Главная » 2021 » Февраль » 11 » No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 008
01:16
No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 008

 Мартин! Я подскочил на месте. И  где это она набрала столько доселе неслыханных имен! В чем разгадка этой таинственной истории, почему все это происходит и как? Где объяснение? Трудная загадка, настоящая головоломка! Однако сейчас не  время заниматься ею, надо продолжить торговлю и  выяснить мое собственное имя полностью.
- Мартин - некрасивое имя, но в твоих устах оно звучит иначе. Повтори его, любимая.
- Мартин. Расплачивайся!
Я исполнил ее волю.
- Продолжай, Бетти, дорогая, твой голос - музыка. Произнеси его
полностью.
- Мартин фон Гисбах. Жаль, что оно такое короткое. Плати!
Я вернул и долг, и проценты.
Бо-оо-ом! - ударил колокол в главной башне.
- Половина двенадцатого! Что скажет матушка! Я и не думала, что уже так поздно, а ты, Мартин?
- Мне показалось, что прошло всего пятнадцать минут.
- Пошли, надо торопиться, - промолвила она, и мы заторопились, насколько это было возможно; я обнял ее левой рукой за талию,  на положила мне руку на плечо, будто ища поддержки. Мечтательно прошептала несколько раз:
- О, как я счастлива, как счастлива, счастлива, счастлива.

Казалось, ее всецело занимает эта мысль, и она ничего вокруг себя не замечает. Вдруг навстречу нам из темноты шагнул мой двойник, и я отшатнулся
в безотчетном страхе.
- Ах, Маргет, - протянул он укоризненно, - я так долго ждал тебя у двери, а ты нарушила обещание.Ты не жалеешь меня, ты меня не любишь!

О, ревность! Я впервые в жизни почувствовал ее укол.
К  моему удивлению и радости, девушка не обратила на двойника никакого
внимания, будто его и не было. Она продолжала свой путь и, судя по всему, не
видела его и  не слышала. Двойник остановился, пораженный, и,  повернув
голову,  глядел ей вслед.  Он что-то пробормотал себе под нос,  потом сказал
громче:
- Какая странная поза, и руку подняла как-то нелепо... Боже мой, да она
лунатик!
Он последовал за нами на некотором расстоянии.  Подойдя к  ее двери, я
обхватил ладонями нежное личико Маргет - нет, Лисбет! - и поцеловал ее в
глаза и губы; ее маленькие ручки доверчиво лежали у меня на плечах.
- Доброй ночи, доброй ночи и приятных снов, - прошептала она и скрылась за дверью.
Я  обернулся к двойнику. Он стоял неподалеку и глазел в пустоту, где
только что была девушка. Какое-то время он молчал. Потом разразился радостной тирадой:
 - Ах я ревнивый дурак! Ведь она послала поцелуй - мне, кому же еще! Она мечтала обо мне. Теперь я все понимаю. И это ласковое "спокойной ночи" тоже
предназначалось мне! Тогда совсем другое дело! - и он, подойдя к двери, поцеловал пол в том месте, где только что стояла девушка.
Это было невыносимо. Подскочив к двойнику, я  двинул его в челюсть, вложив в удар всю обретенную силу, и он покатился по каменному полу, пока не уперся в  стену. Сначала Шварц не мог опомниться от удивления. Поднялся, потирая ушибы, минуты две высматривал обидчика, потом ушел, прихрамывая, бросив на ходу:
- Черт подери, хотел бы я знать, что это было!

Глава XXIV

Я проплыл в недвижном воздухе к себе в комнату, разжег огонь в камине и уселся неподалеку - насладиться своим счастьем и подумать над загадкой имен. Покопавшись в памяти, я нашел обрывки сведений, полученных от Сорок четвертого, распутал, наконец, клубок и нашел всему такое объяснение. Я - человек из плоти и крови совсем не интересен Маргет Реген, я же в виде духа действую на нее гипнотически, как выразился бы Сорок четвертый, и погружаю ее сомнамбулический сон. Он выключает сознание Маргет, лишает власти ее Будничную Суть и передает власть на время Сути Грез. Суть Грез Маргет - совершенно независимая личность, избравшая, по ей одной известной причине,
имя Элизабет фон Арним. Лисбет совершенно не знакома с Маргет, даже не подозревает о ее существовании, делах, чувствах, мнениях, о том, какую религию Маргет исповедует, какую прожила жизнь, и всем прочем, что связано с Маргет. С другой стороны, и Маргет понятия не имеет о Лисбет, не догадывается о ее существовании и всем том, что ее касается, включая имя.

Для Маргет я -  Август Фельднер,  для ее Сути Грез - Мартин фон Гисбах.
Почему - тайна за семью печатями. Наяву Маргет меня не замечает, в
гипнотическом сне считает избранником своего сердца.
Со слов Сорок четвертого я знал, что каждый человек - не двуединство, а
триединство независимых существ - Будничной Сути, Сути Грез и духа. Последний бессмертен, две другие Сути управляются мозгом и нервами, материальны и смертны; они не действуют также, когда мозг и нервы парализованы каким-нибудь потрясением или одурманены наркотиками; когда человек умирает, умирают и они, ибо их жизнь, энергия, само существование целиком зависят от физической поддержки, которую не  дают мертвый мозг и мертвые  нервы. Когда я становился невидимкой, моя плоть  исчезала, не оставалось ничего связанного с ней. Оставался лишь дух, мой бессмертный дух.
Освобожденный от  бремени плоти,  наделенный недюжинной силой,  физической и
духовной, он был очень яркой личностью. Я  заключил,  что разобрался в  этом деле и  разрешил загадку.  Позднее подтвердилось, что я был прав.
Потом в голову мне пришла грустная мысль: три мои Сути влюблены в одну
и ту же девушку, как же мы все можем быть счастливы? Эта мысль очень
огорчила меня;  ситуация была  трудная,  с  неизбежными сердечными ранами  и
взаимными обидами.
     Раньше я относился к своему двойнику с полным безразличием.  Он был мне
чужд -  не больше и не меньше;  я ему был чужой,  за всю жизнь мы ни разу не
встретились,  пока Сорок четвертый не  облек его в  плоть;  мы  и  не  могли
встретиться,  даже  если  бы  захотели;  когда  один  из  нас  бодрствовал и
распоряжался  нашим   общим   мозгом   и   нервами,   другой  бессознательно
расслаблялся и  впадал в  сон.  Всю жизнь мы  были тем,  что Сорок четвертый
называл "Бокс и  Кокс из  одной кельи"{23};  мы  знали о  существовании друг
друга,  но ни один из нас не интересовался делами другого; мы встречались на
пороге сна, в тумане забытья, на долю мгновения: один входил, другой выходил
из  кельи,  но  ни  тот,  ни другой никогда те задерживался на пороге,  чтоб
поклониться или сказать приветливое слово.
     Впервые  мы  встретились и  поговорили,  когда  Сорок  четвертый  облек
двойника  в  плоть.   Встреча  наша  не  была  сердечной  и  дружеской,   мы
познакомились,  да так и  остались друг для друга просто знакомыми.  Хоть мы
родились вместе,  в  одно  и  то  же  мгновение,  из  одного чрева,  нас  не
объединяло духовное родство;  духовно мы оставались независимыми личностями,
не  связанными  узами  родства,   с  одинаковым  правом  на  общую  телесную
собственность;  мы думали друг о  друге не больше,  чем о прочих,  чужих нам
людях. Мой двойник даже не носил мое имя, а назывался Эмилем Шварцем.
     Я всегда был вежлив с Эмилем,  но избегал его.  И это было естественно:
он во всем превосходил меня.  Мое воображение по сравнению с  его богатейшей
фантазией было словно светлячок рядом с молнией;  в печатном деле двойник за
пять минут успевал сделать больше,  чем я за целый день; он выполнял всю мою
работу в  типографии и  при  этом  полагал ее  сущим пустяком;  в  искусстве
развлекать и завлекать я был нищий,  а он -  Крез;  в страсти пылкой, других
чувствах и переживаниях,  будь то радость или горе, я был сухой фосфор, а он
- пламень.  Короче говоря,  он был наделен такими способностями, какие могут
привидеться лишь в мучительном или радостном сне.
     Вот  кто решил стать возлюбленным Маргет!  Оставался ли  хоть один шанс
мне, в моем грубоватом и скучном человеческом обличье? Ни единого! Я понимал
это и терзался невыразимой сердечной мукой.
     Но  кто  был  двойник  по  сравнению  с  моим  духом,  освобожденным от
низменной плоти? Ничто или менее того! Здесь все было наоборот - и в страсти
пылкой,  и в радости, и в горе, и в искусстве развлекать и завлекать. Лисбет
принадлежала мне,  никто в  целом мире не  мог ее отнять у  меня,  -  именно
Лисбет,  когда  властвовала ее  Суть  Грез;  но  когда  власть  переходила к
Будничной  Сути,  Маргет  становилась  рабыней  этого  змея,  Эмиля  Шварца.
Изменить что-либо было невозможно,  я не видел выхода из Дьявольски трудного
положения.  Любимая девушка принадлежала мне лишь наполовину; ее вторым "я",
столь же страстно любимым,  владел другой.  Она была моей возлюбленной и она
же была возлюбленной двойника - словом, какая-то карусель!
     Мрачные мысли преследовали меня,  приводили в отчаяние,  угнетали своей
неотвязностью;  душа не ведала ни мира,  ни покоя, ничто не сулило исцеления
от  нестерпимой  боли.   Я  почти  позабыл  про  любовь  Лисбет,  неоценимое
сокровище, потому что одновременно не мог добиться взаимности Маргет. То был
верный признак человеческой натуры:  человеку подай луну с  неба,  и  он  не
успокоится,  пока не получит ее в свое владение.  Так уж мы устроены - самый
смиренный из нас ненасытен, как император.
     Наутро,  во время ранней мессы, я вновь почувствовал себя счастливым: в
храм пришла Маргет,  и  печаль моя улетучилась при одном взгляде на нее.  Но
лишь на время!  Она меня не заметила,  а  я и не надеялся на такое счастье и
потому не опечалился;  я был доволен уже тем, что гляжу на нее, дышу одним с
ней воздухом,  восхищаюсь всем,  что она делает,  всем,  чего не  делает,  и
радуюсь своей привилегии;  потом я заметил, что она то и дело оборачивается,
словно ненароком, и смотрит через левое плечо; тогда и я обернулся - что там
такого интересного? И, конечно, обнаружил, что ее привлекало, - Эмиль Шварц.
Я и раньше испытывал к нему неприязнь, но теперь ощутил лютую ненависть и до
конца службы смотрел то на него, то на Маргет.
     Когда  служба  закончилась,   я,   выйдя  из  храма,  стал  невидимкой,
намереваясь  последовать за  Маргет  и  возобновить ухаживания.  Но  она  не
появлялась.  Вышли  все,  кроме этой  парочки.  Через некоторое время Маргет
выглянула наружу,  посмотрела по сторонам -  все ли разошлись,  обернувшись,
кивнула головой и поспешно покинула церковь.  Я огорчился: это означало, что
ухаживания возобновит мой двойник.  Потом появился Шварц,  и я последовал за
ним  -  все  вверх и  вверх по  узкой,  тускло освещенной лестнице,  которой
пользовались крайне редко; она вела в роскошные апартаменты покойного мага в
южной башне замка.  Шварц вошел и  тотчас прикрыл за собой дверь,  но я,  не
дожидаясь приглашения,  проник  в  комнату сквозь тяжелые деревянные створки
двери и замер, выжидая. В другом конце комнаты пылал огромный камин, и возле
него сидела Маргет.  Она поспешила навстречу гнусной нежити,  кинулась в его
объятия и поцеловала его, а он - ее; потом снова - она, снова он и так далее
и так далее, и мне стало тошно от этого зрелища. Но я терпел, я решил узнать
все до мельчайших подробностей, выпить горькую чашу до дна. Тем временем они
- рука об руку -  подошли к кушетке, уселись, тесно прижавшись друг к другу,
и все началось сначала -  они поцеловались -  раз,  другой,  третий - ничего
отвратительнее я  в  своей  жизни не  наблюдал.  А  Шварц своими нечестивыми
пальцами приподнял ее  прелестное личико за  подбородок -  я  бы  никогда не
отважился осквернить свою святыню,  -  заглянул в лучистые глаза Маргет, мои
по праву, и лукаво сказал:
     - Ах ты, маленькая предательница.
     - Предательница? Я? Почему, Эмиль?
     - Ты не сдержала свое слово вчера вечером.
     - Ошибаешься, Эмиль, сдержала.
     - Кто угодно,  но не ты!  Ну,  скажи,  что мы делали? Куда ходили? И за
дукат не вспомнишь!
     Лицо Маргет выразило удивление, потом замешательство, потом - испуг.
     - Странно,  - молвила она, - очень странно... необъяснимо. Мне кажется,
я позабыла все на свете.  Но помню наверняка -  я вышла из комнаты и бродила
где-то  почти до  полуночи;  я  знаю  это,  потому что  мать  корила меня  и
дознавалась,  почему меня так долго не  было.  Мать очень тревожилась,  а  я
ужасно трусила,  как бы она не догадалась.  А что было до этого - совершенно
вылетело из головы. Ну не странно ли?
     Тут Дьявол Шварц весело рассмеялся и пообещал разгадать загадку за один
поцелуй.  И он рассказал Маргет, как встретил ее; она брела, будто во сне, и
мечтала о нем; как он обрадовался, увидев, что она целует воздух, воображая,
что целует его.  Оба посмеялись над этим забавным случаем,  выбросили его из
головы и  снова принялись осыпать друг  друга ласками,  нежными словечками и
вовсе позабыли о происшествии.
     Они разглагольствовали о  "счастливом дне" -  слова эти жгли меня,  как
раскаленные уголья!  Осталось лишь  уговорить мать  и  дядю,  они,  конечно,
согласятся.  И  парочка размечталась о  будущем -  влюбленные строили его из
солнечного света,  радуг  и  веселья;  они  так  упивались  своими  золотыми
мечтами,  что  вовсе  захмелели от  счастья:  слова  уже  не  могли выразить
предвкушение блаженства и замирали на губах,  уступая место истинно богатому
языку любви,  молчаливому общению душ -  вздымающаяся грудь, глубокий вздох,
долгое объятие,  голова на плече у возлюбленного,  затуманенные негой глаза,
нескончаемый поцелуй...
     И  тогда я утратил всякое самообладание!  Проплыв по воздуху,  я окутал
их,  будто невидимое облако!  В  мгновение ока Маргет превратилась в Лисбет:
она вскочила,  воспламененная божественной страстью ко мне;  я  отступал все
дальше и дальше,  и она послушно следовала за мной;  но вот я остановился, и
она, задыхаясь, упала ко мне в объятия, прошептав:
     - О, мой единственный, кумир мой, как тягостно тянулось время ожидания,
умоляю, не оставляй меня одну!
     Двойник поднялся очень  удивленный,  вытаращился на  Маргет с  дурацким
видом,  задвигал беззвучно губами,  тщетно пытаясь что-то сказать. Вдруг его
осенило, и он направился к девушке со словами:
     - Опять сонохождение -  однако как это быстро на нее находит!..  И  как
она удерживается в такой наклонной позе и не падает?
     Двойник подошел к нам, продел сквозь меня руки и обнял Маргет.
     - Проснись,  дорогая,  -  заклинал он ее с нежностью,  - стряхни с себя
сон, невыносимо видеть тебя такой.
     Лисбет высвободилась из  его  рук  и  бросила на  него  взгляд,  полный
удивления и оскорбленного достоинства, сопроводив его возмущенным:
     - Вы забываетесь, господин Шварц!
     С минуту змей не верил своим ушам, потом опомнился и сказал:
     - О,  приди  в  себя,  дорогая,  мне  мучительно видеть  тебя  в  таком
состоянии.  А  не  можешь проснуться,  поди приляг на диван,  усни настоящим
сном;  а я буду твоим любящим стражем,  моя дорогая, и уберегу тебя от чужих
глаз. Пойдем, Маргет, прошу тебя!
     - Маргет? - глаза Лисбет вспыхнули от гнева. - Какая Маргет, скажите на
милость?  За  кого  вы  меня  принимаете?  И  почему  позволяете себе  такую
фамильярность? - Лисбет немного смягчилась, заметив его жалкую растерянность
и горестное недоумение,  и добавила:  -  Я всегда проявляла к вам учтивость,
господин Шварц,  и это очень недобро с вашей стороны - оскорблять меня столь
бессмысленным образом.
     Несчастный, страшно сконфузившись, не знал, что ответить, и выпалил:
     - О, мое бедное дитя, стряхни сон, приди в себя, моя милая, давай снова
погрузимся всей душой в мечты о счастливом дне нашей свадьбы...
     Это  было  уже  слишком.  Она  возмущенно прервала его  фразу,  даже не
выслушав, что он хотел сказать.
     - Убирайтесь прочь!  -  приказала Лисбет.  -  У вас помутился разум, вы
пьяны. Убирайтесь немедленно! Вы мне отвратительны!
     Двойник со смиренным видом направился к двери и, вытирая глаза платком,
пробормотал:
     - Несчастное дитя! У меня сердце разрывается, как погляжу на нее.
     Милая Лисбет,  она  была  еще  девчонкой -  то  солнце,  то  дождь,  то
решительность и отвага, то слезы. Вот и сейчас она прижалась к моей груди и,
всхлипывая, умоляла:
     - Люби меня,  мой дорогой,  дай мир моей душе,  залечи мои раны, помоги
забыть, как оскорбил меня этот странный человек!
     И   в   последующие  полчаса  мы  досконально,   во  всех  подробностях
воспроизвели ту же сцену на кушетке - поцелуи, мечты о будущем, - и я не мог
выразить свое счастье в словах. Но была в этих сценах и существенная разница
- Маргет думала о  том,  как  успокоить и  уговорить мать;  для Элизабет фон
Арним не существовало никаких препон:  если у нее и были родственники в этом
мире, она о них не знала; Лисбет была свободна и могла выйти замуж по своему
разумению,  когда  пожелает.  Со  свойственной ей  восхитительной наивностью
Лисбет рассудила, что это событие может свершиться сегодня и даже сейчас. Не
будь я  духом,  у  меня бы  перехватило дыхание от неожиданности.  Ее слова,
точно нежный ветерок,  привели в  трепет все мое существо.  Я  на  мгновение
смешался.  Разве это честно,  благородно,  разве это не предательство с моей
стороны  -  позволить  юной  доверчивой  девушке  выйти  замуж  за  призрак,
невидимый элемент атмосферы?  Я горел желанием жениться на Лисбет, но честно
ли оно?  Пожалуй, расскажу ей свою историю, пусть решает сама. Ах... а вдруг
она примет неправильное решение?
     Нет,  я не отважусь,  я не рискну.  Я должен думать,  думать, думать. Я
должен найти законную справедливую причину жениться на  Лисбет,  не открывая
ей своей тайны. Все мы так устроены - когда нам чего-нибудь хочется, мы ищем
законные и справедливые причины,  чтоб осуществить свой замысел, мы называем
их так красиво, чтоб успокоить свою совесть, а в душе прекрасно сознаем, что
ищем лишь благовидный предлог.
     Я  нашел то,  что  искал,  и  упорно притворялся перед собой,  что  это
единственно возможное решение проблемы.  Сорок четвертый -  мой друг, если я
его попрошу, он конечно же вернет двойника в мое существо и заключит его там
навеки. Таким образом, Шварц не будет мне мешать, и Будничная Суть моей жены
утратит к нему всякий интерес,  а потом и разлюбит. Все это вполне вероятно.
А  потом  я,  Август  Фельднер,  стану  почаще попадаться на  глаза  Маргет,
проявляя должный такт и  искусство обольщения,  и  кто знает,  может быть со
временем...  да это яснее ясного! В самом недалеком будущем настанет час - я
и не мыслю себе иначе, - когда мой дух больше не покинет тело; тогда они обе
- Лисбет и  Маргет -  овдовеют и  в поисках утешения и нежной дружбы уступят
мольбам бедного, ничем не примечательного Августа Фельднера и выйдут за него
замуж.   Идея  -   безошибочная,  верная,  идеальная.  Она  привела  меня  в
неописуемый восторг. Лисбет прочла его на моем лице и воскликнула:
     - Я поняла, чему ты радуешься! Мы поженимся сейчас!
     Я принялся поспешно,  как дрова в печку, забрасывать ей в голову разные
"внушения";  Сорок четвертый рассказывал мне, что "внушением" ты заставляешь
человека  в  состоянии  гипноза  видеть,  слышать  и  чувствовать  все,  что
захочешь,  -  видеть людей и вещи, которых на самом деле нет, слышать слова,
которые никто не  говорил,  принимать соль за сахар,  уксус за вино,  аромат
розы за смрад,  выполнять все приказы,  забывать,  пробуждаясь,  что с тобой
происходило,  и  вспоминать абсолютно все,  вновь погружаясь в гипнотический
сон.
     По моему внушению Лисбет надела свадебный наряд, почтительно склонилась
перед   воображаемым   священником   у   воображаемого  алтаря,   улыбнулась
воображаемым  свадебным  гостям,   дала   торжественную  клятву  супружеской
верности,  обменялась со  мной  кольцами,  склонила милую  головку,  получая
благословение,  подставила жениху губки  для  поцелуя и  покраснела,  как  и
подобает новобрачной на людях.
     Тем же внушением я  удалил и алтарь,  и священника,  и всех гостей;  мы
остались наедине,  исполненные безграничного счастья,  самая счастливая пара
во всей Австрии!
     И  вдруг шаги!  Я  тотчас отбежал на середину комнаты,  чтоб освободить
Лисбет от гипнотического сна, а Маргет - от последующего конфуза; она должна
быть  готова  ко  всяким  неожиданностям.   Маргет  озиралась  по  сторонам,
удивленная и, как мне показалось, немного испуганная.
     - Что за диво?  Где Эмиль?  -  недоумевала она.  -  Как странно,  я  не
видела,  когда он ушел.  Как же он мог уйти незаметно для меня?..  Эмиль! Не
отвечает.  Это логовище мага,  конечно, заколдовано. Но ведь мы же приходили
сюда много раз и ничего плохого не случалось.
     В  этот миг в  комнату проскользнул Эмиль и  сказал извиняющимся тоном,
всем своим видом выказывая глубочайшее почтение:
     - Извините,  госпожа Реген,  но я  опасался за вас и все время стоял на
страже;  ваша честь пострадает,  если вас обнаружат в  таком месте,  да  еще
спящей.  Матушка тревожится,  что вы пропали, ее сиделка ищет вас повсюду, я
ее направил по ложному следу... Извините, что с вами?
     Маргет глядела на него в  странном оцепенении,  и  слезы катились по ее
щекам. Потом она закрыла лицо руками и зарыдала.
     - Это было жестоко с твоей стороны -  оставить меня здесь,  спящую.  О,
Эмиль,   как  ты  мог  бросить  меня  одну  в  такое  время,  если  ты  меня
действительно любишь?
     В  то же мгновение одуревший от счастья олух схватил Маргет в объятия и
осыпал поцелуями,  а она,  едва получив очередной поцелуй,  спешила подарить
ему  ответный -  она,  чьи  уста  только что  произносили клятву супружеской
верности!  И  вот теперь мужчина -  да еще эта нежить!  -  обнимает мою жену
прямо у  меня на глазах,  а она,  ненасытная,  получает от его ласк огромное
удовольствие.  Не  в  силах  вынести этого постыдного зрелища,  я  полетел к
двери, намереваясь попутно выбить Эмилю парочку зубов, но Маргет закрыла ему
рот поцелуем, и я не смог до него добраться.


                                 Глава XXV

     В тот вечер со мной приключилась ужасная беда. Вот как это произошло. Я
был невыразимо счастлив и  в то же время несказанно несчастлив;  жизнь стала
для меня упоительным волшебством и в то же время тяжким бременем. Я не знал,
что делать,  и решил напиться.  В первый раз в жизни. По совету Навсенаплюя.
Он не понимал,  что со мной творится,  я ему не открылся,  но видел - что-то
стряслось,  что-то  надо  исправить;  в  таком  случае,  по  его  разумению,
следовало выпить:  может,  вино пойдет на пользу, во всяком случае, вреда от
него не  будет.  Навсенаплюй оказал бы мне любую услугу:  ведь я  был другом
Сорок четвертого, а он любил поговорить о Сорок четвертом, погоревать вместе
о  его страшной кончине.  Я  не мог сообщить Навсенаплюю радостное известие,
что  Сорок четвертый ожил:  таинственный запрет лишал меня  дара речи каждый
раз,  когда я пытался передать ему эту новость. Так вот, мы пили и горевали,
но я,  видно,  хватил лишку и  утратил благоразумие.  Нет,  я  не напился до
положения риз,  но,  когда мы расстались,  уже достиг той стадии,  когда все
нипочем,  и  забыл  обернуться  невидимкой.  И  в  таком  виде,  исполненный
нетерпения и  отваги,  я  вошел  в  будуар своей невесты;  конечно,  я  ждал
радостного приема и дождался бы, явись я Мартином фон Гисбахом, которого она
любила,  а не Августом Фельднером,  который был ей совершенно безразличен. В
будуаре было темно,  но  через открытую дверь спальни мне открылась чарующая
картина,  и  я  замер на месте,  любуясь ею.  Маргет сидела перед зеркалом в
простенке,  левым  боком  ко  мне,  белоснежная в  своей  изящнейшей  ночной
рубашке;  ее  тонкий  профиль  и  сверкающий водопад темно-каштановых волос,
струившихся  до  самого  пола,   были  ярко  освещены.   Горничная  деловито
расчесывала их гребнем,  приглаживала щеткой и о чем-то сплетничала;  Маргет
время от времени поднимала головку,  улыбаясь ей,  и та улыбалась в ответ; я
тоже улыбался им  из  темноты,  мне  было хорошо,  душа моя пела.  И  все же
картину  надо   было  чуть-чуть  изменить,   ей   недоставало  совершенства:
прелестные голубые глаза ни разу не подарили меня взглядом. Я подумал - надо
подойти  поближе  и  исправить  этот  изъян.   Полагая  себя  невидимкой,  я
безмятежно шагнул в  глубь спальни и  остановился;  в  тот же миг из дальней
двери вышла мать Маргет,  и все три женщины,  заметив постороннего,  подняли
страшный крик!
     Я  сломя голову помчался прочь.  Прибежал в свою комнату и плюхнулся на
стул, томимый предчувствием беды. И она не заставила себя ждать. Я знал, что
мастер зайдет ко мне, и не ошибся. Явился он, естественно, разгневанный, но,
к  моему великому облегчению и удивлению,  обвинял не меня!  Я сразу воспрял
духом!  Мастер во  всем винил моего двойника,  от  меня же  требовалось лишь
заверение, что я не осквернил своим вторжением спальню его племянницы. Когда
он произнес эти слова... радость моя почти улетучилась. Если б он замолчал и
потребовал от  меня клятвенного заверения в  невиновности,  я  бы...  но  он
ничего  не  потребовал.  Мастер  вспоминал все  новые  и  новые  подробности
возмутительного поступка,  даже не подозревая,  что это не новость для меня,
ругал Шварца,  считая само собой разумеющимся,  что он -  преступник,  а моя
добропорядочность ставит меня выше подозрений. Его слова ласкали мой слух, я
радовался,  что речь его не кончается,  и,  чем больше обвинений сыпалось на
голову двойника, тем мне было приятнее; я мысленно благодарил мастера за то,
что он  не  потребовал от  меня клятвы.  Мастер же распалился еще больше;  я
понял,  что он намерен сурово покарать Шварца,  и  возликовал душой.  Больше
того - у меня появилось злобное желание подлить масла в огонь, я только ждал
случая.
     Оказывается, и мать, и горничная ничуть не сомневались, что оскорбитель
- двойник. Мастер целиком полагался на их показания и ни разу не сослался на
свидетельство Маргет;  я  удивился и отважился привлечь его внимание к этому
упущению.
     - О,  ее мнение,  никем не подтвержденное,  в расчет не принимается,  -
безразлично бросил  мастер.  -  Маргет уверяет,  что  видела тебя,  -  сущая
чепуха,  я  больше полагаюсь на  других свидетелей и  на твое честное слово.
Маргет совсем еще ребенок, как она вас различает? Я согласился призвать тебя
к ответу,  чтоб только ублажить племянницу, а со Шварцем мне и разговаривать
нечего:  я  его заверения в  грош не  ставлю.  Эти двойники болтают,  что им
взбредет на ум,  грезят наяву.  Шварц - неплохой парень, никого умышленно не
обидит,  но  все его клятвы для меня -  пустой звук.  Шварц совершил ошибку,
будь на  его месте другой,  я  бы назвал такой поступок преступлением,  но в
результате моя  племянница явно  скомпрометирована;  горничная  не  сохранит
тайну:  она,  бедняжка, устроена, как все горничные на свете; доверить тайну
горничной -  все равно что наполнить водой корзину.  Двойник просто ошибся -
что ж, ошибка так ошибка, все равно я уже принял решение... Колокол звонит -
полночь...  Это значит -  Шварца ждет перемена...  Сегодня я  доведу дело до
конца,  и  пусть он  ошибается сколько душе угодно,  лишь бы  не позорил мою
племянницу.
     Злорадствовать,  конечно,  грешно, но я ничего не мог с собой поделать.
Подумать только -  ненавистного соперника вот-вот уберут с  моего пути,  мой
путь отныне свободен!  Я  был вне себя от счастья!  Под конец мастер спросил
для проформы, не я ли вторгся в спальню Маргет.
     Я тут же дал отрицательный ответ.  Раньше я всегда стыдился клеветы,  а
теперь солгал и  даже не  почувствовал угрызений совести:  так  страстно мне
хотелось погубить того,  кто  стоял между мной  и  моей  обожаемой маленькой
женой.
     - С меня достаточно твоего слова,  это,  собственно,  все,  что я хотел
знать, - сказал на прощанье мастер. - Он женится на Маргет до захода солнца!
     Боже правый! Желая погубить двойника, я погубил себя!{24}


                                 Глава XXVI

     Как я был несчастен! Тягуче-медленно, нескончаемо долго тянулось время.
Ну почему,  почему не приходит Сорок четвертый,  неужели он так и не придет?
Мне, как никогда, нужны его помощь и утешение.
     Стояла  мертвая  полуночная тишина;  меня  пронизывала дрожь,  по  коже
бегали мурашки:  я  боялся привидений,  и  не удивительно;  Эрнест Вассерман
как-то сказал,  что в замке их - тьма-тьмущая и оттого здесь постоянно стоит
туман;   впрочем,   один  лишь  Эрнест  Вассерман  выражается  так  неточно:
тьма-тьмущая -  понятие множественное и к призракам неприменимое,  они редко
разгуливают большими компаниями,  предпочитают появляться по одному, по два,
и тогда... тогда они перемещаются во мраке, тают, как струйки дыма, и сквозь
них видна мебель.
     Боже, что это?.. Снова тот же звук!.. Я дрожал, как студень, а сердце у
меня  превратилось от  страха  в  ледышку.  Такой  сухой  щелкающий  звук  -
кл-лакети,   клак-лак,   кл-лакети,   клак-лак  -   неясный,   приглушенный,
доносящийся из дальних закоулков и  коридоров замка,  -  но все отчетливей и
ближе,  ей-богу,  все отчетливей и ближе!  Я сжался в комок и затрясся,  как
паук на пламени свечи в предсмертной агонии. Скелеты все ближе, а что делать
мне? - подумал я.
     Что  делать?   Конечно,   закрыть  дверь!   Если  хватит  силы  до  нее
добраться...  но силы иссякли,  ноги стали, как ватные; тогда я спустился на
пол и пополз, судорожно переводя дыхание, прислушался - приближается ли шум?
Он приближался!  Я  выглянул в коридор;  в его мрачной глубине белел на полу
квадрат лунного света. Какой-то верзила прыгал через отражение, подняв руки,
неистово дергаясь всем телом,  издавая щелканье и треск;  миг - и он скрылся
во мраке,  но шум не стих,  он становился все громче и  резче;  я  захлопнул
дверь, отполз в сторону и повалился в полном изнеможении.
     А он все нарастал,  этот ужасный шум, вот он уже у самого порога; вдруг
в  комнату ворвался верзила,  захлопнул дверь и запрыгал,  завертелся вокруг
меня!  Нет это был не скелет,  а  долговязый парень,  одетый в  невообразимо
яркий,  диковинный клоунский наряд:  высокий стоячий воротник закрывает уши,
потрепанная  старая  шляпа,  похожая  на  опрокинутую бадью,  лихо  сдвинута
набекрень, в непрестанно движущихся пальцах - резные костяшки; ударяясь друг
о  дружку,  они  издают  ужасный  треск;  рот  у  верзилы растянут до  ушей,
неестественно красный,  толстогубый,  зубы -  белые,  так и сверкают, а лицо
черное,  как ночь. Страшное привидение прыгало чуть не до потолка, завывало,
как сто чертей: "Я-аа, я-аа, я-аа", трещало костяшками, а потом вдруг завело
песню на испорченном английском:

                - Красотки из Баффало, я жду вас вечерком,
                Я жду вас вечерком,
                Я жду вас вечерком.
                Красотки из Баффало, я жду вас вечерком,
                Потом я с вами вместе станцую под луной!{25}

     Вдруг  привидение разразилось громким  хохотом,  заходило колесом,  как
крылья ветряной мельницы в бурю, приземлилось с громким стуком рядом со мной
и радостно возопило:
     - Эй, масса Джонсинг, как поживать изволите, ваше вельможество?
     - Смилуйся, грозный призрак! - едва выговорил я. - О, если...
     - Господь с  тобой,  золотце,  я  вовсе не грозный призрак,  я -  негр,
полковника Бладсона негр.  Из Южной Каролины.  На триста пятьдесят лет назад
забежал:  вижу,  малый как в воду опущенный ходит,  дай,  думаю, потешу его,
сыграю на банджо;  глядишь,  он и повеселеет.  Лежи,  лежи,  босс,  и слушай
музыку.  Я спою тебе,  золотце,  как рабы-негры поют, когда их тоска по дому
гложет, когда им жизнь не в радость.
     Верзила  достал  из  пустоты диковинный инструмент,  который он  назвал
банджо,  сел,  уперся щиколоткой левой  ноги  в  правое колено,  шляпу-бадью
сдвинул на самое ухо,  положил банджо на колено; потом, зажав пальцами левой
руки  гриф банджо,  стремительно прошелся по  струнам,  извлекая вибрирующий
звук,  и удовлетворенно тряхнул головой, как бы говоря: "Не будь я музыкант,
если не переверну тебе душу!" Он любовно склонился к банджо, подкрутил колки
и,  настраивая инструмент,  коснулся пальцами звенящих струн.  Затем  уселся
поудобнее,  поднял  к  потолку доброе черное лицо,  отрешенное и  печальное,
струны загудели,  и  тогда...  Низкий волнообразный голос поплыл к небесам -
ласковый, божественный голос, такой проникновенный и волнующий.

                Как далеко отсюда отчий дом,
                У Суон-реки, у Суон-реки,
                Но сердцем я и поныне в нем,
                Там доживают век свой старики{26}.

     И так -  строфа за строфой - живописал он бедный покинутый дом, радости
детства, черные лица, дорогие для него, которые он больше никогда не увидит;
певец сидел,  погруженный в  свою музыку,  все так же глядя вверх,  и  я  не
слышал  музыки прекрасней,  проникновенней и  печальнее -  воистину,  ничего
подобного не звучало под луной! Чарующая магия музыки совершенно преобразила
неуклюжего верзилу,  вся грубость сошла с него,  он стал прекрасен, как сама
песня;  их  связывала гармония,  он  был  неотъемлемой частью песни,  зримым
воплощением чувств,  в  ней  высказанных;  я  подумал,  что  белый  певец  в
изысканном наряде  с  изысканными манерами наверняка опошлил бы  эту  песню,
сделал дешевым ее благородный пафос.
     Я сомкнул веки,  пытаясь представить себе тот покинутый дом,  и,  когда
последние звуки,  все отдаляясь и отдаляясь, замерли вдали, я открыл глаза и
огляделся. Певец исчез, исчезла и моя комната; передо мной смутно маячил дом
из   песни  -   бревенчатая  хижина  под  раскидистыми  деревьями;   видение
обволакивали нежным  светом летние сумерки и  та  же  музыка;  она  стихала,
растворялась, рассеивалась в воздухе, и вместе с ней, как сон, рассеивалось,
таяло в воздухе виденье; сквозь него уже смутно проступали призрачно-бледные
очертания моей комнаты и  ее обстановки;  на их фоне,  как через вуаль,  еще
проглядывалась исчезающая бревенчатая хижина. Когда превращение завершилось,
моя  комната снова обрела былой вид,  и  в  камине запылал огонь,  на  месте
черного певца восседал Сорок четвертый с самодовольной улыбкой на лице.
     - Твои глаза застилают слезы -  они мне дороже аплодисментов,  - заявил
он,  -  но это ерунда,  я добился бы такого же эффекта, будь они стеклянные,
твои глаза.  Стеклянные?  Да  я  бы  выжал слезы из  глаз деревянного идола.
Поднимайся, Август, давай подкрепимся!
     О,  как  я  был  счастлив снова  увидеть Сорок  четвертого!  Стоило ему
появиться,  и  моих  страхов как  не  бывало,  я  и  думать забыл  про  свои
прискорбные обстоятельства.  К  тому же  его присутствие вызывало непонятный
прилив сил,  пьянило без вина;  душа воспаряла, и я сразу чувствовал, что он
здесь, видимый или невидимый.
     Когда мы  закончили свою трапезу,  Сорок четвертый закурил,  и  мы сели
поближе  к  огню  -   обсудить  мое  плачевное  дело  и  решить,  что  можно
предпринять.  Мы рассмотрели его со всех сторон,  и  я высказал мнение,  что
сейчас первое и самое главное -  заткнуть рот сплетнице-горничной, чтобы она
не  компрометировала  Маргет;   я  передал  ему  слова  мастера,  ничуть  не
сомневавшегося, что через час-другой все узнают от горничной про злосчастный
случай. Затем следовало как-то помешать свадьбе, если это возможно.
     - Сам  видишь,  Сорок  четвертый,  как  много  передо  мной  неодолимых
преград, но ты все же подумай, найди выход. Попробуй, прошу тебя.
     К своему великому огорчению,  я заметил, что на него снова нашла блажь.
Ах,  как часто в  трудную минуту,  когда я  уповал на его светлый ум,  Сорок
четвертый принимался чудить.  Вот и  сейчас он заявил,  что,  если я изложил
суть  дела  правильно,  ничего  трудного в  нем  нет;  главное  -  заставить
горничную молчать и  помешать Шварцу жениться на Маргет.  И Сорок четвертый,
излучая дружелюбие, предложил убить их обоих!
     У меня сердце оборвалось,  и я тут же сказал Сорок четвертому,  что его
идея безумна, и если он не шутит...
     Сорок четвертый не дал мне закончить,  в его скучающих глазах загорелся
огонек:  он жаждал спора.  Меня всегда угнетал этот огонек:  Сорок четвертый
любил пустить пыль в глаза своим умением спорить, а у меня его речи вызывали
тоску -  тоску и раздражение; когда на него находит блажь, спорить с ним что
черпать воду решетом.
     - Почему ты считаешь мою идею безумной,  Август?  -  спросил он,  делая
большие глаза.
Бессмысленный вопрос! Ну что можно сказать в ответ на такую глупость?
- Господи, - простонал я, - разве ты сам не понимаешь, что она безумна?
С минуту он глядел на меня озадаченно, теряясь в догадках.
- Я не улавливаю ход твоих мыслей,  Август. Понимаешь, нам не нужны эти
люди. Насколько мне известно, они никому не нужны. Они всюду, куда ни глянь,
я дам их тебе,  сколько душе угодно.  Слушай,  Август,  мне кажется,  у тебя
совсем нет практического опыта.  Сидишь здесь взаперти и  ничего не знаешь о
жизни.  Таких людей,  как горничная и Шварц,  -  не перечесть.  Я могу снова
взяться за дело, и через пару часов их здесь будет видимо-невидимо.
     - Погоди, Сорок четвертый! Да неужели все дело в том, что кто-то займет
их место?  Разве это важно?  А  ты не думаешь,  что следовало бы спросить их
мнение?
     Такую  простую мысль  ему  пришлось вдалбливать,  а  когда она  наконец
уложилась в его голове, он произнес, будто его осенило:
     - О,  я об этом не подумал!  Да,  да,  теперь понимаю,  - и, просветлев
лицом,  добавил:  -  Но ведь им суждено умереть так или иначе, так не все ли
равно,  когда? Не так уж важна человеческая жизнь: людей много, очень много.
Так вот, после того, как мы их убьем...
     - Проклятье!  Мы не станем их убивать,  и  больше ни слова об убийстве:
твоя идея жестока, по-моему, она постыдна; позор, что ты цепляешься за нее и
не хочешь с  ней расстаться.  Можно подумать,  что это твой ребенок,  да еще
первенец.
     По  всему  было  видно,  что  Сорок  четвертый сражен наповал.  Но  его
смирение причинило мне  боль:  я  почувствовал себя  негодяем,  будто ударил
бессловесное животное,  делавшее,  по своему разумению,  добро и не желавшее
никому зла;  в  глубине души я  негодовал на себя за то,  что обошелся с ним
грубо в такое время: ведь я с первого взгляда понял, что на Сорок четвертого
опять нашла блажь, разве он виноват, что у него в голове каша? Но я не сумел
перебороть себя сразу,  сказать ему доброе слово и  тем самым загладить свою
вину - нет, мне требовалось время, чтоб пойти на мировую.
     В  конце концов я  разбил лед,  и  Сорок четвертый постепенно оживился,
заулыбался, он радовался, как ребенок, что мы снова друзья. 
    Читать  дальше   ... 

Источник :
Твен Марк. Э 44, Таинственный незнакомец. - М.: Политиздат, 1989.
Составление, перевод с английского и комментарии Людмилы Биндеман
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 17 марта 2003 года.

http://lib.ru/INPROZ/MARKTWAIN/tn44.txt 

{1} - Так обозначены ссылки на примечания.

***

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 001

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 002

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 003

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 004 

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 005

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 006 

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 007

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 008

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 009

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 010

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 011

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

 

 

***

Яндекс.Метрика

***

"Таинственный Незнакомец" . Марк Твен. 001

"Таинственный Незнакомец" . Марк Твен. 002

"Таинственный Незнакомец" . Марк Твен. 003 

"Таинственный Незнакомец" . Марк Твен. 004

"Таинственный Незнакомец" . Марк Твен. 005

Марк Твенписатель...

***

***

«Таинственный незнакомец» (англ. «The Mysterious Stranger») — поздняя незаконченная повесть Марка Твена, впервые опубликована в 1916 году, после смерти автора, его секретарем и хранителем литературного наследия Альбертом Бигло Пейном.   Текст, который опубликовал Пейн, изначально считался каноническим. Однако после его смерти новый хранитель Бернард Де Вото, занявший этот пост в 1938 году, обнародовал ещё два варианта повести. Каждая из этих рукописей была незаконченной, как и опубликованный труд Пейна. Каждая рукопись имела своё авторское название, и их хронология такова: «Хроника Сатаны-младшего» (англ. The Chronicle of Young Satan ), «Школьная горка» (англ. Schoolhouse Hill) и «№ 44, Таинственный незнакомец: Старинная рукопись, найденная в кувшине. Вольный перевод из кувшина» (англ. No. 44, the Mysterious Stranger: Being an Ancient Tale Found in a Jug and Freely Translated from the Jug).

Вариант «Школьная горка» изначально задумывался Твеном как продолжение приключений Тома Сойера и Гека Финна. Здесь действие происходит в родном городе автора Ганнибале, штат Миссури в США. Эта рукопись считается пробой пера, подступом к более продуманным и содержательным повестям. Действие двух других вариантов происходит в городе Эзельдорф в средневековой Австрии и они получили название «эзельдорфские».

Источник : https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%D0%B0%D0%B8%D0%BD%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D1%8B%D0%B9_%D0%BD%D0%B5%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D0%BA%D0%BE%D0%BC%D0%B5%D1%86    

***

Марк Твен. ПРИКЛЮЧЕНИЯ Тома Сойера 

«Иллюстрации В. Н. Горяева к пр-ю М.Твена Приключения Тома Сойера»

***

Из живописи фантастической

***

Шахматы в...

Обучение

О книге 

На празднике 

Поэт 

 Художник 

 Песнь

Из НОВОСТЕЙ 

Новости

 Из свежих новостей - АРХИВ...

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

Просмотров: 147 | Добавил: iwanserencky | Теги: литература, Марк Твен, проза, таинственный незнакомец. Марк Твен, No 44 таинственный незнакомец, классика, из интернета, No 44 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: