Главная » 2021 » Февраль » 11 » No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 003
01:16
No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 003

 

 

 

Глава VII

К своему удивлению, я поднялся бодрый, полный сил, когда меня разбудили
на рассвете. Никакого похмелья! Так это был сон, обрадовался я, хорошо бы он не вышел в руку!Вскоре я  увидел Сорок четвертого. Он поднимался по лестнице с большой вязанкой дров.
- Придешь сегодня ночью? - спросил он с мольбой в голосе.
Я вздрогнул.
- Господи, так значит, это не сон?
- Нет, не сон. Жаль, если не придешь. Прекрасная была ночь, я тебе
очень благодарен.
Сорок четвертый произнес это так трогательно, что сердце у меня
дрогнуло, и сами собой вырвались слова:
- Приду, скорей умру, нежели отступлюсь от своего слова!
Сорок четвертый обрадовался, как ребенок.
- Та  же фраза,  но на сей раз мне она нравится больше,  -  молвил он и
добавил,  проявив предупредительность и деликатность: - В присутствии других
обращайся со мной,  как прежде.  Ты навредишь себе,  если станешь выказывать
мне дружеское расположение на людях. А я все понимаю и не обижусь.
 - Ты славный парень, - ответил я, - преклоняюсь перед тобой. Если б я родился храбрецом, я бы бросил вызов им всем, но увы! Я  не из храброго десятка.
Его большие глаза широко открылись от изумления.
- За что ты коришь себя? - недоуменно спросил Сорок четвертый. - Не ты себя создал, в чем же твоя вина?
Какая глубокая здравая мысль!  Мне она и  в голову не приходила,  более
того - я не слышал ее от умудренных ученостью людей, они никогда не высказывали ничего и вполовину столь разумного и неопровержимого.Тем удивительнее было услышать подобную истину от мальчишки, да еще бездомного бродяги. Я был озадачен, но подавил в себе желание тут же обратиться к нему с вопросом, рассудив, что смогу и без разрешения обсудить с кем-нибудь это дело, если захочу. Сорок четвертый весело глянул мне в глаза.
- Не сможешь, как ни старайся, - сказал он.
- Чего я не смогу?
- Ты никому не расскажешь о том, что произошло прошлой ночью.
- Почему?
- Я  этого не хочу.  А  против моей воли ничего не случится.  Я намерен исподволь посвящать тебя в различные тайны, и ты их сохранишь.
- Я, конечно, постараюсь.
- Попробуй нарушить мой запрет.  Заметь,  я  не  говорю:  "Ты не должен
разглашать тайну", я говорю: "Ты не сможешь".
- Тогда я и пробовать не стану.

Весело насвистывая, подошел Эрнест и, увидев Сорок четвертого, закричал:
- Эй, убирай дрова с дороги, ленивый попрошайка!
У меня едва не сорвалось с языка самое обидное ругательство, какое я знал, но что-то заставило меня сдержаться. "Может, Сорок четвертый не одобряет моего намерения?" - подумал я, подтрунивая над собой. Сорок четвертый обернулся и бросил через плечо:
- Ты прав, не одобряю.
Это было непостижимо, таинственно и захватывающе интересно. Я подумал:
"Наверное,  он прочел мои мысли о том,  стоит ли рассказывать другим про то,
что случилось прошлой ночью". И Сорок четвертый отозвался сверху: - Прочел.
Завтрак близился к концу. За время трапезы мастер не произнес ни слова: похоже, что-то задумал. Обычно, когда у него на лице появлялось такое выражение, он взвешивал в  уме важное и,  возможно,  рискованное решение и
собирался с духом,  чтобы высказать его и отстоять. Беседа не клеилась, всех
разбирало любопытство, все ждали, что произойдет.
Сорок четвертый подбросил в огонь полено. Мастер окликнул юношу. Общее
любопытство накалилось до предела, когда тот почтительно склонился перед
хозяином.

- Сорок четвертый, я заметил... Кстати, я не ошибся, тебя и вправду так
зовут?
Юноша кивнул и серьезно добавил:
- Новая Серия, 864962.
- Не будем вдаваться в подробности, - проявил тактичность мастер, - это твое дело, и я полагаю, милосердия ради, нам не следует совать в него нос. Я вижу,  ты проявляешь усердие и  похвальное рвение в  работе и  за этот месяц вынес  большие трудности с  терпением, достойным подражания. Многое делает
тебе честь, и я не знаю за тобой ничего дурного.
Сорок  четвертый вежливо  поклонился.  Мастер  взглянул на  сидящих  за
столом, уловил недовольство на их лицах и продолжал:
- Ты заслужил дружбу,  и не твоя вина,  что в замке у тебя нет друзей -
никого, кроме Катрины. Это несправедливо. Я сам буду тебе другом.
     В  глазах юноши вспыхнула радость.  Мария и  ее мать,  вздернув головы,
презрительно фыркнули. Остальные безмолвствовали.
- Ты достоин поощрения и ты его получишь! - заявил мастер. - Здесь и ныне я  присваиваю тебе почетное звание подмастерья цеха печатников,  самого
высокого  и  благородного из  всех  ремесел,  чье  извечное предназначение -
содействовать развитию и сохранению других ремесел.
     Мастер  поднялся  и  торжественно возложил руку  на  плечо  юноше,  как
король,  посвящающий в рыцари.  Тут все печатники вскочили,  взволнованные и
оскорбленные,  протестуя против поругания своей  святыни;  какого-то  нищего
бродягу  без  роду  и  племени  допускали  к  вратам,  открывающим доступ  к
благородным привилегиям и отличиям их свято чтимого великого цеха! Но мастер
гневно заявил,  что выгонит из дому любого, кто откроет рот, и приказал всем
сесть; ворча и задыхаясь от злобы, печатники подчинились. Тогда и сам мастер
опустился на стул и занялся новичком, удостоенным великой чести.
     - Наше  ремесло  -  одно  из  самых  премудрых.  Ты  изучал  латынь?  -
поинтересовался он.
     - Нет, сэр.
     Печатники тихо засмеялись.
     - А греческий?
     - Нет, сэр.
     Снова  смешок -  и  так  после  каждого ответа.  Но  Сорок четвертый не
краснел,  не  смущался -  напротив,  он  был вызывающе спокоен и  безмятежно
доволен собой.  Мне было стыдно за него, и в то же время я ему сочувствовал:
только теперь я понял, как сильно привязался к Сорок четвертому.
     - Древнееврейский?
     - Нет, сэр.
     - Но какие-нибудь науки ты изучал?  Математику? Астрологию? Астрономию?
Химию? Медицину? Географию?
     При упоминании каждой из наук юноша беспечно качал головой:
     - Нет, сэр.
     А под конец добавил:
     - Ни одной из них я не изучал, сэр.
     Печатники  уже  не  старались подавить  свое  веселье,  и  раздражение,
закипавшее в мастере,  готово было вот-вот вылиться наружу.  Мастер помолчал
пару минут, сдерживая раздражение, потом спросил:
     - Ты хоть чему-нибудь учился?
     - Нет, сэр, - ответил Сорок четвертый с той же идиотской наивностью.
     Затея мастера терпела поражение по  всем статьям.  Наступил критический
момент.  Рты  недругов раскрылись,  чтоб  испустить торжествующий вопль,  но
мастер, побагровев от ярости, не растерялся, и голос его победно грянул:
     - Клянусь всемогущим богом, я сам буду тебя учить!
     Какое великодушие!  Какая ошибка!  Я  едва сдержался,  чтоб не крикнуть
"Ура!"  в честь благородного старого мастера.  Мне следовало помалкивать.  Я
видел лица печатников из-за своего стола в углу,  где сидели подмастерья,  и
понял, что мастер сделал ошибку. Я знал этих людей. Они могли снести многое,
но  на  сей раз мастер,  как говорится,  хватил через край.  Он покусился на
святая святых - цеховые привилегии печатников, хранимые как зеница ока, - их
гордость  и  отраду,  их  сокровище,  покусился на  высокочтимую знатность и
принизил их величие. Такого унижения печатники не простят никому. Они жаждут
мщения и сумеют отомстить.  Сцена,  которую мы наблюдали,  с первого взгляда
могла показаться комичной,  но это была трагедия.  Поворотный пункт. Что еще
ждет впереди?  Прежде,  когда разгорался спор,  печатники шумели,  ругались,
ссорились,  теперь же они были мрачнее тучи и  не говорили ни слова.  Дурная
примета!
     Мы,  три скромных подмастерья, сидя за своим столиком, не сводили с них
глаз.  Барти  был  бледен  и  нездоров на  вид.  Эрнест ощупывал меня  злыми
глазами.
     - Попался,  -  сказал он,  -  я  застал тебя на  лестнице за  дружеской
беседой с Тюремной Птахой. Можешь не отпираться, я тебя самолично видел.
     У  меня кровь застыла в жилах и мурашки поползли по спине.  Я проклинал
злосчастный случай, послуживший уликой. Как быть? Что еще можно сделать? Как
доказать свою непричастность?  Но я ничего не мог придумать, я будто онемел,
слова не шли на ум, а глаза безжалостной твари так и буравили меня.
     - Признавайся,  ты друг этого скота! - злорадствовал Эрнест. - Попробуй
доказать, что я не прав!
     Да,  попал в переплет!  Эрнест наябедничает печатникам, и я сразу стану
изгоем,  они превратят мою жизнь в сущий кошмар! Я очень боялся печатников и
лихорадочно  соображал,   как   мне   выпутаться,   но   положение  казалось
безвыходным;  одно  я  знал  наверняка:  чтобы отвести от  себя  беду,  надо
собраться с духом и не позволить злобному зверю топтать себя.  Уж его-то, во
всяком случае, я не боялся, даже моя робость имела пределы.
     - Ты лжешь!  - сказал я, взяв себя в руки. - Да, я разговаривал с Сорок
четвертым и буду разговаривать,  когда захочу, но из этого вовсе не следует,
что он мне друг.
     - Ого!  Значит,  ты и не отпираешься! Этого вполне достаточно. Не хотел
бы я оказаться на твоем месте -  ни за какие коврижки! Вот узнают печатники,
тебе здорово влетит.
     Барти очень огорчился. Он умолял Эрнеста не доносить на меня. Но как ни
старался Барти,  все  было  тщетно.  Эрнест заявил,  что  даже  под  страхом
смертной казни не откажется от своего намерения.
     - Ну и ладно,  -  сказал я.  - Иди доноси, в любом случае от таких, как
ты, ничего другого не жди. Доноси, мне все равно.
     - Ах,  тебе все равно!  Ну что ж, посмотрим. Я скажу печатникам, что ты
друг Тюремной Птахи.
     Этого еще не хватало! Отчаяние побудило меня к действию.
     - Возьми свои слова обратно, или я всажу в тебя кинжал, - пригрозил я.
     Эрнест здорово струхнул,  хоть и притворился,  что ему все нипочем,  он
даже  выдавил из  себя  смешок и  пробурчал,  что  пошутил.  На  том  спор и
закончился.  Мастер  поднялся со  своего места,  значит,  по  этикету и  нам
полагалось  встать.   На  душе  у   меня  было  горестно  и  безотрадно.   Я
предчувствовал, что впереди - одни неприятности. И все же было одно утешение
- я  надеялся,  что меня хотя бы не обвинят в дружбе с Сорок четвертым.  Все
складывалось не так уж плохо.


     Мы поднимались в типографию в обычном порядке -  по старшинству:  я шел
за последним печатником, за мной - Эрнест, за ним - Барти. Замыкал процессию
Сорок четвертый.
     Для ученья ему отводились свободные часы после работы.  В типографии он
теперь занимал место  Барти,  большую часть  времени выполнял нудную грязную
работу,  а  в  промежутках ловил момент и  изучал первые шаги  несравненного
ремесла - набор и разбор шрифта, распределение его по кассам.
     По   всем  правилам  полагалось  устроить  в   честь  Сорок  четвертого
церемонию:  он  впервые  пересек порог  типографии как  подмастерье.  Обычно
подмастерью вручали кинжал,  и  отныне он  получал привилегию ношения малого
оружия в  предвкушении грядущего славного дня,  когда он овладеет искусством
печатника,  станет джентльменом и получит шпагу.  На левый рукав подмастерью
прикалывали красный шеврон,  удостоверяющий его новый почетный титул ученика
печатника.  Сорок четвертому во  всех  этих  знаках внимания было  отказано,
церемония посвящения не состоялась. Он вступил в мир печатников непризнанным
и незваным.
     Самый младший подмастерье должен был взять Сорок четвертого под опеку и
разъяснить ему  его нынешние несложные обязанности.  Честный маленький Барти
принялся было за дело,  но Катценъямер, старший печатник, грубо осадил его и
приказал:
     - Ступай к наборной кассе!{6}
     Сорок  четвертый  растерянно  стоял  посреди  типографии.   Он  грустно
озирался по сторонам,  глядя с мольбой на всех,  кроме меня, но его никто не
замечал, никто даже не глядел в его сторону, будто его здесь и не было.
     В углу старый Бинкс,  сгорбившись,  просматривал гранки{7}; Катценъямер
склонился  над  верстальным  столом  и   заполнял  пробельным  материалом{8}
промежутки между  полосами;  Эрнест  с  накатным валиком и  жесткой щеткой в
руках делал пробный оттиск; я сверял полосы, выправляя пропуски; Фишер мазал
клеем  суровое  полотно,  перекрывая декель{9};  Мозес  занимался набором  -
выверял каждую строчку реглетом и сновал,  как челнок,  вправо-влево;  он со
стуком укладывал литеры в наборную кассу, бил ими с размаху по перегородкам,
выкидывая их  из  кассы,  делал  два  лишних  движения,  укладывая литеры  в
верстатку,  и третье -  щелкая по линейке; при выключке строк выключательные
поперечники торчали у него редкой изгородью из жердей,  при наборе вразрядку
- клыками старой ведьмы -  в  общем,  получался какой-то частокол из шпаций;
сам  Мозес  являлся живой  аллегорией фальши  и  притворства -  от  зеленого
шелкового  козырька  до  пяток,   непрестанно  дергавшихся  вверх-вниз;   он
суетился,  будто набирал три тысячи литер в час,  а сам едва успевал набрать
шестьсот -  это  при  легком  наборе с  двойными шпонами.  Непостижимо,  как
господь терпел такого наборщика -  ну  что  ему  стоило поразить притворщика
молнией!
     На  Сорок четвертого было жалко смотреть:  лишенный дружеского участия,
он  стоял одиноко во враждебной тишине.  Мне больше всего на свете хотелось,
чтоб кто-нибудь проявил к  нему сострадание,  сказал доброе слово,  дал хоть
какую-нибудь работу. Но об этом нечего было мечтать: все они только и ждали,
чтоб на парня свалилась беда,  предвкушали ее,  дрожа от нетерпения,  знали,
что тучи уже сгущаются у него над головой,  и гадали,  откуда грянет гром. И
наконец  они  дождались.  Катценъямер  пронумеровал  страницы,  разделил  их
реглетами,  убрал  веревки,  связывавшие  форму,  отрегулировал  контрольные
полозки,  наложил раму для заключки и,  взяв молоток-гвоздодер, приготовился
забить клинья в  форму.  Он  медленно повернул голову и  хмуро  уставился на
Сорок  четвертого.  Несколько  секунд  Катценъямер выжидающе  молчал,  потом
взорвался:
     - Да принесешь ты мне наконец клинья или нет!
     Жестоко!  Откуда было Сорок четвертому знать,  что  означает незнакомое
слово?  Выразительное лицо юноши взывало о помощи, печатники глазели на него
с  молчаливым злорадством,  и вот уже Катценъямер двинулся к нему,  выставив
кулачищи. Господи, взмолился я, если я не смею сказать и слова в его защиту,
неужели нет способа ему помочь?  И вдруг меня осенило:  ведь Сорок четвертый
читает мои мысли!
     - Сорок четвертый!  -  мысленно произнес я.  -  Ящик с  клиньями -  под
каменной плитой!
     Сорок четвертый мгновенно вытащил ящик и  поставил его  на  верстальный
стол.  Теперь он  был  спасен.  Катценъямер и  все  прочие не  могли  скрыть
удивления и глубокого разочарования.
     Какое-то время Катценъямер размышлял над происшествием - видно, пытался
разобраться,  в  чем  тут  хитрость,  потом продолжил свою работу -  отобрал
клинья и  загнал их  в  форму.  Когда форма была  готова,  Катценъямер снова
бросил испытующий взгляд на Сорок четвертого.  Тот и  сам смотрел на него во
все  глаза,  но  что  толку?  Как  он  мог  догадаться,  что  хочет от  него
Катценъямер?   Лицо  старшего  печатника  исказила  гримаса,   он  пару  раз
презрительно сплюнул, потом закричал:
     - Кто будет этим заниматься, я, что ли?
     Меня его крик не застал врасплох.
     - Сорок четвертый,  -  сказал я  про  себя,  -  осторожно поставь форму
набок,  возьми ее правой рукой под мышку и  неси вон к той машине -  прессу.
Положи ее бережно на камень, он называется опорной плитой.
     Сорок четвертый невозмутимо взялся за  дело и  выполнил его безупречно,
как бывалый подмастерье.  Удивительно! Пожалуй, во всей Европе не нашлось бы
второго необученного парня,  который справился бы с  таким трудным и  тонким
делом,  проявил замечательную сноровку и не рассыпал шрифт на полпути! Я был
потрясен, мне хотелось кричать от радости, но я сдержался.
     И,  разумеется,  произошло  то,  чего  и  следовало ожидать.  Печатники
решили,  что Сорок четвертый -  опытный подмастерье,  сбежавший от жестокого
хозяина. В подобных случаях не принято расспрашивать человека о его прошлом,
но недруги могли задать Сорок четвертому другие, не менее каверзные вопросы.
Я был убежден,  что они не преминут это сделать.  Печатники бросили работу и
окружили Сорок четвертого плотным кольцом. Их хмурый вид не предвещал ничего
доброго.  Они  молча  рассматривали парня,  наверняка замышляя  какую-нибудь
пакость. Сорок четвертый, стоя в центре круга, ждал, опустив глаза. Мне было
до  боли жаль его.  Я  знал,  что сейчас последует,  но не видел ни малейшей
возможности помочь  ему  выпутаться из  беды.  Они  срежут Сорок  четвертого
первым же вопросом,  и я не смогу подсказать ему ответ.  Наконец Мозес Хаас,
ухмыляясь, произнес с издевкой:
     - Как же так - опытный подмастерье, а латыни не знаешь?
     Вот  этого я  и  боялся!  Но  Сорок четвертый воистину был вечно новой,
неразрешимой загадкой!  Он  поднял на  Мозеса открытый простодушный взгляд и
спокойно ответил:
     - Ты это обо мне? Но я знаю латынь.
     Печатники глянули на него с недоуменным,  я бы даже сказал, одураченным
видом.
 - Зачем ты солгал мастеру? - спросил Катценъямер.
 - Я не лгал. У меня не было такого намерения.
  - Не было,  говоришь?  Идиот!  Он спросил,  знаешь ли ты латынь,  и  ты
ответил, что не знаешь.
  - О,  нет!  -  горячо возразил юноша. - Все было иначе. Мастер спросил,
изучал ли я латынь,  то есть в школе,  с учителем,  насколько я понимаю.  Я,
конечно, ответил отрицательно, поскольку овладел ею сам, по книгам.
     - Что до  непреложной точности выражений,  так тут ты пурист,  ей-богу,
пурист,  -  раздраженно заметил Катценъямер.  -  Поди разберись,  что ты  за
человек,  -  ткнешь в тебя пальцем, а твой уж и след простыл. Ты можешь хоть
что-нибудь сделать попросту,  без фортелей?  Будь моя воля, я б тебя утопил,
черт подери.
 - Послушай, мой  мальчик,  так  ты  действительно знаешь  основы  всех
предметов, про которые спрашивал мастер? - вполне дружелюбно спросил Фишер.
     - Да, сэр.
     - И всему научился сам?
     - Да, сэр.
     Лучше б ему не признаваться! Мозес тут же ввернул:
     - Честный самоучка не полезет в печатники. Тут мало нахвататься знаний,
надо усвоить основы основ наук.  Ты  увильнул от  экзамена,  так вот -  либо
держи его теперь, либо убирайся вон!
     Идея была блестящая,  и печатники шумно выразили Мозесу свое одобрение.
Я был спокоен:  Сорок четвертый читает мои мысли,  и я наверняка проведу его
через  это  испытание.  Экзаменатором назначили Адама  Бинкса,  и  я  вскоре
убедился, что Сорок четвертый не нуждается в моей помощи. Мне было далеко до
него. Я бы, конечно, зазнался, обладай я такими обширными познаниями. А он и
не думал зазнаваться. Все поняли, что по образованности Адам Бинкс - дитя по
сравнению с  Сорок четвертым.  Бинкс не  годился ему в  экзаменаторы.  Сорок
четвертый намного глубже знал языки, науки, искусство, и, обратись вдруг его
эрудиция в  воду,  Бинкс сразу бы  утонул.  Печатники не могли удержаться от
смеха;  будь они настоящими мужчинами,  они подобрели бы к своей жертве,  но
они не  были настоящими мужчинами и  не подобрели.  Бинкс,  ставший всеобщим
посмешищем,  разозлился,  но вместо того чтобы излить злобу на шутников, он,
бесстыжий,  напустился на Сорок четвертого и  сбил бы его с ног,  если бы не
Фишер.   Окружающие  не   благодарили  Фишера  за   вмешательство,   они   с
удовольствием бы выругали его,  но это было небезопасно: печатники не хотели
исключать Фишера из  своего круга.  По  всему было видно,  что  он  довольно
прохладно относится к общему делу, и они опасались, что Густав вообще к нему
охладеет.
     Затея  с  экзаменом провалилась,  провалилась с  треском,  и  печатники
возненавидели Сорок четвертого еще больше,  хоть сами были во всем виноваты.
Это  заложено  в  природе  человеческой.   Наконец  Катценъямер,  старший  в
типографии, приказал печатникам и подмастерьям браться за работу и пригрозил
урезать им плату,  если они и  дальше будут тратить время попусту.  Потом он
прикрикнул и на Сорок четвертого:  кончай-де бить баклуши и занимайся делом.
Теперь никто не наблюдал за новым подмастерьем.  Печатники полагали,  что он
знает свои обязанности.  Но я-то видел,  что он ничего не знает,  и принялся
мысленно подсказывать ему.  Мне трудно было сосредоточиться на своей работе:
какое это  было интересное и  увлекательное зрелище -  смотреть,  как  Сорок
четвертый работает по подсказке.
     По  моему мысленному указанию он собрал с  полу валявшийся под ногами у
печатников шрифт и уложил пригодный в ящик с сыпью,  а непригодный -  в ящик
для сломанных литер; протер скипидаром и отчистил от краски накатные валики,
приготовил щелочной раствор из  древесной золы,  вымыл в  раковине форму,  и
надо сказать,  отлично справился с этим делом; снял жесткую черную прокладку
недельной давности с  матричного каландра{10} и  заменил ее  новой;  заварил
клейстер,  прочистил с  помощью воздуходувных мехов несколько наборных касс,
приготовил клей для переплетов,  смазал машинным маслом валик и  перекладины
пресса.  Пока Катценъямер печатал на листах латинской Библии цифру 16, Сорок
четвертый,  надев  бумажный передник,  закатал  краской  форму  и  при  этом
перепачкался краской с  головы до  ног  -  трубочист трубочистом!  Потом  он
занялся   набором,    сделал    корректурную   гранку,    мастерски   связал
неиспользованный шрифт и,  умудрившись не рассыпать его, уложил в загон{11},
принес  шпации.   Когда  наборщики  кинули  жребий,   кому   какой  урок{12}
достанется,  унес их  на место;  тем временем удачливые наборщики радовались
легкому уроку,  а  остальные проклинали свою  незадачу.  Если бы  печатникам
вздумалось разыграть новичка и  отправить его в деревню к шорнику за таской,
он простодушно выполнил бы и  это поручение,  и шорник с удовольствием задал
бы ему таску,  но до такого розыгрыша они не додумались: печатники полагали,
что Сорок четвертый -  стреляный воробей, а потому упустили самый удачный за
весь день случай разоблачить его как самозванца,  ранее в глаза не видевшего
оборудования типографии.
     Удивительное создание! Он ни разу не ошибся, но мне приходилось следить
за ним с  неослабным вниманием,  и в результате я запорол пробный оттиск.  В
"назидание" Катценъямер заставил меня после работы разобрать его собственный
шрифт и разложить его по кассам. Он не скупился на такие "уроки".
     Итак,  я спас Сорок четвертого,  не вызвав подозрения у окружающих,  не
причинив себе никакого вреда, и он стал мне еще ближе. Это было естественно.
     Работа кончилась,  все пошли мыться;  я  ног под собой не чувствовал от
радости и  гордости,  и  тут  Эрнест  Вассерман донес,  что  я  беседовал на
лестнице с Сорок четвертым!


                                 Глава VIII

     Я выскользнул из комнаты и убежал. Поступок был разумный: меня миновала
первая вспышка их  гнева;  попадись я  печатникам под горячую руку,  вряд ли
отделался бы оскорбительными кличками -  могли и  поколотить.  Я спрятался в
укромном месте  дальней  нежилой  части  замка,  посреди лабиринта галерей и
коридоров. Разумеется, я не собирался в гости к Сорок четвертому, хоть и дал
слово прийти,  но при таком повороте событий он меня и  не ждет -  это ясно.
Пришлось пропустить ужин, а это тяжкое испытание для растущего парня. К тому
же в моем сыром, холодном закутке недолго было и в ледышку обратиться. А сон
- какой уж тут сон:  холод,  крысы,  привидения.  Не скажу,  что я видел их,
привидения,  но поминутно ждал,  что увижу.  Чего ж тут удивляться?  В такой
древней многовековой развалине привидения,  как говорится,  кишмя кишат;  на
протяжении столетий существования замка -  и в ранние годы,  и в зрелые -  о
нем ходила неизменная слава как о месте романтическом,  насквозь пропитанном
преступно пролитой кровью;  я на своем опыте убедился,  что еще не известно,
какое из  двух зол меньшее:  мертвея от  ужаса,  глядеть на  привидения или,
вслушиваясь в темноту,  высматривать их.  По правде говоря,  я не жалел, что
сон бежит от меня,  я боялся уснуть. Пришла беда - отворяй ворота; я молил о
помощи бога,  на него теперь была вся надежда. Кровь у меня по молодости лет
была  горячая,  и  я  умудрился соснуть урывками,  но  большую часть ночи  я
молился,  молился горячо и  искренне.  Я  понимал:  моими  молитвами тут  не
обойдешься,  нужны более действенные молитвы чистых и святых людей,  молитвы
посвященных -  вот их бог услышит,  а услышит ли меня, еще не известно. Меня
могло  спасти  лишь  заступничество Вечно  Молящихся Сестер.  Им  надо  было
заплатить пятьдесят серебряных грошей.  Если тебе грозила беда,  если тучи у
тебя над  головой не  рассеивались,  молитва Вечно Молящихся Сестер ценилась
выше  молитвы священника:  его  молитвы возносились к  небу  в  определенное
время,  а  в  промежутке тебя ничто не  охраняло,  тогда как  молитвы Сестер
возносились непрерывно,  что  явствует  из  названия их  монастыря,  они  не
прекращались ни днем, ни ночью. Как только две монахини поднимались с колен,
две другие тотчас занимали их место перед алтарем, и молитва не прерывалась.
Монастырь  Вечно  Молящихся  Сестер  находился  на  другом  берегу  реки  за
деревней.  Сестры  молились с  особым  рвением  за  каждого обитателя замка,
потому  что  наш  князь  недавно оказал монастырю очень  большую услугу;  он
выпрашивал у бога прощения за убийство своего старшего брата, великого князя
Богемии, главы династии. Наш князь реставрировал, роскошно отделал старинную
церковь в  фамильном замке и отдал ее в пользование Вечно Молящимся Сестрам,
пока в  их  монастыре,  разрушенном ударом молнии,  велись восстановительные
работы.
     Вечно Молящихся Сестер ждали в  воскресенье,  значит,  служба продлится
вдвое  дольше:  вынесут святое  причастие в  дароносице,  и  четыре монахини
вместо  двух  начнут молитвенное бдение.  И  все  же,  если  прислать деньги
вовремя,  они помолятся и  за меня,  а  это все равно что вступить в дело на
выгодных условиях.
     Наш князь не ограничился упомянутой мной милостью и  взял на себя треть
расходов по восстановлению монастыря.  Вот почему мы были в большом фаворе у
Сестер.  Отправлять  богослужение  будет  старый  отец  Питер,  добрейший  и
честнейший человек.  Отец Адольф отказался: это не сулило ему выгоды, потому
что  все  деньги шли  на  содержание приюта для бездомных сирот,  о  которых
пеклись милосердные сестры.
     Когда наконец крысы прекратили возню, я понял, что долгая ночь близится
к концу, и выбрался на ощупь из своего убежища. На кухне при свете свечи уже
хлопотала Катрина; услышав мой рассказ, она преисполнилась сочувствия ко мне
и  пообещала  дать  Эрнесту  и  леща,  и  перцу,  и  березовой каши;  потом,
спохватившись,  быстро  сготовила  горячее  на  завтрак,  уселась  за  стол,
судачила и, как всякая хорошая стряпуха, любовалась, с какой жадностью я ем,
а я и вправду сильно оголодал. Мне было приятно слушать, как она честит этих
негодяев и насмехается над ними -  проходу,  мол, не дают ее мальчику, и нет
среди них  ни  одного настоящего мужчины,  кто  вступился бы  за  него и  за
мастера.
     - Боже правый, если бы Навсенаплюй был здесь! - взмолилась Катрина.
     Я  вскочил,  обхватил руками  морщинистую шею  старухи и  стиснул ее  в
объятиях -  благословенная мысль!  Катрина тихо  опустилась на  колени перед
маленьким алтарем  пресвятой девы  -  я  тотчас  последовал ее  примеру -  и
вознесла за всех нас молитву о помощи из глубины горячего преданного сердца,
а потом, поднявшись с колен, полная сил и уверенности в правоте своего дела,
заклеймила наших недругов таким пламенным и замысловатым проклятием,  какого
я никогда не слышал из уст непосвященного.
     Уже рассветало,  когда я поделился с Катриной своим замыслом обратиться
к Вечно Молящимся Сестрам;  она похвалила меня за набожность и добросердечие
и  благословила на доброе дело,  заверив,  что сама отошлет им деньги и  все
устроит.  Мне  пришлось попросить у  нее  взаймы два серебряных гроша,  чтоб
набралась нужная сумма - пятьдесят, и Катрина с готовностью отозвалась:
     - Неужто не дам?  Ведь ты сам попал в беду за то,  что был добр к моему
мальчику. Конечно дам, и пять дам, если понадобится!
     Слезы выступили на глазах у  Катрины,  и  она прижала меня к  груди.  Я
прибежал к  себе в  комнату,  захлопнул дверь и  запер ее  на  замок,  потом
вытащил свои сокровища из  тайника и  пересчитал монеты;  оказалось,  что их
пятьдесят! Я не мог понять, в чем дело. Снова пересчитал - дважды, но ошибки
не  было,  неведомо откуда появились еще два гроша.  Все сложилось наилучшим
образом,  мне  и  в  долги залезать не  пришлось.  Я  отнес деньги Катрине и
рассказал ей  про чудо.  Она,  пересчитав гроши,  недоумевала и  дивилась не
меньше моего.  И вдруг Катрину осенило! Она упала на колени перед алтарем, и
из  уст  ее  полилась хвала пресвятой деве за  столь быстрый чудодейственный
ответ на ее мольбу о помощи.
     Катрина поднялась с колен самой гордой женщиной в округе, и гордость ее
была оправданна.
     - Подумать только!  Пресвятая дева свершила это  чудо для меня,  бедной
ничтожной  служанки,  праха  земли!  -  произнесла она,  стараясь  проявлять
должное смирение. - А ведь есть на земле и коронованные монархи, для которых
она не  свершила бы  чуда!  -  и,  несмотря на  смирение,  в  глазах Катрины
вспыхнуло ликование.
     Через час о чуде знал весь замок,  и куда бы ни пошла Катрина, ей всюду
оказывали почет и уважение.
     Начавшийся день,  этот злополучный вторник, принес сплошные огорчения и
Сорок четвертому,  и мне.  Печатники слонялись по замку злые и угрюмые.  Они
придирались по  малейшему поводу,  отпускали шуточки и  откровенно глумились
надо мной,  а когда "сострил" Катценъямер -  обозвал меня непечатным словом,
вся компания покатилась со  смеху и  принялась водить линейками по  наборным
кассам -  у печатников это равнозначно издевательским аплодисментам.  Смехом
они наградили остроумие старшего по цеху,  издевка предназначалась мне. Надо
подумать,  над  кем насмехаешься,  прежде чем водить линейкой по  кассе:  не
всякий такое стерпит.  Это самая искусная и  выразительная издевка из  всех,
изобретенных человеком.  Звук получается резкий,  скрежещущий, назойливый, а
мастер своего дела может уподобить его  крику осла.  Как-то  на  моих глазах
возмущенный печатник  выхватил  в  ответ  шпагу.  А  что  касается прозвища,
которым наградил меня Катценъямер,  оно огорчило и  уязвило меня больше всех
других обид  и  оскорблений.  Я  расплакался,  как  девчонка,  и  необычайно
обрадовал тем  самым печатников;  они  потирали руки и  визжали от  радости.
Обидная кличка вовсе  не  подходила парню  моего сложения,  а  потому ничего
остроумного   в   ней   не   было.   Это   жаргонное   словечко   печатников
(позаимствованное в  Англии) определяло вид  шрифта.  Все  шрифты слегка уже
сверху,  чем у ножки литеры, но в некоторых комплектах шрифта это расширение
книзу так  явственно,  что  злоязычные печатники называют его бурдюком.  Вот
отсюда и пошла гнусная кличка,  придуманная Катценъямером. Если я что-нибудь
знаю о печатниках,  она пристанет ко мне навечно.  Не прошло и часа, как она
уже красовалась на моей метке.  Представляете?  Они приписали к моему номеру
буквы,  с  которых начинались обидные слова,  в  штампе  над  пачкой  уроков
значилось:  "шпон 4-БЗ"{13}. Кто-то скажет, что это сущий пустяк. Но, доложу
вам,  не  все,  что  кажется  пустяком людям,  повидавшим свет,  пустяк  для
молодого человека.  Впоследствии мало  что  вызывало у  меня  такое  чувство
стыда, как этот "пустяк".
     Печатники продолжали издеваться над безропотным Сорок четвертым. Стоило
ему отвернуться,  как клинья и  шпации летели ему в голову и спину,  но,  не
причинив вреда,  отскакивали,  точно град.  Если  Сорок четвертый,  выполняя
какую-нибудь работу,  наклонялся, печатник, стоявший рядом, бил его что было
мочи наборной доской по мягкому месту и с притворным раскаянием восклицал:
     - Ах, это ты? А я думал - мастер!
     Все  вокруг  хохотали,  довольные,  и  выдумывали  все  новые  "шутки".
Катценъямер и  компания не  упускали ни  малейшей возможности унизить  Сорок
четвертого,  причинить ему боль.  И  делалось это не  столько во вред новому
подмастерью, сколько из желания досадить мастеру. Они пытались вызвать Сорок
четвертого на какое-нибудь ответное действие, вот тогда, навалившись на него
всем скопом,  они бы его избили. Но это им не удалось, и день, по их мнению,
прошел зря.
     В среду печатники явились в типографию, задумав множество новых каверз,
рассчитывая на больший успех. Подкравшись к парню сзади, они опускали ему за
шиворот куски льда,  развели огонь под рукомойником, а когда Сорок четвертый
бросился его  заливать,  изобразили общий  переполох и  опрокидывали ведра с
водой не в огонь,  а, будто ненароком, на Сорок четвертого, да еще притворно
возмущались,  что он  путается под ногами и  мешает им  тушить пожар.  Когда
Сорок четвертый закатывал краской шрифт для  Катценъямера,  этот негодяй все
время норовил хватить его металлической рамкой по  голове,  чтоб он не успел
увернуться,  и кончил тем,  что опустил рамку раньше времени;  она угодила в
контрольный полозок и  выгнулась дугой,  а  Сорок четвертый получил нагоняй,
будто в этом была его вина.
     Они травили беднягу все утро,  но снова их старания вывести его из себя
не увенчались успехом. Днем они подсунули Сорок четвертому урок из латинской
Библии,  и он провозился с ним до вечера,  когда же,  сделав пробный оттиск,
парень шел  с  наборной доской,  Мозес дал ему подножку,  и  Сорок четвертый
растянулся на полу,  выронив доску.  Старший печатник метал громы и  молнии,
досадуя на  его неуклюжесть,  и  свалил всю вину на Сорок четвертого,  будто
Мозес  был  вовсе ни  при  чем,  а  под  конец проявил особую зловредность -
приказал парню вернуться в  типографию после ужина и  заново набрать урок  -
при свете свечи, если придется работать всю ночь.
     Такой несправедливости Фишер не стерпел и  вступился за нового ученика,
но  Катценъямер  рявкнул,   чтоб  он  занимался  своим  делом,  а  печатники
надвинулись на Фишера с  угрожающим видом,  и защитнику пришлось отступить и
замолчать.  Он пожалел о своем добром поступке,  потому что дал Катценъямеру
повод ужесточить наказание.
     - Ты  считаешь  себя  важной  персоной,   не  правда  ли?   -   съязвил
Катценъямер,  обернувшись к  Фишеру.  -  Так вот,  я преподам тебе маленький
урок:  хочешь навлечь кару на Тюремную Птаху,  выгораживай его, суй нос не в
свое дело.
     И Катценъямер приказал Сорок четвертому собрать весь рассыпанный шрифт,
разложить его по кассам, а уж потом приступать к уроку!
     Работы он  задал бедному парню на всю ночь,  хоть тот ничем не заслужил
такого наказания.  Знал ли мастер о бесчинствах печатников? Знал, конечно, и
в  душе кипел от негодования,  но он был вынужден держать себя в  узде и  не
подавать виду. Мастер всецело находился в руках печатников и понимал это. Он
был  связан  обязательством выполнить большой заказ  Пражского университета,
работа была почти закончена, требовалось всего несколько дней, чтобы довести
ее  до  конца;  невыполнение заказа  означало бы  полное разорение.  Мастеру
приходилось закрывать глаза на  все подлости печатников:  если Катценъямер и
его дружки откажутся работать,  где искать других?  В Венеции? В Лондоне? Во
Франкфурте?  В  Париже?  Да  ведь  пока  туда доберешься,  пройдет несколько
недель!
     В среду печатники отправились спать,  торжествуя победу, а я совсем пал
духом.
     Но,  господи,  почему мы  так  легко впадаем в  уныние?  К  утру  Сорок
четвертый прекрасно справился с  работой.  Да,  он был поистине удивительный
человек!
     Но беда нагрянула - печатники объявили забастовку! Бедный мастер! Когда
до  него  дошла  страшная  весть,  он  еле  добрался до  постели:  сказались
беспокойство последних дней,  уязвленная гордость и отчаяние. Мастер метался
в лихорадке и нес что-то несусветное в беспамятстве, чем очень огорчал своих
сиделок  -  Маргет  и  Катрину.  Печатники  забастовали в  четверг  утром  и
известили об  этом мастера.  Потом они долго спорили о  том,  как обосновать
свои требования.  Наконец составили ультиматум и  отправили его хозяину.  Он
был не в  состоянии читать,  и Маргет отложила бумагу в сторону.  Ультиматум
был  очень  прост.  В  нем  говорилось о  том,  что  Тюремная Птаха -  сущее
наказание для всех, источник нескончаемого раздражения и никто не вернется к
работе до тех пор, пока его не отошлют из замка.
     Они знали,  что мастер не вправе выгнать ученика. За такой поступок его
бы  с  позором изгнали из  гильдии,  сломав его  шпагу:  ведь мастер не  мог
доказать,  что подмастерье в  чем-то  провинился.  Откажись он выгнать Сорок
четвертого,  печатники не приступят к  работе,  дорогостоящий заказ не будет
выполнен, и мастер разорится.
     Печатники злорадствовали:  теперь мастеру куда ни кинь,  всюду клин. Он
был у них в руках, в какую бы сторону ни подался.   
  Читать  дальше ...

 Источник : ---------------------------------------------------------------------
Твен Марк. Э 44, Таинственный незнакомец. - М.: Политиздат, 1989.
Составление, перевод с английского и комментарии Людмилы Биндеман
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 17 марта 2003 года. --------------------------------------------------------------------- http://lib.ru/INPROZ/MARKTWAIN/tn44.txt         ***

*** {1} - Так обозначены ссылки на примечания.

***

***

***

No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 001 

  No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 002

  No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 003 

  No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 004 

  No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 005 

  No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 006 

  No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 007

  No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 008 

  No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 009

  No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 010 

  No 44, таинственный незнакомец. Марк Твен. 011

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

 

 

***

Яндекс.Метрика

***

   "Таинственный Незнакомец" . Марк Твен. 001

  "Таинственный Незнакомец" . Марк Твен. 002

  "Таинственный Незнакомец" . Марк Твен. 003 

  "Таинственный Незнакомец" . Марк Твен. 004

  "Таинственный Незнакомец" . Марк Твен. 005 

   Марк Твенписатель...

***

***

«Таинственный незнакомец» (англ. «The Mysterious Stranger») — поздняя незаконченная повесть Марка Твена, впервые опубликована в 1916 году, после смерти автора, его секретарем и хранителем литературного наследия Альбертом Бигло Пейном.   Текст, который опубликовал Пейн, изначально считался каноническим. Однако после его смерти новый хранитель Бернард Де Вото, занявший этот пост в 1938 году, обнародовал ещё два варианта повести. Каждая из этих рукописей была незаконченной, как и опубликованный труд Пейна. Каждая рукопись имела своё авторское название, и их хронология такова: «Хроника Сатаны-младшего» (англ. The Chronicle of Young Satan ), «Школьная горка» (англ. Schoolhouse Hill) и «№ 44, Таинственный незнакомец: Старинная рукопись, найденная в кувшине. Вольный перевод из кувшина» (англ. No. 44, the Mysterious Stranger: Being an Ancient Tale Found in a Jug and Freely Translated from the Jug).

Вариант «Школьная горка» изначально задумывался Твеном как продолжение приключений Тома Сойера и Гека Финна. Здесь действие происходит в родном городе автора Ганнибале, штат Миссури в США. Эта рукопись считается пробой пера, подступом к более продуманным и содержательным повестям. Действие двух других вариантов происходит в городе Эзельдорф в средневековой Австрии и они получили название «эзельдорфские».

Бернард Де Вото одобрил выбор редакции Пейна, как потом показало время, ошибочной и неправомерной. В 1969 году Калифорнийский университет выпустил полное научное издание всех трех редакций повести и сопутствующих им материалов. Именно это научное издание позволяет судить о действиях Пейна, который выбрал для публикации первый вариант «Хроника Сатаны-младшего», которая имеет самостоятельное художественное значение. И это действие, по признанию литературоведов, правильно, но дальше с повестью начали происходить чудеса. Последняя глава изданной книги была взята из отдельной шестистраничной рукописи, которая имела авторскую помету «Заключение книги», но была написана Твеном для «№ 44, Таинственный незнакомец» (выбранное Пейном название повести «Таинственный незнакомец» было взято от этого варианта).

 Источник : https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%D0%B0%D0%B8%D0%BD%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D1%8B%D0%B9_%D0%BD%D0%B5%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D0%BA%D0%BE%D0%BC%D0%B5%D1%86    

***

Марк Твен. ПРИКЛЮЧЕНИЯ Тома Сойера 

Иллюстрации В. Н. Горяева к пр-ю М.Твена Приключения Тома Сойера. 001

 «Иллюстрации В. Н. Горяева к пр-ю М.Твена Приключения Тома Сойера»

***

Из живописи фантастической

***

Шахматы в...

Обучение

О книге 

 На празднике 

 Поэт 

 Художник 

 Песнь

 Из НОВОСТЕЙ 

Новости

 Из свежих новостей - АРХИВ...

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

Просмотров: 126 | Добавил: iwanserencky | Теги: Марк Твен, таинственный незнакомец. Марк Твен, No 44 таинственный незнакомец, No 44, из интернета, проза, литература, классика | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: