Главная » 2022 » Январь » 24 » КНЯЖНА МЕРИ. Герой нашего времени. Михаил Лермонтов. 010
05:09
КНЯЖНА МЕРИ. Герой нашего времени. Михаил Лермонтов. 010

***

***

 . . .

     Два часа ночи... не спится... А надо бы заснуть, чтоб  завтра  рука  не
дрожала.  Впрочем,  на  шести  шагах  промахнуться   трудно.   А!   господин
Грушницкий! ваша мистификация вам не удастся... мы поменяемся ролями: теперь
мне придется отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного страха. Зачем
вы сами назначили эти роковые шесть шагов? Вы думаете, что я вам  без  спора
подставлю свой лоб... но мы бросим жребий!.. и тогда... тогда...  что,  если
его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне изменит?.. И не  мудрено:
она так долго служила верно моим прихотям; на небесах не более  постоянства,
чем на земле.
     Что ж? умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне  самому
порядочно уж скучно. Я - как человек, зевающий  на  бале,  который  не  едет
спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова... прощайте!..
     Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем  я
жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно,  было
мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные...
Но я не угадал этого назначения, я  увлекся  приманками  страстей  пустых  и
неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил
навеки пыл благородных стремлений - лучший свет жизни. И с той поры  сколько
раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудие казни,  я  упадал  на
голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления... Моя любовь
никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал  для  тех,  кого
любил:  я  любил  для  себя,  для  собственного   удовольствия:   я   только
удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая  их  чувства,
их радости и страданья - и никогда не мог насытиться. Так, томимый голодом в
изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и  шипучие  вина;
он пожирает с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче;  но
только проснулся - мечта исчезает... остается удвоенный голод и отчаяние!
     И, может быть, я завтра умру!.. и  не  останется  на  земле  ни  одного
существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие
лучше, чем я в самом деле... Одни скажут: он  был  добрый  малый,  другие  -
мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а  все
живешь - из любопытства: ожидаешь чего-то нового... Смешно и досадно!
     Вот уже полтора месяца, как я в крепости N;  Максим  Максимыч  ушел  на
охоту... я один; сижу у окна; серые тучи закрыли  горы  до  подошвы;  солнце
сквозь туман  кажется  желтым  пятном.  Холодно;  ветер  свищет  и  колеблет
ставни...  Скучно!  Стану  продолжать  свой  журнал,  прерванный   столькими
странными событиями.
     Перечитываю последнюю страницу:  смешно!  Я  думал  умереть;  это  было
невозможно: я еще не осушил чаши страданий, и теперь чувствую, что  мне  еще
долго жить.
     Как все прошедшее ясно и резко отлилось в моей памяти! Ни одной  черты,
ни одного оттенка не стерло время!
     Я помню, что в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я  не  спал
ни минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я
ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у  меня
на столе: то были "Шотландские пуритане"; я читал сначала с  усилием,  потом
забылся, увлеченный волшебным вымыслом... Неужели шотландскому барду на  том
свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга?..
     Наконец рассвело. Нервы  мои  успокоились.  Я  посмотрелся  в  зеркало;
тусклая  бледность  покрывала  лицо   мое,   хранившее   следы   мучительной
бессонницы; но глаза, хотя окруженные коричневою  тенью,  блистали  гордо  и
неумолимо. Я остался доволен собою.
     Велев седлать лошадей, я оделся  и  сбежал  к  купальне.  Погружаясь  в
холодный кипяток нарзана, я чувствовал, как телесные  и  душевные  силы  мои
возвращались. Я вышел из ванны свеж и бодр,  как  будто  собирался  на  бал.
После этого говорите, что душа не зависит от тела!..
     Возвратясь, я нашел у себя доктора. На нем были серые рейтузы,  архалук
и черкесская  шапка.  Я  расхохотался,  увидев  эту  маленькую  фигурку  под
огромной косматой шапкой: у него лицо вовсе не воинственное, а  в  этот  раз
оно было еще длиннее обыкновенного.
     - Отчего вы так печальны, доктор? - сказал я ему. - Разве вы сто раз не
провожали людей на тот свет с величайшим равнодушием? Вообразите, что у меня
желчная горячка; я могу выздороветь, могу и умереть; то и другое  в  порядке
вещей; старайтесь смотреть на меня, как на  пациента,  одержимого  болезнью,
вам еще неизвестной,  -  и  тогда  ваше  любопытство  возбудится  до  высшей
степени; вы можете надо мною сделать теперь несколько важных физиологических
наблюдений... Ожидание  насильственной  смерти  не  есть  ли  уже  настоящая
болезнь?
     Эта мысль поразила доктора, и он развеселился.
     Мы сели  верхом;  Вернер  уцепился  за  поводья  обеими  руками,  и  мы
пустились, - мигом проскакали мимо  крепости  через  слободку  и  въехали  в
ущелье, по которому вилась дорога, полузаросшая высокой травой и  ежеминутно
пересекаемая шумным ручьем, через который нужно было переправляться вброд, к
великому  отчаянию  доктора,  потому  что  лошадь  его  каждый  раз  в  воде
останавливалась.
     Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось  из-за
зеленых вершин, и слияние теплоты  его  лучей  с  умирающей  прохладой  ночи
наводило на все чувства какое-то сладкое томление; в ущелье не проникал  еще
радостный луч молодого дня; он золотил только верхи утесов, висящих с  обеих
сторон над нами; густолиственные кусты, растущие в их глубоких трещинах, при
малейшем дыхании ветра осыпали нас серебряным дождем. Я помню - в этот  раз,
больше чем когда-нибудь прежде, я любил природу. Как любопытно всматриваться
каждую росинку,  трепещущую  на  широком  листке  виноградном  и  отражавшую
миллионы радужных лучей! как жадно взор мой  старался  проникнуть  в  дымную
даль! Там путь все становился уже, утесы синее и страшнее, и, наконец,  они,
казалось, сходились непроницаемою стеной. Мы ехали молча.
     - Написали ли вы свое завещание? - вдруг спросил Вернер.
     - Нет.
     - А если будете убиты?..
     - Наследники отыщутся сами.
     - Неужели у вас нет друзей, которым бы вы хотели послать свое последнее
прости?..
     Я покачал головой.
     -  Неужели  нет  на  свете  женщины,  которой  вы  хотели  бы  оставить
что-нибудь на память?..
     - Хотите ли, доктор, - отвечал я ему, - чтоб я раскрыл вам мою  душу?..
Видите ли, я выжил из тех лет, когда умирают, произнося имя своей любезной и
завещая другу клочок напомаженных или ненапомаженных волос. Думая о  близкой
и возможной смерти, я думаю об одном себе: иные не делают и  этого.  Друзья,
которые завтра меня забудут или, хуже, возведут на мой счет бог знает  какие
небылицы; женщины, которые, обнимая другого, будут смеяться надо мною,  чтоб
не возбудить в нем ревности к усопшему, - бог с ними! Из  жизненной  бури  я
вынес только несколько идей - и ни  одного  чувства.  Я  давно  уж  живу  не
сердцем, а  головою.  Я  взвешиваю,  разбираю  свои  собственные  страсти  и
поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два  человека:  один
живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его;  первый,  быть
может, через час простится с  вами  и  миром  навеки,  а  второй...  второй?
Посмотрите, доктор: видите ли вы, на скале  направо  чернеются  три  фигуры?
Это, кажется, наши противники?..
     Мы пустились рысью.
     У подошвы скалы в кустах были привязаны три лошади; мы своих  привязали
тут же, а сами по узкой тропинке взобрались  на  площадку,  где  ожидал  нас
Грушницкий с драгунским капитаном и другим своим секундантом, которого звали
Иваном Игнатьевичем; фамилии его я никогда не слыхал.
     - Мы давно уж вас ожидаем, - сказал драгунский  капитан  с  иронической
улыбкой.
     Я вынул часы и показал ему.
     Он извинился, говоря, что его часы уходят.
     Несколько минут продолжалось затруднительное молчание;  наконец  доктор
прервал его, обратясь к Грушницкому.
     - Мне кажется, - сказал он, - что, показав  оба  готовность  драться  и
заплатив этим долг условиям чести,  вы  бы  могли,  господа,  объясниться  и
кончить это дело полюбовно.
     - Я готов, - сказал я.
     Капитан мигнул Грушницкому, и этот, думая, что я трушу,  принял  гордый
вид, хотя до сей минуты тусклая бледность покрывала его щеки. С тех пор  как
мы приехали, он в первый раз поднял на меня глаза; но во  взгляде  его  было
какое-то беспокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу.
     - Объясните ваши условия, - сказал он, - и все,  что  я  могу  для  вас
сделать, то будьте уверены...
     - Вот мои условия: вы нынче же публично откажетесь от своей  клеветы  и
будете просить у меня извинения...
     - Милостивый государь, я удивляюсь, как вы смеете мне предлагать  такие
вещи?..
     - Что ж я вам мог предложить, кроме этого?..
     - Мы будем стреляться...
     Я пожал плечами.
     - Пожалуй; только подумайте, что один из нас непременно будет убит.
     - Я желаю, чтобы это были вы...
     - А я так уверен в противном...
     Он смутился, покраснел, потом принужденно захохотал.
     Капитан взял его под руку и отвел в сторону;  они  долго  шептались.  Я
приехал в довольно миролюбивом расположении духа, но все это  начинало  меня
бесить.
     Ко мне подошел доктор.
     - Послушайте, - сказал он с явным беспокойством, -  вы,  верно,  забыли
про их заговор?.. Я не умею зарядить  пистолета,  но  в  этом  случае...  Вы
странный человек!  Скажите  им,  что  вы  знаете  их  намерение,  и  они  не
посмеют... Что за охота! подстрелят вас как птицу...
     - Пожалуйста, не беспокойтесь, доктор, и погодите... Я все так  устрою,
что на их стороне не будет никакой выгоды. Дайте им пошептаться...
     - Господа, это становится скучно! - сказал я им громко, -  драться  так
драться; вы имели время вчера наговориться...
     - Мы готовы, -  отвечал  капитан.  -  Становитесь,  господа!..  Доктор,
извольте отмерить шесть шагов...
     - Становитесь! - повторил Иван Игнатьич пискливым голосом.
     - Позвольте! - сказал я, - еще одно условие; так как мы  будем  драться
насмерть, то мы обязаны сделать все возможное, чтоб это  осталось  тайною  и
чтоб секунданты наши не были в ответственности. Согласны ли вы?..
     - Совершенно согласны.
     - Итак, вот что я придумал. Видите ли на вершине этой  отвесной  скалы,
направо, узенькую площадку? оттуда до низу будет  сажен  тридцать,  если  не
больше; внизу острые камни. Каждый из нас станет  на  самом  краю  площадки;
таким образом, даже легкая рана будет смертельна: это должно быть согласно с
вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть  шагов.  Тот,  кто  будет
ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги; пулю доктор вынет.  И
тогда можно будет очень легко объяснить эту скоропостижную смерть  неудачным
прыжком. Мы бросим жребий, кому первому стрелять. Объявляю вам в заключение,
что иначе я не буду драться.
     - Пожалуй! -  сказал  драгунский  капитан,  посмотрев  выразительно  на
Грушницкого, который кивнул головой в знак  согласия.  Лицо  его  ежеминутно
менялось.  Я  его  поставил  в  затруднительное  положение.  Стреляясь   при
обыкновенных условиях, он мог  целить  мне  в  ногу,  легко  меня  ранить  и
удовлетворить таким образом свою месть, не отягощая слишком  своей  совести;
но теперь он должен был выстрелить на воздух, или  сделаться  убийцей,  или,
наконец, оставить свой подлый замысел и  подвергнуться  одинаковой  со  мною
опасности. В эту минуту я не желал бы быть на его месте. Он отвел капитана в
сторону и стал говорить ему что-то с большим жаром; я видел, как  посиневшие
губы его дрожали; но капитан от него отвернулся с презрительной улыбкой. "Ты
дурак! - сказал он Грушницкому  довольно  громко,  -  ничего  не  понимаешь!
Отправимтесь же, господа!"
     Узкая тропинка вела между кустами на крутизну; обломки скал  составляли
шаткие  ступени  этой  природной  лестницы;  цепляясь  за  кусты,  мы  стали
карабкаться. Грушницкий шел впереди, за ним его секунданты,  а  потом  мы  с
доктором.
     - Я вам удивляюсь, - сказал доктор, пожав  мне  крепко  руку.  -  Дайте
пощупать пульс!.. О-го! лихорадочный!.. но  на  лице  ничего  не  заметно...
только глаза у вас блестят ярче обыкновенного.
     Вдруг мелкие камни с шумом покатились нам под ноги. Что это? Грушницкий
споткнулся, ветка, за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы вниз
на спине, если б его секунданты не поддержали.
     - Берегитесь! - закричал я  ему,  -  не  падайте  заранее;  это  дурная
примета. Вспомните Юлия Цезаря!
     Вот мы взобрались на вершину выдавшейся скалы:  площадка  была  покрыта
мелким песком, будто нарочно для поединка. Кругом, теряясь в золотом  тумане
утра, теснились вершины гор, как  бесчисленное  стадо,  и  Эльборус  на  юге
вставал белою громадой, замыкая  цепь  льдистых  вершин,  между  которых  уж
бродили волокнистые облака, набежавшие с востока. Я подошел к краю  площадки
и посмотрел вниз, голова чуть-чуть у меня не закружилась, там внизу казалось
темно и холодно, как в  гробе;  мшистые  зубцы  скал,  сброшенных  грозою  и
временем, ожидали своей добычи.
     Площадка,  на  которой  мы  должны  были  драться,   изображала   почти
правильный треугольник. От выдавшегося угла отмерили шесть шагов  и  решили,
что тот, кому придется первому встретить  неприятельский  огонь,  станет  на
самом углу, спиною  к  пропасти;  если  он  не  будет  убит,  то  противники
поменяются местами.
     Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его;  в
душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда  все  устроилось  бы  к
лучшему; но самолюбие и слабость характера должны  были  торжествовать...  Я
хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня  помиловала.
Кто не заключал таких условий с своею совестью?
     - Бросьте жребий, доктор! - сказал капитан.
     Доктор вынул из кармана серебряную монету и поднял ее кверху.
     - Решетка! - закричал Грушницкий поспешно, как человек, которого  вдруг
разбудил дружеский толчок.
     - Орел! - сказал я.
     Монета взвилась и упала звеня; все бросились к ней.
     - Вы счастливы, - сказал я Грушницкому,  -  вам  стрелять  первому!  Но
помните, что если вы меня не убьете, то я не промахнусь -  даю  вам  честное
слово.
     Он покраснел; ему было стыдно убить человека безоружного; я  глядел  на
него пристально; с минуту мне казалось, что он бросится к ногам моим, умоляя
о прощении; но как признаться в таком подлом умысле?.. Ему  оставалось  одно
средство - выстрелить на воздух; я был уверен, что он выстрелит  на  воздух!
Одно могло этому помешать: мысль, что я потребую вторичного поединка.
     - Пора! - шепнул мне доктор, дергая за  рукав,  -  если  вы  теперь  не
скажете, что мы знаем их  намерения,  то  все  пропало.  Посмотрите,  он  уж
заряжает... если вы ничего не скажете, то я сам...
     - Ни за что на свете, доктор! - отвечал я, удерживая его за руку, -  вы
все испортите; вы мне дали слово не мешать... Какое вам дело? Может быть,  я
хочу быть убит...
     Он посмотрел на меня с удивлением.
     - О, это другое!.. только на меня на том свете не жалуйтесь...
     Капитан между тем зарядил свои пистолеты,  подал  один  Грушницкому,  с
улыбкою шепнув ему что-то; другой мне.
     Я стал на углу  площадки,  крепко  упершись  левой  ногою  в  камень  и
наклонясь немного наперед, чтобы в случае легкой раны не опрокинуться назад.
     Грушницкий  стал  против  меня  и  по  данному  знаку  начал  поднимать
пистолет. Колени его дрожали. Он целил мне прямо в лоб...
     Неизъяснимое бешенство закипело в груди моей.
     Вдруг он опустил дуло пистолета и, побледнев как полотно, повернулся  к
своему секунданту.
     - Не могу, - сказал он глухим голосом.
     - Трус! - отвечал капитан.
     Выстрел  раздался.  Пуля  оцарапала  мне  колено.  Я  невольно   сделал
несколько шагов вперед, чтоб поскорей удалиться от края.
     - Ну, брат Грушницкий, жаль,  что  промахнулся!  -  сказал  капитан,  -
теперь твоя очередь, становись! Обними меня прежде: мы уж не увидимся! - Они
обнялись; капитан едва мог удержаться от смеха. - Не бойся, -  прибавил  он,
хитро взглянув на Грушницкого, - все вздор на свете!.. Натура - дура, судьба
- индейка, а жизнь - копейка!
     После этой трагической  фразы,  сказанной  с  приличною  важностью,  он
отошел на свое место; Иван Игнатьич со слезами обнял  также  Грушницкого,  и
вот он остался один против меня. Я  до  сих  пор  стараюсь  объяснить  себе,
какого  роду  чувство  кипело  тогда  в  груди  моей:  то  было   и   досада
оскорбленного самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся  при  мысли,  что
этот человек, теперь с такою уверенностью, с такой  спокойной  дерзостью  на
меня глядящий, две минуты тому назад, не подвергая себя  никакой  опасности,
хотел меня убить как собаку, ибо раненный  в  ногу  немного  сильнее,  я  бы
непременно свалился с утеса.
     Я несколько минут смотрел ему пристально в лицо, стараясь заметить хоть
легкий след раскаяния. Но мне показалось, что он удерживал улыбку.
     - Я вам советую перед смертью помолиться богу, - сказал я ему тогда.
     - Не заботьтесь о моей душе больше чем о своей  собственной.  Об  одном
вас прошу: стреляйте скорее.
     - И вы не отказываетесь от своей клеветы? не просите у меня прощения?..
Подумайте хорошенько: не говорит ли вам чего-нибудь совесть?
     - Господин Печорин! - закричал драгунский капитан, - вы  здесь  не  для
того, чтоб исповедовать, позвольте вам заметить... Кончимте скорее;  неравно
кто-нибудь проедет по ущелью - и нас увидят.
     - Хорошо, доктор, подойдите ко мне.
     Доктор подошел. Бедный доктор! он был бледнее,  чем  Грушницкий  десять
минут тому назад.
     Следующие слова я произнес нарочно с расстановкой, громко и внятно, как
произносят смертный приговор:
     - Доктор, эти господа, вероятно, второпях, забыли положить пулю  в  мой
пистолет: прошу вас зарядить его снова, - и хорошенько!
     - Не может быть! - кричал капитан, -  не  может  быть!  я  зарядил  оба
пистолета; разве что из вашего пуля выкатилась... это не моя вина! - А вы не
имеете права перезаряжать... никакого права... это совершенно против правил;
я не позволю...
     - Хорошо! - сказал  я  капитану,  -  если  так,  то  мы  будем  с  вами
стреляться на тех же условиях... Он замялся.
     Грушницкий стоял, опустив голову на грудь, смущенный и мрачный.
     - Оставь их! -  сказал  он  наконец  капитану,  который  хотел  вырвать
пистолет мой из рук доктора... - Ведь ты сам знаешь, что они правы.
     Напрасно капитан делал ему  разные  знаки,  -  Грушницкий  не  хотел  и
смотреть.
     Между тем доктор зарядил пистолет и  подал  мне.  Увидев  это,  капитан
плюнул и топнул ногой.
     - Дурак же ты, братец, - сказал он, - пошлый дурак!.. Уж  положился  на
меня, так слушайся во всем... Поделом же тебе! околевай себе, как муха...  -
Он отвернулся и, отходя, пробормотал: - А  все-таки  это  совершенно  против
правил.
     - Грушницкий! - сказал я, - еще есть время; откажись от своей  клеветы,
и я тебе прощу все.  Тебе  не  удалось  меня  подурачить,  и  мое  самолюбие
удовлетворено; - вспомни - мы были когда-то друзьями...
     Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали.
     - Стреляйте! - отвечал он, - я себя презираю, а вас ненавижу.  Если  вы
меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за  угла.  Нам  на  земле  вдвоем  нет
места...
     Я выстрелил...
     Когда дым рассеялся, Грушницкого  на  площадке  не  было.  Только  прах
легким столбом еще вился на краю обрыва.
     Все в один голос вскрикнули.
     - Finita la comedia!15 - сказал я доктору.
     Он не отвечал и с ужасом отвернулся.
     Я пожал плечами и раскланялся с секундантами Грушницкого.
     Спускаясь  по  тропинке  вниз,  я  заметил   между   расселинами   скал
окровавленный труп Грушницкого. Я невольно закрыл глаза... Отвязав лошадь, я
шагом пустился домой. У меня на  сердце  был  камень.  Солнце  казалось  мне
тускло, лучи его меня не грели.
     Не доезжая слободки, я повернул направо по ущелью. Вид человека был  бы
мне тягостен: я хотел быть один. Бросив поводья и опустив голову на грудь, я
ехал долго, наконец очутился в месте, мне вовсе не знакомом; я повернул коня
назад и стал отыскивать дорогу; уж  солнце  садилось,  когда  я  подъехал  к
Кисловодску, измученный, на измученной лошади.
     Лакей мой сказал мне, что заходил Вернер, и подал мне две записки: одну
от него, другую... от Веры.
     Я распечатал первую, она была следующего содержания:
     "Все устроено как можно лучше: тело привезено обезображенное,  пуля  из
груди вынута. Все уверены, что причиною его смерти несчастный случай; только
комендант, которому, вероятно, известна  ваша  ссора,  покачал  головой,  но
ничего не сказал. Доказательств против вас нет никаких, и  вы  можете  спать
спокойно... если можете... Прощайте..."
     Я долго  не  решался  открыть  вторую  записку...  Что  могла  она  мне
писать?.. Тяжелое предчувствие волновало мою душу.
     Вот оно, это письмо, которого каждое слово неизгладимо врезалось в моей
памяти:
     "Я пишу к тебе в полной уверенности, что мы никогда больше не увидимся.
Несколько лет тому назад, расставаясь с тобою, я думала то же самое; но небу
было угодно испытать меня вторично; я не вынесла этого испытания, мое слабое
сердце покорилось снова знакомому голосу... ты не будешь презирать  меня  за
это, не правда ли? Это письмо будет вместе прощаньем и исповедью: я  обязана
сказать тебе все, что накопилось на моем сердце с  тех  пор,  как  оно  тебя
любит. Я не стану обвинять тебя - ты  поступил  со  мною,  как  поступил  бы
всякий другой  мужчина:  ты  любил  меня  как  собственность,  как  источник
радостей, тревог и печалей, сменявшихся взаимно, без которых жизнь скучна  и
однообразна. Я это поняла сначала... Но ты был несчастлив, и я  пожертвовала
собою, надеясь, что когда-нибудь ты оценишь мою жертву, что когда-нибудь  ты
поймешь мою глубокую нежность, не зависящую ни от каких  условий.  Прошло  с
тех пор много времени: я проникла во все тайны души  твоей...  и  убедилась,
что то была надежда напрасная. Горько мне было! Но  моя  любовь  срослась  с
душой моей: она потемнела, но не угасла.
     Мы расстаемся навеки; однако ты можешь быть уверен, что  я  никогда  не
буду любить другого: моя душа истощила на  тебя  все  свои  сокровища,  свои
слезы и  надежды.  Любившая  раз  тебя  не  может  смотреть  без  некоторого
презрения на прочих мужчин, не потому, чтоб ты был лучше их,  о  нет!  но  в
твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое
и  таинственное;  в  твоем  голосе,  что  бы  ты  ни  говорил,  есть  власть
непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком  зло
не бывает так привлекательно, ничей  взор  не  обещает  столько  блаженства,
никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами  и  никто  не  может
быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько  не  старается
уверить себя в противном.
     Теперь я должна тебе объяснить причину моего  поспешного  отъезда;  она
тебе покажется маловажна, потому что касается до одной меня.
     Нынче поутру мой муж  вошел  ко  мне  и  рассказал  про  твою  ссору  с
Грушницким. Видно, я очень переменилась  в  лице,  потому  что  он  долго  и
пристально смотрел мне в глаза; я едва не упала без памяти при мысли, что ты
нынче должен драться и что я этому причиной; мне казалось,  что  я  сойду  с
ума... но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься жив:
невозможно, чтоб ты умер без  меня,  невозможно!  Мой  муж  долго  ходил  по
комнате; я не знаю, что он мне говорил, не  помню,  что  я  ему  отвечала...
верно, я ему сказала, что я тебя люблю... Помню только, что под конец нашего
разговора он оскорбил меня ужасным словом и вышел. Я слышала, как  он  велел
закладывать карету... Вот уж три часа, как  я  сижу  у  окна  и  жду  твоего
возврата... Но ты жив,  ты  не  можешь  умереть!..  Карета  почти  готова...
Прощай, прощай... Я погибла, - но что  за  нужда?..  Если  б  я  могла  быть
уверена, что ты всегда меня будешь помнить, - не говорю уж  любить,  -  нет,
только помнить... Прощай; идут... я должна спрятать письмо...
     Не правда ли, ты не любишь Мери? ты не женишься на  ней?  Послушай,  ты
должен мне принести эту жертву: я для тебя потеряла все на свете..."
     Я как безумный выскочил на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса, которого
водили по двору, и пустился во весь дух по дороге в Пятигорск. Я  беспощадно
погонял измученного коня, который,  хрипя  и  весь  в  пене,  мчал  меня  по
каменистой дороге.
     Солнце уже спряталось в черной туче, отдыхавшей на гребне западных гор;
в ущелье стало темно и сыро. Подкумок, пробираясь по камням, ревел  глухо  и
однообразно. Я скакал, задыхаясь от нетерпенья. Мысль не застать  уже  ее  в
Пятигорске молотком ударяла мне в сердце! - одну  минуту,  еще  одну  минуту
видеть ее, проститься,  пожать  ей  руку...  Я  молился,  проклинал  плакал,
смеялся...  нет,  ничто  не  выразит  моего  беспокойства,  отчаяния!..  При
возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на  свете  -
дороже жизни, чести, счастья!  Бог  знает,  какие  странные,  какие  бешеные
замыслы роились  в  голове  моей...  И  между  тем  я  все  скакал,  погоняя
беспощадно. И вот я стал замечать, что конь мой тяжелее дышит; он  раза  два
уж спотыкнулся на ровном месте... Оставалось  пять  верст  до  Ессентуков  -
казачьей станицы, где я мог пересесть на другую лошадь.
     Все было бы спасено, если б у моего коня  достало  сил  еще  на  десять
минут! Но вдруг поднимаясь из небольшого  оврага,  при  выезде  из  гор,  на
крутом повороте, он грянулся о землю. Я проворно соскочил, хочу поднять его,
дергаю за повод - напрасно: едва слышный стон вырвался сквозь стиснутые  его
зубы; через несколько минут он  издох;  я  остался  в  степи  один,  потеряв
последнюю надежду; попробовал идти пешком - ноги мои подкосились; изнуренный
тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и как ребенок заплакал.
     И долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез
и рыданий; я думал,  грудь  моя  разорвется;  вся  моя  твердость,  все  мое
хладнокровие - исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и если б в
эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся.
     Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горячую  голову  и  мысли
пришли в обычный порядок, то я  понял,  что  гнаться  за  погибшим  счастьем
бесполезно и безрассудно. Чего мне еще надобно? - ее видеть? - зачем? не все
ли кончено между нами? Один горький  прощальный  поцелуй  не  обогатит  моих
воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться.
     Мне, однако, приятно, что я могу плакать! Впрочем,  может  быть,  этому
причиной расстроенные нервы, ночь, проведенная без сна,  две  минуты  против
дула пистолета и пустой желудок.
     Все к лучшему! это новое страдание, говоря военным слогом,  сделало  во
мне счастливую диверсию. Плакать здорово; и потом, вероятно,  если  б  я  не
проехался верхом и не был  принужден  на  обратном  пути  пройти  пятнадцать
верст, то и эту ночь сон не сомкнул бы глаз моих.
     Я возвратился в Кисловодск в пять часов утра,  бросился  на  постель  и
заснул сном Наполеона после Ватерлоо.
     Когда я проснулся, на дворе уж было темно. Я сел  у  отворенного  окна,
расстегнул архалук - и горный ветер освежил грудь мою,  еще  не  успокоенную
тяжелым сном  усталости.  Вдали  за  рекою,  сквозь  верхи  густых  лип,  ее
осеняющих, мелькали огне в строеньях крепости и слободки. На дворе у нас все
было тихо, в доме княгини было темно.
     Взошел доктор: лоб у него был нахмурен; и он,  против  обыкновения,  не
протянул мне руки.
     - Откуда вы, доктор?
     - От княгини Лиговской; дочь ее больна - расслабление нервов... Да не в
этом дело, а вот что: начальство догадывается, и хотя ничего нельзя доказать
положительно, однако я вам советую быть  осторожнее.  Княгиня  мне  говорила
нынче, что она знает, что вы стрелялись за ее дочь.  Ей  все  этот  старичок
рассказал... как бишь его? Он был свидетелем вашей  стычки  с  Грушницким  в
ресторации. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть,  мы  больше  не
увидимся, вас ушлют куда-нибудь.
     Он на пороге остановился: ему хотелось пожать мне руку... и  если  б  я
показал ему малейшее на это желание, то он бросился бы  мне  на  шею;  но  я
остался холоден, как камень - и он вышел.
     Вот люди! все они таковы: знают заранее все  дурные  стороны  поступка,
помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого  средства,
- а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием  от  того,  кто  имел
смелость взять на себя всю тягость ответственности.  Все  они  таковы,  даже
самые добрые, самые умные!..
     На  другой  день  утром,  получив  приказание  от  высшего   начальства
отправиться в крепость Н., я зашел к княгине проститься.
     Она была удивлена, когда на вопрос ее: имею ли я ей сказать  что-нибудь
особенно важное? - я отвечал, что желаю ей быть счастливой и прочее.
     - А мне нужно с вами поговорить очень серьезно.
     Я сел молча.
     Явно было, что она не знала, с чего начать; лицо ее побагровело, пухлые
ее пальцы стучали по столу; наконец она начала так, прерывистым голосом:
     - Послушайте, мсье Печорин! я думаю, что вы благородный человек.
     Я поклонился.
     - Я даже в этом уверена,  -  продолжала  она,  -  хотя  ваше  поведение
несколько сомнительно; но у вас могут быть причины, которых  я  не  знаю,  и
их-то вы должны теперь мне  поверить.  Вы  защитили  дочь  мою  от  клеветы,
стрелялись за нее, - следственно, рисковали жизнью... Не отвечайте, я  знаю,
что  вы  в  этом  не  признаетесь,   потому   что   Грушницкий   убит   (она
перекрестилась). Бог ему простит - и, надеюсь, вам также!.. Это до  меня  не
касается, я не смею осуждать вас, потому что дочь моя хотя невинно, но  была
этому причиною. Она мне все сказала... я думаю, все:  вы  изъяснились  ей  в
любви... она вам призналась в своей (тут княгиня тяжело вздохнула).  Но  она
больна, и я уверена, что это не простая болезнь! Печаль тайная  ее  убивает;
она не признается, но я уверена, что вы этому  причиной...  Послушайте:  вы,
может быть, думаете, что я ищу чинов, огромного богатства, - разуверьтесь! я
хочу только счастья дочери. Ваше  теперешнее  положение  незавидно,  но  оно
может поправиться: вы имеете состояние; вас любит дочь  моя,  она  воспитана
так, что составит счастие мужа, - я богата, она у меня одна... Говорите, что
вас удерживает?.. Видите, я не должна бы была вам всего этого говорить, но я
полагаюсь на ваше сердце, на вашу честь;  вспомните,  у  меня  одна  дочь...
одна...
     Она заплакала.
     - Княгиня, - сказал я, - мне невозможно  отвечать  вам;  позвольте  мне
поговорить с вашей дочерью наедине...
     - Никогда! - воскликнула она, встав со стула в сильном волнении.
     - Как хотите, - отвечал я, приготовляясь уйти.
     Она задумалась, сделала мне знак рукою, чтоб я подождал, и вышла.
     Прошло минут пять; сердце мое сильно билось, но  мысли  были  спокойны,
голова холодна; как я ни искал в груди моей хоть искры любви к  милой  Мери,
но старания мои были напрасны.
     Вот двери отворились, и вошла она, Боже! как переменилась  с  тех  пор,
как я не видал ее, - а давно ли?
     Дойдя до середины комнаты, она пошатнулась; я вскочил, подал ей руку  и
довел ее до кресел.
     Я стоял против нее. Мы долго молчали;  ее  большие  глаза,  исполненные
неизъяснимой грусти, казалось, искали в моих что-нибудь похожее на  надежду;
ее бледные губы напрасно старались улыбнуться; ее нежные руки, сложенные  на
коленах, были так худы и прозрачны, что мне стало жаль ее.
     - Княжна, - сказал я, - вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы  должны
презирать меня.
     На ее щеках показался болезненный румянец.
     Я продолжал: - Следственно, вы меня любить не можете...
     Она отвернулась, облокотилась на  стол,  закрыла  глаза  рукою,  и  мне
показалось, что в них блеснули слезы.
     - Боже мой! - произнесла она едва внятно.
     Это становилось невыносимо: еще минута, и я бы упал к ногам ее.
     - Итак, вы сами видите, - сказал я сколько  мог  твердым  голосом  и  с
принужденной усмешкой, - вы сами видите, что я не могу на вас жениться, если
б вы даже этого теперь хотели, то скоро бы раскаялись. Мой разговор с  вашей
матушкой принудил меня объясниться с вами так  откровенно  и  так  грубо;  я
надеюсь, что она в заблуждении: вам легко ее разуверить. Вы видите, я  играю
в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль, и даже в этом признаюсь; вот все,
что я могу для вас сделать. Какое бы вы дурное мнение обо мне  ни  имели,  я
ему покоряюсь... Видите ли, я перед вами низок. Не правда ли, если  даже  вы
меня и любили, то с этой минуты презираете?
     Она обернулась ко мне бледная, как  мрамор,  только  глаза  ее  чудесно
сверкали.
     - Я вас ненавижу... - сказала она.
     Я поблагодарил, поклонился почтительно и вышел.
     Через час курьерская тройка мчала меня  из  Кисловодска.  За  несколько
верст до Ессентуков я узнал близ дороги труп моего лихого коня;  седло  было
снято - вероятно, проезжим казаком, - и вместо седла на спине его сидели два
ворона. Я вздохнул и отвернулся...
     И теперь, здесь, в этой скучной  крепости,  я  часто,  пробегая  мыслию
прошедшее. спрашиваю себя: отчего я не хотел ступить на этот путь,  открытый
мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?.. Нет, я
бы не ужился с этой долею! Я, как матрос, рожденный  и  выросший  на  палубе
разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный  на
берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему
мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается
к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную  даль:  не
мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину  от  серых  тучек,
желанный  парус,  сначала  подобный  крылу  морской  чайки,  но  мало-помалу
отделяющийся от пены валунов  и  ровным  бегом  приближающийся  к  пустынной
пристани...

---

---

     1 серо-жемчужного цвета (франц.).
     2 красновато-бурого цвета (франц.).
     3 по-мужицки (франц.).
     4 Милый мой, я ненавижу людей, чтобы их не презирать, потому что  иначе
жизнь была бы слишком отвратительным фарсом (франц.).
     5 Милый мой, я презираю женщин, чтобы не любить их,  потому  что  иначе
жизнь была бы слишком нелепой мелодрамой (франц.).
     6 на пикник (франц.).
     7 Боже мой, черкес!.. (франц.)
     8 Не бойтесь, сударыня, - я не более опасен, чем ваш кавалер (франц.).
     9 Это презабавно!.. (франц.)
     10 Благодарю вас, сударь (франц.).
     11 Позвольте... (от франц. pemetter.)
     12 на мазурку... (франц.).
     13 Очаровательно! прелестно! (франц.)
     14 руку и сердце (франц.).
     15 Комедия окончена! (итал.)

---

---

---

 Читать  дальше ... 

***

ПРЕДИСЛОВИЕ. Герой нашего времени.  Михаил Лермонтов.  001

БЭЛА. Герой нашего времени. Михаил Лермонтов. 002

БЭЛА. Герой нашего времени. Михаил Лермонтов. 003 

МАКСИМ МАКСИМЫЧ. Герой нашего времени. Михаил Лермонтов. 004 

Предисловие. ЖУРНАЛ ПЕЧОРИНА. Герой нашего времени. Михаил Лермонтов. 005

ТАМАНЬ. Герой нашего времени. Михаил Лермонтов. 006

КНЯЖНА МЕРИ. Герой нашего времени. Михаил Лермонтов. 007

КНЯЖНА МЕРИ. Герой нашего времени. Михаил Лермонтов. 008

КНЯЖНА МЕРИ. Герой нашего времени. Михаил Лермонтов. 009

КНЯЖНА МЕРИ. Герой нашего времени. Михаил Лермонтов. 010 

ФАТАЛИСТ. Герой нашего времени. Михаил Лермонтов. 011

Михаил Лермонтов - жизнь, ... 01

 Лермонтов - ..., творчество, ... ... 02

ЛЕРМОНТОВ 

 

***

***

***

***

---

---
 Источник: http://lib.ru/LITRA/LERMONTOW/geroi.txt 

===

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика 

***

***

---

---

***

***

http://svistuno-sergej.narod.ru/news/2015-05-02 

***

***

 ---

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

013 Турклуб "ВЕРТИКАЛЬ"

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

019 На лодке, с вёслами

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

Радиостанция Джаз, лаунж и прочее фоновое..."..."

---

О книге - 

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев 

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Из НОВОСТЕЙ

Новости

Из свежих новостей - АРХИВ...

11 мая 2010

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 577 | Добавил: iwanserencky | Теги: Михаил Юрьевич Лермонтов, Роман, слово, Герой нашего времени, Михаил Лермонтов, проза, Печорин, предисловие, классика, КНЯЖНА МЕРИ, текст | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: