрепить, а чтобы сломать. Коли так, человек должен быть тверд, ибо ему не приходится ждать от Будды ни поблажки, ни снисхождения. Главное – верить в то, что жизнь есть Путь к себе, а верить в доброго Будду или злого – выбор каждого. Если у тебя мягкое сердце – одно дело, если жесткое – другое. В любом случае ищи свой Путь, иди им, не отклоняясь, и не давай себе повода для стыда».

– Это же все равно, что чтить не Бога, а Дьявола! – ахнула девочка.

– Нет. Христианский дьявол разрушает душу, а учение «вторых» (хоть мы с ними и не любим друг друга) ее укрепляет. Просто по-другому. Это все равно как есть дневные звери и есть ночные. «Вторых» по-другому учат, и живут они не так, как мы. Насилие у них не грех, чужая жизнь не ценность, убийство не преступление. Школа Коосин-ха запрещена японским законом, но никто их не трогает, а когда нужно, государевы люди используют «вторых» для своей надобы. У них даже есть свой храм, и много веков главное их чаяние – выкрасть у нас Орехового Будду для своего алтаря. На то и заведены Хранители, чтобы беречь нашу святыню от тех, кто считает Будду злым. Но не того мы стереглись. – Симпэй горько вздохнул. – Надо было бояться не жесткосердечных, а своего, мягкосердечного, который поскользнется на самой первой ступени – подвергнет сомнению то, в чем сомневаться нельзя…

Он подумал: слабая доброта хуже зла, ибо представляется благом, а оказывается предательством, но девочка сбила его с этой трудной мысли. Дернула за рукав, и, наверное, в двадцатый раз спросила:

– Ну когда уже ты поднимешь меня на пятую ступень?

Учитель в двадцатый раз ответил:

– В свое время.

 

 

* * *


И вот день настал.

На утренней заре они взбежали на невысокий холм, откуда открылся вид на реку и прилепившийся к ней город.

– Ух ты! – закричала Ката. – Гляди сколько домов! Гляди, острог! Собор пятиглавый! И еще церкви! Это город, да? Настоящий город? Ох, велик!

Симпэй улыбнулся. Девочка никогда раньше не видела городов, для нее и Каргополь – чудо. Показать бы ей Амстердам, не говоря уж об Осаке или Эдо.

Впрочем для русского севера Каргополь был городом немалым. Здесь сидел воевода, проходил большой торговый шлях, по которому возили соль, рыбу, пушнину, железо. По реке Онеге плавали казенные и купеческие корабли. Город ныне числился по Санкт-Петербургской губернии, то есть был близ государева ока.

– Ходули бросим, – велел Симпэй. – Незачем, чтоб на них пялились. Сделаю другие, крепче. Куплю хорошего дерева, гвоздей.

– Мы пойдем туда? – спросила Ката, не сводя восхищенных глаз с куполов и крыш. – Там чай народу-то!

– Сначала я расскажу тебе про пятую ступень. Слушай.

Ученица сразу позабыла про Каргополь, повернулась.

– …До сих пор я учил тебя суровости, стойкости и воздержанию. Но те, кто умеет только взнуздывать и погонять своего коня, не живут полной жизнью, а слово «мансэй», как ты помнишь, означает именно это. Люди, знающие одну аскезу, сухи, скучны и безрадостны. А конь, которого сытно кормят, везет всадника и быстрей, и веселей. Да и спотыкаться будет меньше. Верно еще и то, что аскет, умеющий лишь истязать свою плоть, перестает понимать обычных людей, а стало          быть, утрачивает ясность взора. Он как филин, который хорошо видит в темноте, но слеп при свете солнца. Ты должна принимать мелкие и приятные подарки жизни – вкусную еду, красивую, ласкающую одежду, мягкую постель – без вожделения, но с благодарностью и удовольствием. Вот этому мы с тобой в Каргополе и поучимся.

Ката-тян, слушавшая с всё большим изумлением, воскликнула:

– Дедушка, да на какие шиши? Мы нищие! Я тебе там, на поляне, говорила: «Давай возьмем серебра из разбойничьего сундука». А ты мне что ответил? «На кой нам серебро?» Даже свои четырнадцать червонцев у Павы этой поганой назад не забрал!

– На что мне четырнадцать червонцев и тяжеленный сундук серебра? – пожал плечами Симпэй. – Пока ты жмурилась и разговаривала там со своей болью, я прихватил всю мошну с золотом.

Он достал из мешка увесистую кожаную кису и позвенел ею.

– Здесь червонцев сотни две или больше. На «полную жизнь» вполне хватит.

Глаза девочки округлились.

Они спустились на дорогу, пошли к городу. Время было раннеутреннее, предбазарное, и в том же направлении шли-ехали многие.

Потянулись дворы посада. Ката-тян вертела шеей, поражалась, сколь тесно стоят дома, да сколь их много, да сколь длинна улица.

Впереди показался земляной вал с бревенчатой башней. Симпэй с поклоном спросил у капрала, зевавшего перед поднятой рогаткой:

– Скажи, почтенный, где тут постоялый двор?

Солдат – ему было скучно – насмешливо воззрился на оборванцев.

– Чего уж таким господам на постоялом дворе маяться? Вам за реку надо, в австерию.

И заржал по-лошадиному.

– В Каргополе есть настоящая австерия? – поразился Симпэй.

Как быстро меняется Россия! Хотя что же удивляться? Из Архангельска в столицу через Каргополь ездят иностранные купцы. Знать, надоело им останавливаться в курной избе с тараканами, хлебать тухлые щи, запивать плохой водкой.

Расспрашивать грубого капрала дальше смысла не было, а река Онега – вон она.

Вышли на берег, увидели поодаль понтонный мост, и на том берегу, в самом деле, белел настоящий европейский дом – двухэтажный, с черным переплетом фахверка, с флюгером над черепичной крышей.

– Как терем из сказки! – сказала девочка.

– Точь-в-точь как в Петербурге. Внизу там должна быть зала со столами, а наверху комнаты для проезжающих. Что ж, пойдем учиться пятой ступени.

 

На горбатом, нерусском крыльце сидел нерусский же человек в полосатом колпаке. Подымливал длинной трубкой, позевывал.

– Кута прьоте, рфань? – сказал он сердито. – Нишшым нелься. Фон!

Швед, определил Симпэй по выговору. Должно быть из давних, еще ингерманландских пленных. Многие из них, кто пооборотистей, неплохо устроились.

И перешел на шведский:

– Не суди о нас по одежде, сударь. Я сопровождаю молодого господина, он сын богатого коммерсанта. А нищими мы одеты для экономии, чтобы не тратиться на охрану. Кто тронет оборванцев? Однако деньги у нас есть.

И сверкнул зажатым в пальцах золотым.

Хозяин сразу вскочил, сдернул колпак, сверкнув плешастой головой.

– У нас есть обычные нумера по десяти копеек, есть со столом и стульями – по четвертаку.

– А получше?

– Есть «Царский», держим для самых почтенных гостей. Rublevik.

Запрос был бешеный – чтоб поторговаться, но Симпэй не стал.

– Берем. Там же и потрапезничаем. Подавай к столу всё лучшее. Музыка есть?

– Есть скрипач, есть клавикорды. Желаете – позову русских peselniki.

– Чего он про песельников? – спросила Ката, с любопытством вслушиваясь в незнакомую речь.

Симпэй перевел.

– Давай скрипку и эти, клава… – попросила девочка. Симпэю понравилось, что она любопытна к новому.

– Еще одолжи нам слугу, чтобы проводил в лучшие городские лавки и потом доставил сюда купленное.

– Это вам на Гостиный двор нужно. Почту за честь и удовольствие сопроводить лично, – поклонился хозяин. Ему было любопытно – что за люди такие, которые выглядят оборванцами, но сорят деньгами.

Звали хозяина Яном Тьюрсеном, он попал в русский плен двенадцать лет назад, в Эстляндии. Сначала было плохо, но потом научился жить по-русски и стало хорошо. Возвращаться домой в Швецию владелец австерии не собирался. Там, говорят, совсем бедно, денег ни у кого нет, всё забирают на войну, а король Карл сидит где-то в Туретчине и запрещает министрам вести переговоры о мире.

– Умному и хитрому человеку в России жить выгодно, – говорил Ян, ведя постояльцев по мосту обратно в город. – Нужно только знать правила. Здесь кажется, что всё нельзя, а на самом деле почти всё можно.

Симпэй кивал, думая: вот обычный урок, который извлекает слепец, бредя жизненной дорогой, но не видя Пути. На самом деле всё наоборот. Кажется, что тебе всё можно, но хорошему путнику почти всё нельзя. Только идти вперед.

Сам он рассказал хозяину, что раньше плавал по морям, а теперь служит старшим приказчиком у архангельского купца с фамилией, которую шведу было не повторить и не запомнить: Sjaposjnikov.

 

По Гостиному двору было видно, что через Каргополь ездят люди всякие, в том числе с хорошим понятием и достатком. Зашли в самолучшую из платяных лавок, устроенную на голландский лад, как в столичных торговых рядах: с развешенным по стенам товаром, с картинкой кавалера и дамы над прилавком, даже с зеркалом – себя оглядывать.

Одетый по-немецки сиделец замахал на Симпэя и Кату рукой (они вошли первые): подите отсель, рванина! Но Тьюрсен его успокоил: «У коспот есть теньги», – и сиделец стал медовым-сахарным. Особенно когда Симпэй велел показывать всё наипервейшее – чтоб рубахи непременно тончайшего батиста, чулки и жилеты шелковые, порты с камзолами тонкого сукна, а башмаки самые дорогие.

– Не пялься, это не про тебя,           – шепнул он девочке, которая зачарованно уставилась на дамские наряды: широкие робы с пышными юбками на фижмах, стомаки серебряного и златого шитья, муслиновые сорочки с нижними панталончиками.

И потом выбирал для ученицы всё сам – на глаз, без примера, потому что раздевать ее было нельзя. Накупил товару на сорок с лишним рублей. Уж мансэй так мансэй. Потрясенный Ян не позволил таким богачам нести покупки самим – обвешался свертками и коробками, почтительно тащил их сзади, как бы не смея идти вровень.

– В глазах рябит, – пожаловалась Ката, умученная переливчатым сиянием красок и блеском парчи.

– Эта ступень по-своему утомительна, – согласился Симпэй. – Но надо освоиться и на ней. Погоди, дальше будет еще трудней.

Трудно стало, когда девочка облачилась в абит-а-ля-франсэз, наряд молодого дворянина. Рубашку с кружевами надо было просунуть в полотняные подштаники, потом влезть в узкие кюлоты и чулки, поверху застегнуть тесный, не вздохнешь, жилет, потом камзол. На голову вздеть алонжевый парик и треугольную шляпу с позументом. На ноги – козловые башмаки, сверкающие пряжками разноцветного стекла.

Сам-то Симпэй оделся проще, в серое, но нижнее белье тоже было мягкое, ласкательное, из тонкого шелка. Приятно!

«Царские» покои в австерии были недурны. Зеркал аж четыре штуки, по всем стенам, а еще гравюры с морскими баталиями. В спальне – постеля с мягчайшими перинами и балдахином. Сбоку еще и комната для прислуги, где собирался разместиться Симпэй, поскольку ему пятую ступень осваивать было незачем, да и вредно в немолодые годы спать на мягком.

Ката-тян как встала, разряженная, перед самым большим зеркалом, так долго не могла отойти, всё поворачивалась. Камзол на ней был лазоревый с серебром, жилет – звездная парча, порты синь-бархат.

– Это не я, – говорила она. – Это волшебный королевич!

И постукивала по полу то одним каблуком, то другим, любуясь, как переливаются чудесные пряжки. Потом упала на перины, полуутонув в них, задрыгала ногами.

– Мне нравится пятая ступень! Одежа трудная, но ради красы можно и потерпеть.

– Это ошибочное представление, свойственное поверхностным жителям Европы, – стал объяснять Симпэй. – Истинная Красота всегда естественна и проста, она как воздух или родниковая вода…

Девочка не слушала. Ей понимать такое было еще не по возрасту.

А через некое время в будуар деликатно постучался хозяин – известить, что обед накрыт.

Вышли в столовую.

Посуда показалась Симпэю грубоватой: ни фарфора, ни серебра, да и мода на скатерти с салфетами до Каргополя еще не дошла, но снедь была по здешним меркам самая изысканная – белые булки, разного засола икры, стерлядки с сигами, соленья-копченья, сахарные фрукты, варенья. Мясного Симпэй велел не подавать – монахам убоину есть нельзя.

– Выпей мальвазеи, – сказал он, наливая в бокал янтарного вина. – Немножко опьянеть хорошо. Вино дает отдых уму и выпускает на волю дух. Нужно ведь иногда баловать и их.

Ореховый Будда иллюстрации 03 - 01

 

Два гостиничных мужика с кряхтением внесли узорчатый лаковый ящик на ножках – клавикорды. Следом вошли два человека с не по-русски тощими лицами. Один с поклоном сел к инструменту, другой вскинул к подбородку скрипку.

Заиграли.

От сладкой музыки у девочки увлажнились глаза. В руке замер недопитый бокал.

А Симпэй свой осушил до дна и с удовольствием ощутил, как затуманивается рассудок. Вина он не пил много лет, со времен морского плавания, где без этого было невозможно.

Хорошо!

Захотелось быть щедрым, говорить о приятном, и он не стал противиться.

– До Петербурга остается полдороги. Хватит нам идти пешком. Обвыкайся на пятой ступени. Наймем карету, дней за шесть домчим. В столице тоже поселимся в австерии – пока не сыщется добрый корабль до Амстердама. Возьмем хорошую каюту. Потом, на пути из Голландии в Нагасаки, еще хлебнешь лиха. Нам ведь с тобой наниматься в команду. Меня возьмут боцманом или боцманским помощником, тебя юнгой. И наголодаешься, и наломаешься. Прикармливай свою лошадку, пока можно…                                Ореховый Будда иллюстрации 03 - 01 - 01

Открылась дверь – должно быть, принесли новых кушаний. Симпэй сидел к двери спиной, девочка – лицом, и лицо это, до сего мига мягко-улыбчатое, вдруг словно одеревенело. Глаза уставились в одну точку, рот приоткрылся.

– Так и есть, – сказал чей-то резкий, торжествующий голос. – Она! Ишь, вырядилась!

Обернувшись, Симпэй увидел стоящего на пороге фискала Ванейкина – как всегда, в черном камзоле, черной шляпе, черном плаще. Высокие ботфорты забрызганы грязью. Клювастое желтое лицо в глубоких морщинах скалилось улыбкой. За спиной у фискала синели мундиры солдат Преображенского указа.

Бешеный взгляд переместился на Симпэя.

– Никак Буданов? – еще шире оскалился опасный человек (очень, очень опасный – волоски на шее у Симпэя встали дыбом). – Беглый толмач? А я-то думаю, что это с девкой за татарин? В монастыре сказывали… Выходит, не татарин – японец. Эвона как дело оборачивается! Кучеряво!

Оказывается, не только Симпэй знал Ванейкина – фискал тоже примечал скромного переводчика Посольской канцелярии. Должно быть, видал в Преображенском приказе и узнал от кого-то, что японец… Ишь, взгляд разгорелся! Уже придумывает, как сочинить заговор. Опальный правитель с воровскими записками, пропавший толмач – самый смак для допросного дела. Тут можно такую канитель заплести – будут от начальства и хвалы, и награды.

 

Что изумляешься - засмеялся Ванейкин.(Ореховый Будда - Борис Акунин )

 

– Что изумляешься? – засмеялся Ванейкин, сильно собою довольный. – Не возьмешь в толк, как я вас выловил? Просто. Когда узнал, что девку, переодетую парнем, кинуло из Соялы в Сийский монастырь и что с нею вроде был какой-то косоглазый – понял,  что идете вы на юг, а значит, не минуете Каргополя.                         Читать   дальше   ...   

***    

***   Ореховый Будда 01. 

***   Ореховый Будда 02. 

***      Ореховый Будда 03.

***     Ореховый Будда 04. 

***      Ореховый Будда 05. 

***      Ореховый Будда 06.

***   Ореховый Будда 07.  

***  Ореховый Будда 08.  

***        Ореховый Будда 09.  

***          Ореховый Будда 010.   

***     Ореховый Будда 011. 

***       Ореховый Будда 012.

***           Ореховый Будда 013.

***          Книги  

***       Чтение     

***

Ореховый Будда budda 01 - 01

 

Иллюстрации к роману Б.Акунина Ореховый Будда - 01 -01

Иллюстрации к роману Б.Акунина Ореховый Будда - 07

***

***

***

***

***

***

***

***
Просмотров: 330 | Добавил: iwanserencky | Теги: сатори, Борис Акунин, текст, Ореховый Будда, Роман, приключения, чтение, история, писатель, литература | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: