Главная » 2018 » Сентябрь » 12 » Ореховый Будда 08.Борис Акунин
19:52
Ореховый Будда 08.Борис Акунин

***

Ореховый Будда budda 01 - 01

***   

 В шайке есть еще какой-то Сенька, он подаст знак, как только покажутся повозки.

– Чего возишься? – повернулся Федька Кистень к женщине. – Порешим их, а в мешке после пошаришь. Чего там могет быть, а и куды оно денется?

– Порешить дело быстрое. Погоди…

Павушке надоело воевать с узлом, она вынула отобранный нож и разрезала веревку.

Ум шайки – Кицунэ, соображал Симпэй. Атаман ее во всем слушает.

Первое, что она достала из мешка, – книга старого князя Голицына. Раскрыла, поднесла к глазам.

Не только умная, но и грамотная, понял Симпэй. У русских женщин это редкость.

С трудом разбирая мелкое, Павушка медленно прочла самое начало:

– «Сей довoд есть следствие долгих наблюдений и умозрительных замет, собранных на долгой дороге странником, тщившимся смотреть, внимать и думать, имея целью едино лишь повсеместное утверждение добрых законов и благого порядка…»

Кажется, князь Голицын постиг науку Пути, почтительно подумал Симпэй. Надо будет ознакомиться с мудрым писанием.

Но женщина истолковала прочитанное иначе.

– Ага! – воскликнула она с торжеством, захлопывая книжку. – Что я тебе говорила, Федул! Непростой это татарин! Вишь, чего пишет? Подглядываю-де по дорогам, подслушиваю, вынюхиваю заради закона и порядка. Шпыни это воеводские! Помнишь, что Венька Кривой сказывал? Воевода повсюду шпыней пустил, Федьку Кистеня добывать. Одни богомольцами обрядились, другие странниками. Гляди, что у него еще тут!

Она вынула кошель.

– Видал ты странников с золотыми червонцами?

Разбойники столпились вокруг, рассматривая монеты.

– Не простой это шпынь, а самый главный над всеми! – втолковывала им Кицунэ. – Допросить его надо. Пусть скажет: что им про нас ведомо, да сколько их, да где бродят.

– Ох Павушка, светлая головушка! – восхищенно прогудел атаман, мощной ручищей обхватил красавицу за плечо, громко поцеловал.

– То-то, меня слушайте, – ответила та.

И вдруг все замерли. Где-то недалеко закуковала кукушка.

– …Три… Четыре… Пять… Шесть… Семь… – вслух сосчитал Федька. – Сенька! Пора! Вяжите этих к дереву! Пава, гляди, чтоб не шумнули.

Мохнач схватил за локти Симпэя, Косоглаз – Кату, поволокли к росшему посреди поляны дубу, ловко прикрутили веревками. Женщина, угрожая ножом, велела открыть рты и запихнула обоим кляпы: Симпэю его же выпотрошенный мешок, свесившийся на грудь; Кате – свой переливчатый платок.

 

 

Волосы у лесной царицы были гладкие, медные, на затылке собранные в узел. Лисица, как есть лисица.

Ощущая спиной жесткую кору старого дерева, Симпэй смотрел тревожный сон дальше. Чем-то он закончится?

 

 

* * *


Скоро появился еще один разбойник. Юркий, быстрый, бесшумный в коротких валяных сапогах, он прибежал по дороге.

Зашипел:

– Едут! Едут!

В шайке, видно, все было заранее сговорено. Женщина осталась подле пленников, держа наготове нож, а четверо мужчин залегли в кустах шагах в пяти друг от друга. Каждый достал пистоль, изготовил.

Сбоку от поляны, где кусты были редки, дорога неплохо просматривалась. Сначала донеслось неторопливое чмоканье копыт по мягкой земле, скрип колес, позвякиванье сбруи. Потом, вывернув голову, Симпэй увидел сам обоз.

Впереди ехала легкая тележка. В ней двое: возница-монах и сзади, на скамейке, толстый человек, с большим серебряным крестом на груди – должно быть, отец казначей. Сзади еще два воза. На передке по крепкому чернецу: в одной руке вожжи, в другой ружье. Зорко смотрят по сторонам.

Едут навстречу своей карме, не догадываясь, что Путь сейчас закончится, грустно подумал Симпэй. Помоги им Будда подняться выше в следующем рождении.

Обоз скрылся за кустами. Через полминуты один за другим грянули четыре выстрела, и потом какое-то время было очень шумно.

На дороге раздались вопли боли и крики ужаса. Затрещали ветки – это разбойники ринулись вперед: трое с топорами, атаман со своей шипастой палицей.

– Бей! Бей! – орали за кустами.

И еще:

– Господи помилуй!

И по-матерному.

Слышались звуки хрустких ударов. Добивают раненых, сказал себе Симпэй, мысленно читая отходную сутру. Он посмотрел на Кату. Бледна, глаза расширены.

Слегка покачал головой. Да, люди убивают друг друга, разве ты не знала? Мир страшен. Не бояться страшного – этому тебе еще предстоит научиться.

Стонов больше не слышалось. На дороге что-то трещало, грохотало. Потом раздался ликующий вопль и радостный гогот.

– Есть? Нашли? – звонко крикнула Пава.

На поляну вернулся Кистень.

– Ай, умница! Ай, Павушка! – приговаривал он. – Во всем права! Ладно присоветовала не нападать, когда они с мехами ехали. Куды бы мы два воза пушнины дели? А ныне вона!

Он показал назад. Мохнач с Косоглазом, пыхтя, тащили за ручки тяжелый сундук.

Косоглаз возбужденно крикнул:

– Федь, как он тебя, жирный-то: «Христом-Боженькой!», а ты его хрясь в лоб – и зенки вылетели!

– Сенька где? – спросила Пава, идя им навстречу.

– Чернец его недобитый тесаком достал, – махнул рукой атаман. – Да черт с ним.

– Пойду погляжу, чисто ль дело сделали.

Кицунэ скрылась за кустами, а разбойники столпились у сундука, зазвенели серебром.

– Ух ты! Сколь здесь? Тыщи! И кони ладные, продать можно! – наперебой говорили они. – И в возах добра много. В Архангельске для монастыря накупили.

– То-то, ребята. Говорил я вам: «Кистеня держитесь, богачами будете»?

Атаман шлепнул одного по спине, другого по плечу – чуть не сшиб с ног. От дороги шла Кицунэ, звенела небольшой кожаной сумой.

– Дураки вы, а не богачи! У казначея под скамейкой киса с червонцами. Проглядели? Вот где настоящее богатство!

Ликование сделалось еще шумней.

Женщина      говорила:

– Незачем нам с лошадьми да возами колупаться. Попадемся на ворованном, сгорим из-за мелочи. Нам серебра-золота хватит.

Никто не заспорил. Мохнач спросил:

– Когда дуванить будем?

– Сначала с этими окончим. – Пава показала на пленников. – Послушаем, что скажут.

– Да чего их слушать? – Федул не мог оторвать глаз от кисы. – Косоглаз, тюкни их топором, и делить будем. Уговор помните? Вам всем по одной доле, мне две, Сеньке теперь не надобно… Павушка, сколько это долей выходит?

– Стой ты! – приказала женщина косоглазому разбойнику, уже вынимавшему из-за пояса свой окровавленный топор. – Нельзя их тюкнуть, не допросивши. Думай сам, Федул. Надо вызнать, куда шпыни посланы, кого и по каким приметам ищут. Какими дорогами уходить, каких сторониться. А то попадемся при таких деньгах – срам будет.

– Твоя правда, – нехотя согласился Кистень. – Сейчас всё с татарина вытрясу. Кочетом закукарекает. Косоглаз, развязывай. Рты им ослобони. Да держи парня, чтоб не сбёг.

Пленников отвязали от дерева, вынули кляпы. Пава как ни в чем не бывало разгладила свой плат, помятый Катиными зубами. Повязала на голову.

– Татарину сызнова руки свяжи, – посоветовала она.

Атаман хмыкнул.

– На кой? Что мне эта мышь плюгавая сделает?

– Когда мыши деваться некуда, она, бывает, и на кота бросается.

Симпэю снова стянули запястья, спереди. Он не сопротивлялся, потому что для Хранителей существует лишь одно исключение из «Канона Ненасилия», и угроза для самого себя в эту категорию не подпадает.

– Легко и быстро помереть хочешь? – спросил главный злодей, скалясь. Он был с Симпэем в один рост, по русским меркам совсем короткий.

Хранитель покачал головой. Умирать он не хотел ни легко, ни трудно, пока не исполнена миссия и Курумибуцу не вернулся на свое место.

– На этого попусту время стратишь, – сказала Кицунэ. – Я таких молчаливых видала. Сдохнет, а рта не раскроет. Дайка я лучше с малым потолкую. Этот всё скажет. Мохнач, возьми-ка мальчонку с другой стороны. Да глядите – чтоб не вырвался.

Кату крепко держали в четыре руки. Она кинула дикий взгляд на Симпэя, но тот отвернулся, чтоб не мешать. Давай-ка сама. Это твой мир, не мой.

Плохая женщина, которая в следующей жизни вернется в мир сколопендрой или ползающей на брюхе змеей, сначала как следует попугала. Это она умела.

Погладила Кату по лицу, ласково приговаривая:

– Не бойсь, сахарный… Не бойсь, сладкий… Павушка на тебе, как на дудочке, сыграет… Ты пой верно, не криви, и ладно выйдет. А не станешь петь иль, упаси тя Христос, не ту песню соврешь, ой худо будет.

И, как кошка, вдруг выпустившая когти из пушистой лапы, процарапала по щеке четыре кровавые борозды.

Симпэй внимательно наблюдал.

Ученица скривилась только в первый миг, но не вскрикнула и, что важно, не отвела глаз – смотрела мучительнице прямо в лицо. Это хорошо.

Ну-ка, что дальше?

Кицунэ повела себя так, как и положено оборотню. Отпор и непугливость эту нечисть разъяряют.

Разорвала на девочке рубаху. (Грудь, слава Будде, была совсем плоская, мальчишья. Разбойники ею не заинтересовались.) Вытащив нож, разбойница просвистела:

– Сейчас я тя приголублю. Всё скажешь.

И воткнула кончик под тонкую ключицу. На пол-суна левее – и попала бы в нервный узел. От такой боли и Симпэй бы вскрикнул. Но, опять-таки слава Будде, местных душегубцев анатомии не обучают. Ката-тян поморщилась, но не издала ни звука, лишь зашевелила губами.

Правильно, девочка. Разговаривай с болью, разговаривай.

Нож медленно двинулся вниз, в сторону, опять вниз, прочертив по коже багровый, сразу засочившийся зигзаг.

Губы шевелились, но ни одного стона не раздалось.

– Упрямишься? – Кицунэ улыбнулась. – Это хорошо, это я люблю. Поиграемся. Сейчас я тебе шкурку от шеи до паха взрежу и стану кожу на стороны сымать. Как кожуру со свеклы. Тихонечко, без спеха.

Она подняла руку, приставила острие к горлу, повела вниз. Нож прокровянил короткую линию, перерезал нитку, на которой висел Будда.

Орех упал на траву, и тут Ката-тян вскрикнула. Не от боли, отметил Симпэй. От тревоги за реликвию. Это допускается. Но кричать все же не следовало. Хитрая Кицунэ сразу что-то почуяла.

Подняла орех, рассмотрела.

– Не тронь! – забилась в разбойничьих руках девочка. Опять – зря.

– Дай-ка твой кистень, Феденька, – сказала Пава, улыбаясь. – Не знаю, что за драгоценность этот кругляш, но сейчас парень у меня без ножа запоет.

Положила Будду на камень, занесла палицу.

– Не хочешь, чтоб я расколотила твой оберег или что это – говори всю правду. Что вы за люди, кем посланы, что вам велено.

– Дедушка! – в страхе завопила ученица. – Что делать?

Симпэй даже засмеялся от удовольствия. Прямая и несомненная угроза для святыни – это и есть исключение из «Канона». Хранителю разрешается и даже предписывается в этом случае использовать силу – конечно, не нарушая «Канона о неубиении живых существ».

В полном своем праве Симпэй прыгнул вперед и ударил злую женщину сдвоенными руками в висок. Она упала ничком.

Следующим движением, мысленно прося прощения за такую бесцеремонность, монах подобрал Будду и надежно спрятал в кулак.

Атаман заревел, выхватил из ножен короткую широкую саблю. Мощный удар снес бы Симпэю голову с плеч – конечно, если бы тот остался на месте. Но он присел, дождался, пока силач от своего могучего замаха развернется вокруг собственной оси, и тогда стукнул по бычьему загривку в точку на шейных позвонках, где тело повинуется духу. Дух Федьки на время погрузился в пустоту, а тело повалилось наземь. Им было полезно отдохнуть друг от друга.Ореховый Будда budda - 01

На двух остальных разбойников, только и успевших, что  разинуть рты, ушло еще три или четыре мгновения. Симпэй подскочил, одновременно нанес удары обеими ногами в головы: Косоглазу послабее, кряжистому Мохначу посильнее. Мягко приземлился еще прежде, чем оба упали.

Ката-тян хлопала глазами. Всё произошло слишком быстро – не досчитать и до пяти.

– Ааа, – неуверенно протянула она. И громче: – Аааа!

Потом совсем громко:

– Дедушка! Ты их всех положил! Ух ты! Вот это да!

От радости и облегчения она прыгала, махала руками. Симпэй же был хмур. Его терзали сомнения.

Что ударил Кицунэ – это ладно, с этим всё законно. Но имел ли он право бить остальных? Ведь прямой и несомненной опасности для Будды от них не было?

Вопрос был трудный.

Ответил Симпэй на него так: Курумибуцу находился у меня в руке, то есть по сути дела я стал его оболочкой, а коли так – угрожавший мне угрожал и Будде.

Конечно, тут не без казуистики, но есть и чем оправдаться.

С другой стороны, если быть с собой честным…

Девочка сбила с неприятной мысли – вгрызлась зубами в веревку на его запястьях.

– А чего ты их раньше не раскидал, коли такой ловкий? – спросила она, сняв путы.

Симпэй объяснил ей про исключение и прибавил:

– Прежде чем ты станешь Хранительницей, ты тоже научишься защищать Будду, когда это дозволяется. Но это будет лишь в третьем Жилье, когда твой дух совсем окрепнет. Сила тела не должна быть больше силы духа, иначе это очень опасно и для путника, и для встречных.

– Я научусь всему! – горячо сказала Ката. – Я хочу стать такою же, как ты!

 

 

– Если хочешь – станешь. Лучше, чем я. Потому что ты от природы храбра и великодушна. Я же стал таким, каков я есть, не по своей природе, а по долгой привычке, основанной на соблюдении твердых правил. Подростком я был труслив и малодушен.

Она рассмеялась:

– Так я тебе и поверила.

– Когда-нибудь я расскажу тебе о своем Учителе, который помог мне стать мною. Но сейчас хочу спросить тебя о другом. Я видел, как ты разговаривала с болью. Получилось?

– Неа, – вздохнула девочка. – Просто от страха я вся будто заледенела. Вот сейчас начинает здорово саднить.

И потерла порезы, продолжавшие кровоточить.

– Это очень хорошо. Страх тебя уже не сковывает. Поговори с болью, поговори…

Он оглядел поляну, на которой лежали четыре неподвижных тела. Раньше вечера дух в них не вернется.

– …А когда договоришься, мы перейдем к освоению четвертой ступени. Она касается полезных и вредных страхов.

 

 

Ступень четвертая

Плесцы

 

 

Шли лесом, шли полем. Лес был черный, поле белое – из-за инея. К рассвету похолодало. Лето поманило-поманило, да обмануло, на севере такое бывает часто.

Одежда задубела, стала навроде ледяной корки, но зябко Кате не было. Холод был ей друг, с ним боль заговаривалась легче.

Да и речи, которые вел учитель, требовали от ученицы полного внимания. Он говорил про трудное.

– Люди любят говорить: это хорошее, а вот это плохое, но истина в том, что не бывает вещей и явлений, которые всегда хороши или всегда плохи. Подумай про это. Когда скажешь, что поняла – продолжим.

Ката легко постукивала по жесткой земле деревянными копытами, земля сама подбрасывала и отталкивала ее тело, дорога неслась навстречу, но еще быстрей летела мысль.

Что самое хорошее на свете, думала Ката.

Доброта? Но разве хорошо быть добрым с гадиной Павушкой или с Федькой Кистенем? То-то им привольно будет убивать да грабить.

Красота Божьего мира? Но ей ведь на всё наплевать, красоте. Что есть я, что я сдохла – Божий мир дождиком не поплачет, тучкой не омрачится.

Любовь? Ну, это хорошо только для двоих, и никто больше им не надобен.

А что самое плохое?

Жестокость? Но разве не жестоко сыпанул дед мне соль на больное место? Однако ведь это было для моей же науки.

Боль? Это я раньше ее сильно боялась, теперь не очень.

Смерть? Уж ли! Авенир – и тот, с утра до вечера глаголал, какое это счастье и облегчение. А по-дедушкиному, смерть плоха только для того, кто скверно жил, потому что в следующем рождении такой попадает в худое место. Для человека же, кто прошел свой Путь честно, смерть – награда и дверь в высший мир…

– Я поняла про это, Учитель. Говори дальше.

– …То же относится и к страху. Другие «ручьи» буддийской веры придают страху слишком большое значение, видя в нем корень всех страданий. Наш же закон учит, что есть страхи благие, которые должно лелеять и развивать. Таков страх глупой, зряшной смерти, которой можно и нужно избежать, чтоб не свалиться с Пути в яму, споткнувшись о бессмысленный камешек на дороге. Когда ты дойдешь до второго Жилья, я научу тебя шестому чувству – чувству опасности. Для него у человека на коже есть маленькие белые волоски, они обучатся вставать дыбом и предупреждать тебя об угрозе.

Ката потрогала пушок на руке.

– Лучше шею трогай. Сзади, ниже волос. Самое важное место… Но есть страх того более ценный, без которого тебе не прожить жизни сполна. Это страх сбиться с Пути. Он всегда поможет тебе, если ты заблудилась. Заставит найти дорогу. А еще есть страх потерять душевный мир. Нет ничего хуже, чем если внутри тебя поселился раздор, и одна половина твоей души станет презирать или ненавидеть другую. Бойся этого больше всего на свете, никогда не совершай поступков, которые заведут тебя в подобный ад. Лелей этот страх, как великую драгоценность, и он тебя спасет… Подумай про это и скажи, когда будешь готова.

– Да вроде понятно, – сказала Ката. – Кто не боится в лесу заблудиться – сгинет. А про душевный покой оно и у Марка-апостола сказано: «Кая бо польза человеку, аще приобрящет мир весь, но отщетит душу свою?»

– Что ж, можно сказать и так. Но у христиан главный из полезных страхов – страх     перед Богом, а у нас – перед собою. Потому что последователь Мансэя считает хозяином своей жизни самого себя, а не высшую силу. Но распоряжаться собственной жизнью человеку мешают страхи мелкие, стыдные и вредные. От них ты должна избавиться. И тут есть несколько твердых правил…

Ката повернула к нему голову, чтоб не пропустить ни единого словечка, из-за этого не заметила рытвину, спотыкнулась и растянулась во весь рост, да так важно, что проехала по земле носом. Села, вытерла рукавом красную юшку, немножко поругалась с болью: отстань-де, дура, не до тебя! Оказалось, что от ругани боль сжимается не хуже, чем от уговоров. Этим открытием, способным обогатить учение Третьей Ступени, Ката немедленно поделилась с Учителем. Тот похвалил, сказавши: «Твоя боль принадлежит только тебе. Это твоя собака. Если ты видишь, что плетку она понимает лучше ласки – что ж, лупи».

И продолжил:

– Правило первое. Никогда не пугай себя тем, что еще не случилось, а лишь может случиться, ибо воображаемые ужасы отравляют кровь и ослабляют душу. Случится беда – воюй с ней или учись у нее, а заранее бояться ее нечего.

Ученица кивнула:

– Это и у нас говорят: неча умирать раньше смерти.

– Кстати вот тебе правило второе. Умирать не бойся.

– Легко сказать! Кто ж этого не боится? Авенир говорит: «Страшна не смерть, страшно умиранье».

– Твой Авенир глупец. Чтоб я больше про него не слышал, – строго молвил дед Симпей. – Умирать не боится всякий, кто преодолел нынешнюю, Четвертую Ступень. Это легко. Сейчас увидишь. Остановись-ка. Повернись ко мне.

Он взял Кату двумя руками за шею, сжал пальцы, и всё вокруг стало черным, чернота эта закрутилась – быстрей, быстрей, быстрей, утянула в воронку, подбросила вверх, и понесла, понесла неведомо куда, так что захватило дух, а потом и духа не стало. Ката больше не дышала, но ей это было и не нужно. Наверху вспыхнула белая точка. Из нее полился свет – сначала тусклый, потом всё ярче, все ослепительней. Это была не точка, а труба, в которую Ката и влетела, стремясь выше, выше, к источнику удивительного света. Ей хотелось лишь одного – поскорее увидеть, что это там столь ослепительно сияет.

Но какая-то грубая сила ухватила ее за ноги и потянула книзу. Ката даже закричала от негодования, видя, что свет меркнет и удаляется. От крика вернулось дыхание. Затем истончилась и чернота.

Ката лежала на спине, хлопала глазами. Над ней склонился улыбающийся Симпей.

– Вот тебе и всё умирание, – засмеялся он. – Притом худшая его часть. И чего тут бояться?

– Нечего… – медленно ответила она, садясь. – Я бы прямо сейчас померла.

– Ну и глупо. Вернешься обратно, откуда сбежала – такой же несмышленой, слепой девчонкой. Пройди честно свой Путь – и умирай себе на здоровье.

– Хорошо, – сказала Ката, медленно оглядывая поле, небо, весь серый утренний мир. Она видела всё это словно по-другому. Как гостья, которая сегодня в этом доме, а завтра пойдет дальше – ин и ладно.

– Снимай копыта. Уже светло, пойдем обычным ходом. И продолжим ученье.

 

 

* * *


– …Со всеми остальными страхами (а их у тебя, наверно, много) мы поступим того проще. Знаешь, как защититься, если на тебя напала стая собак?

Ката удивилась:

– А разве нам можно защищаться? Мы же буддийцы, у нас ведь этот, как его, канон? Поди, собаку и палкой не треснешь? Она же на Орехового Будду не нападает, значит «исключение» не годится. Так?

– Да, «Канон ненасилия» не разрешает бить живые существа, даже если они на тебя нападают. Но собак и не надо бить. Довольно определить, который меж них вожак, и посмотреть ему в глаза. Животные твари понятливее людей. Если песий начальник увидит, что ты его не боишься, но и ничем ему не угрожаешь – перестанет на тебя кидаться. И остальные собаки тоже оставят тебя в покое. Так же поступи и со своими страхами. Выбери главнейший, посмотри ему в глаза, одержи над ним победу – и менее сильные страхи отпрянут сами… Погоди морщить лоб. Тебе еще рано над этим задумываться. Сначала послушай одну историю. Помнишь, я обещал тебе рассказать про моего Учителя? Он был очень старый, насытившийся Полной Жизнью. Говорил: «Ты мой последний ученик. Помогу тебе подняться по первым ступеням Лестницы и уйду». Его звали Сандзи.

Дедушка надолго замолчал, верно, вспоминая прошлое. Ката терпеливо ждала. Идти по-обычному было скучновато и очень медленно, будто на карачках ползешь. Но изредка на дороге попадались путники или телеги, шибко не разбегаешься. Дорога вела на юг, в сторону Каргополя. Верст сто до него, не меньше.

 

 

– …Под присмотром Сандзи я одолел три первые ступени – не так быстро, как ты, но и без особенной задержки. Однако на четвертой я надолго застрял. Почти у каждого человека от природы есть какой-то сугубый страх, который сильнее разума и воли. Был такой и у меня. Я с детства, сколько себя помню, ужасно страшился тесноты. Голландцы, среди которых я рос, очень любили крохотные комнатки с низкими потолками, а на ночь ложились в деревянные коробки с занавесками. Для меня это была пытка. Ночью я выбирался наружу и спал на полу, только бы не лежать в темном ящике. Он казался мне похожим на гроб, зарытый глубоко в земле… Как со мной Сандзи ни бился, никак у него не выходило освободить меня от этого страха. Учитель построил решетчатый сундук, сплетенный из веток, с большими зазорами. Сажал меня внутрь, спрашивал: «Страшно?». Я говорил: нет, потому что видел свет. Тогда Сандзи начинал оплетать сундук новыми прутьями – и скоро я уже вопил в голос, бился головой, колотил руками… Страх был сильнее меня. Учитель вздыхал, открывал крышку, выпускал меня наружу.

Симпей покачал головой,     словно удивляясь – то ли своей прежней глупости, то ли терпению Учителя.

– Однажды меня разбудили на рассвете. Говорят: «Сандзи ушел». У нас это значит, что старый монах устал жить и попрощался с миром. Уходят все по-разному, на свой вкус. Но тихо и без крови – это обязательно. И еще – вдали от всех, чтобы не смущать видом своей смерти тех, кто остается жить… Я не опечалился, я знал, что Сандзи давно этого хотел. Но мне стало горько и обидно, что он со мной не попрощался. Значит, разочаровался? Счел безнадежным? Или же, еще хуже, был ко мне безразличен? Я заплакал, а мне сказали: «Иди к Учителю. Он велел привести тебя на могилу». И я узнал, что Сандзи выбрал «уход с колокольчиком». Это когда монаха живым закапывают в тесный склеп, но оставляют отверстие в земле, чтобы проходил воздух. Уходящий лежит там, в темноте и тишине, время от времени позвякивая в колокольчик. Когда звон совсем стихает, это значит, что жизнь закончилась…

Дедушка посмотрел в сторону, на поросший желтыми одуванчиками бугор.

– Я сидел на могиле Учителя и слушал, как он звонит в свой колокольчик. Звон был предназначен мне, он означал: «Видишь, ничего страшного в этом нет. Мне хорошо, я в покое». В первый день колокольчик звонил часто. Во второй редко. На третий стих. Все это время я не поднимался с могилы, не пил, не ел и не спал. Я прощался с Учителем. И к тому времени, когда он перестал со мной разговаривать и ушел, ушел и мой главный страх. А вслед за ним все остальные. С тех пор я боялся только того, чего нужно бояться. Вот каков был мой Учитель.

– Он сделал тебя – тобой, да? – спросила Ката, вытирая слезы.

– Ты ничего не поняла, – рассердился Симпей. – Нет! Он сделал другого – мной. Тот никчемный, трусливый мальчишка – это не я. И ты зря думаешь, что обучаться Четвертой Ступени – это слушать поучительные истории. Так страх не победишь. Ну-ка отвечай мне по всей правде: чего ты боишься больше всего на свете?

Она уже успела про это подумать – ждала такого вопроса.

– Высоты. Никогда не могла на дерево залезть. Иль на крышу. К обрыву на реке подойти. Погляжу вниз – мамочки, жуть! Помнишь, как Авенир в башне за мужиками пошел, а меня одну оставил? Я думала: пропадаю, к окошку кинулась – больше-то некуда! Но посмотрела – затряслась. И когда в тебя вцепилась, всё зажмурившись была.

– А я думал, ты меня так крепко обнимаешь от благодарности и любви, – вздохнул Симпей.

– Я тебя тогда еще не полюбила, – честно сказала Ката. – Я в ужасти была.

Дедушка выглядел довольным.

– Очень хорошо. Значит, будем побеждать страх высоты. Скажи, кто не боится высоты?

– Не знаю… Птицы.

– Правильно. Тот, кто умеет летать и не падать. Где бы нам полетать-то?..

Он заоборачивался по сторонам. Ката хлопала глазами – шутки что ли шутит?

– Обрыв на реке, говоришь… – бормотал Учитель. – Это нам подошло бы, только где его взять? Эх, на Пинеге надо было, там обрывы хороши. Ладно, поищем. Чего-чего, а воды тут вокруг много…

…И дальше они пошли чуднo. Чуть где виднелась вода – река ли, озеро ли – Симпей сворачивал с дороги. Если был обрывистый берег, рассматривал его, иногда спускался вниз и проверял, глубоко иль нет. Но всё ему было не так. Ворчал, что либо обрыв не такой, либо под ним мелко. Возвращались на дорогу, шли дальше.

Назавтра – то же самое.

Он и встречных спрашивал: нет ли где вблизи обрыва, и чтоб под ним омут? Люди удивлялись: на что тебе? «Покреститься хочу из своей татарской веры в русскую, – объяснял им Симпей. – А магометанская вера цепучая, надо с обрыва в воду сигать». После такого объяснения все охотно советовали, и Учитель с ученицей шли, куда сказано, но на деда было не угодить. То ему невысоко, то неглубоко.

У одного мужика, везшего на базар продавать всякую льнину, Симпей зачем-то купил два мешка и веревок.

Ката на всё это смотрела, предчувствуя нехорошее, но вопросы задавать скоро перестала – дед на них не отвечал.

На третий день посреди огромного-преогромного поля встретили пастуха с козами.

– Эк тя порато котышкат-то, татарин, – удивился мужик небылице про крещение. – На кстины покличешь?

Ката выросла среди московских и говорила тоже по-московски, но северный говор знала. Перевела дедушке:

– Ишь, говорит, как тебя, татарин, расщекотало-то. На крестины позовешь?

– Позову, позову. Есть тут хороший обрыв или нет?

– А вона, по-за островом, – показал мужик на темневшую вдали кромку леса. – Там Плесцы-озеро, на ём плесо, речка втекат. Береня высоки, под имя глыбко.

– «Остров» – это лес, за ним озеро Плесцы, в него впадает речка. Берега высокие, под ними глубоко.

– Ну пойдем, посмотрим, что за Плесцы такие, – сказал Симпей, поблагодарив пастуха.

Ладно, пошли к «острову».

Лес вывел к небольшому озеру, в которое действительно впадала речка. Берег Симпею понравился, он был плавно-обрывист, то есть обрыв поднимался постепенно: сначала в пару аршин, потом в сажень, дальше – выше.

Дед полез в воду – довольно крякнул. Прямо под отвесом озеро было глубокое, не достать дна.

– Здесь и полетаем, – объявил.                   Читать   дальше  ...   

 


***

***   Ореховый Будда 01. 

***   Ореховый Будда 02. 

***      Ореховый Будда 03.

***     Ореховый Будда 04. 

***      Ореховый Будда 05. 

***      Ореховый Будда 06.

***   Ореховый Будда 07.  

***  Ореховый Будда 08.  

***        Ореховый Будда 09.  

***          Ореховый Будда 010.   

***     Ореховый Будда 011. 

***       Ореховый Будда 012.

***           Ореховый Будда 013.

***          Книги  

***       Чтение     

***

Ореховый Будда budda - 02

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 242 | Добавил: iwanserencky | Теги: Борис Акунин, Ореховый Будда, писатель, чтение, сатори, Роман, литература, история, приключения, текст | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: