Главная » 2016 » Февраль » 4 » Цветы для Элджернона 005.(Роман)
12:19
Цветы для Элджернона 005.(Роман)

            Дэниел   Киз

Цветы  для ЭЛДЖЕРНОНА

                       

 


17 мая.

Почти утро, а я не могу уснуть… Пытаюсь разобраться в том, что произошло вчера.

Вечер начался довольно удачно. Когда мы пришли, вся лужайка оказалась занятой, и нам с Алисой пришлось пробираться среди растянувшихся на траве парочек, пока мы по отыскали свободное место под деревом. О человеческом присутствии вокруг свидетельствовали лишь протестующий женский смех и редкие огоньки сигарет.

– Останемся здесь, – решила Алиса. – Вовсе необязательно сидеть посреди оркестра.

– Что они играют? – спросил я.

– «Море» Дебюсси. Нравится?

– Я еще плохо разбираюсь в такой музыке. Нужно поразмыслить о ней.

– Не надо, – прошептала она, – старайся почувствовать ее, пусть она захлестнет тебя.

Она легла на траву и повернула голову туда, откуда доносилась музыка. Не знаю, чего она ждала от меня. Как далеко все это было от чистых линий науки и процесса систематического накопления знаний! Я твердил себе, что вспотевшие ладони, тяжесть в груди, желание обнять ее – всего лишь биохимические реакции. Я даже проследил всю цепь раздражитель – реакция, чтобы понять, что привело меня в столь нервозное состояние. Однако дальнейшие действия представлялись мне расплывчатыми и неопределенными. Обнять ее или нет? Желает она этого или нет? Рассердится она или нет? Я сознавал, что веду себя как мальчишка, и это раздражало меня.

– Вот… – выдавил я из себя. – Устраивайся поудобнее. Положи голову мне на плечо. – Она позволила обнять себя, но даже не взглянула в мою сторону. Казалось, она настолько захвачена музыкой, что перестала воспринимать окружающее. Так хочется ей этого или она просто терпит меня? Я положил руку ей на талию. Алиса вздрогнула, но не оторвала глаз от оркестра. Она притворялась, что занята только музыкой. Это освобождало ее от решения вопроса: отвечать мне или не стоит? Слушая музыку, она могла делать вид, будто не замечает моей близости: пожалуйста пользуйся моим телом, только душу не трогай. Довольно грубо я взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

– Почему ты не смотришь на меня? Притворяешься, что я не существую?

– Нет, Чарли, – прошептала она, – я притворяюсь что не существует меня…

Я притянул ее к себе. Она вздрогнула и напряглась. Тут это и случилось – в ушах зашумело… электрическая пила… далеко-далеко… Потом холод: по рукам и ногам побежали мурашки… онемели пальцы… Вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд.

…Резкое переключение восприятия. Из какой-то точки в темноте, совсем рядом, я увидел нас самих в объятиях друг друга.

Я посмотрел по сторонам и заметил юнца лет пятнадцати, притаившегося за деревом.

– В чем дело? – выдохнула Алиса. – В чем дело? – повторила она.

Я вскочил, и он исчез в темноте.

– Ты видела?

– Нет, – ответила она, разглаживая юбку нервными движениями. – Я никого не заметила.

– Он стоял вот здесь. Подсматривал. Совсем близко.

– Чарли, куда ты?

– Он не мог убежать далеко.

– Успокойся, Чарли. Это ничего не значит.

Для нее, может, и не значит…

Спотыкаясь о чьи-то ноги, я бросился в темноту, но, конечно, никого не нашел.

Чем больше я думал о нем, тем сильнее становилось тошнотворное ощущение, за которым обычно следует обморок. Я постарался взять себя в руки и вернулся к Алисе.

– Догнал?

– Нет, но он был здесь. Я видел его!

Она как-то странно посмотрела на меня:

– Тебе плохо?

– Какое-то жужжание в голове… Скоро пройдет.

– Пойдем отсюда.

Пока мы добирались до ее дома, у меня не выходил из головы этот парень и то, что на секунду я увидел нас его глазами.

– Хочешь зайти ко мне? Я сварю кофе. Конечно, я хотел, но что-то удержало меня.

– Лучше не надо. Мне нужно еще кое над чем поработать.

– Чарли, неужели я сказала или сделала что-нибудь не так?

– Не в этом дело. Тот парень… Он совсем выбил меня из колеи.

Алиса стояла вплотную ко мне и ждала поцелуя. Я обнял ее, но тут же все началось снова. Если я не убегу сию же минуту, то хлопнусь в обморок прямо на ступеньках.

– Чарли, ты совсем больной.

– Ты видела его, Алиса? Только не обманывай меня.

Она покачала головой.

– Нет. Было слишком темно. Но я уверена…

– Мне пора идти. Я позвоню тебе. – И не дав ей прийти в себя, я выскочил из подъезда.

Я почти уверен, что все случившееся было не чем иным, как галлюцинацией. Доктор Штраус полагает, что эмоционально я еще не вышел из того возраста, когда близость к женщине или мысли о сексе вызывают не только волнение и панику, но даже галлюцинации. Необычайно быстрое умственное развитие обмануло меня, заставило поверить, что я могу жить нормальной эмоциональной жизнью. Нельзя не признать, что последние события достаточно ясно показали мою неподготовленность к полноценному общению с женщиной типа Алисы Кинниан.

 

20 мая.

Меня выгнали из пекарни. Понимаю, что глупо цепляться за прошлое, но что-то родное было в ее стенах из белого кирпича, обожженных жаром печей… – Она была мне домом.

За что они так ненавидят меня?

Мне не в чем винить Доннера. Он должен думать о своем предприятии, о других рабочих. И все же… Он был мне больше чем отцом.

Он вызвал меня к себе в кабинет, усадил в единственное кресло, стоявшее рядом с его древним столом, и, глядя в сторону, сказал:

– Мне нужно поговорить с тобой, Чарли. Ни к чему откладывать… Твой дядя Герман был моим лучшим другом, и я обещал ему, что как бы ни шли мои дела, у тебя всегда будет работа, доллар в кармане и крыша над головой…

– Это мой дом и…

– …и я относился к тебе, как к собственному сыну, отдавшему жизнь за эту страну. А когда Герман умер – сколько тебе было? семнадцать? – я поклялся… Я сказал себе: Артур Доннер, пока ты владеешь этой пекарней, ты не бросишь Чарли на произвол судьбы. У него будет постель и кусок хлеба. Когда тебя хотели забрать в Уоррен, я объяснил, что ты будешь работать у меня и я сам присмотрю за тобой. Ты не провел в Уоррене ни дня. Я дал тебе комнату… Как, по-твоему, сдержал я свое слово?

Я кивнул, но по тому, как он теребил в руках какие-то бумажки, было видно, насколько тяжело ему говорить мне все это.

– Я старался… Я никогда не работал плохо…

– Знаю, Чарли. Но сейчас я говорю не о работе. Что-то произошло с тобой, и я не понимаю, что именно. И не только я… Все говорят только о тебе. Им страшно, Чарли… Я вынужден просить тебя уйти.

Я хотел перебить его, но он покачал головой.

– Вчера вечером ко мне пришла целая делегация… Чарли, пойми, я не могу допустить, чтобы моя пекарня прогорела!

Он смотрел на свои руки, на скомканный листок бумаги в них, словно надеясь найти там то, чего раньше не было.

– Прости меня, Чарли.

– Куда же мне идти?

Он посмотрел на меня, в первый раз за время разговора.

– Ты прекрасно знаешь, что 
этаработа тебе больше не нужна.

– Мистер Доннер, я не знаю никакой другой.

– Давай рассмотрим этот вопрос. Ты уже не тот Чарли, каким был семнадцать лет назад, и даже четыре месяца назад. Ты не объяснил мне, что случилось с тобой. Согласен, это твое дело. Может быть, случилось чудо. Ты стал блестящим молодым человеком, а работать на миксере и разносить заказы неподходящее занятие для блестящего молодого человека.

Несомненно, он был прав, но что-то во мне упорно сопротивлялось его решению.

– Позвольте мне остаться, мистер Доннер. Вы же обещали дяде Герману, что у меня будет работа. Она все еще нужна мне, мистер Доннер.

– Нет, Чарли, не нужна. Если бы это было так, я послал бы всех их к черту и стоял бы за тебя. Но они боятся тебя до полусмерти! Я не могу забывать и о своей семье.

– А если они передумают? Я поговорю с ними. – Разговор зашел совсем не туда, куда хотелось мистеру Доннеру, но я уже не мог остановиться. – Они поймут, – умолял я.

– Ну, ладно, – вздохнул он наконец. – Попробуй, но предупреждаю: ты услышишь мало приятного.

Когда я вышел из кабинета, Фрэнк Рэйли и Джо Карп как раз проходили мимо, и я сразу понял, что Доннер не преувеличивал. Видеть меня было для них слишком большим испытанием.

Фрэнк взял поднос с булочками, я когда я окликнул его, оба обернулись. – Видишь, Чарли, я занят. Потом.

– Нет, сейчас. Вы избегаете меня. Почему?

Фрэнк, болтун, бабник и жулик, внимательно посмотрел на меня и поставил поднос на стол.

– Почему? Я скажу тебе, почему. Потому что ты стал большой шишкой, всезнайкой, умником! Ты теперь вундеркинд, яйцеголовый. Всегда с книжкой, и знаешь ответы на все вопросы. Ну и что? Думаешь, ты лучше нас? О’кей, проваливай.

– Что я тебе сделал?

– Что ты сделал? Слышишь, Джо? Я скажу тебе, что ты сделал, 
мистерГордон. Ты выпендривался со своими предложениями, и теперь мы, все остальные, выглядим бездельниками. Но я скажу тебе еще кое-что. Для меня ты все тот же кретин, каким был всю жизнь. Может, я и не понимаю всяких мудреных слов и названий твоих книг, но это не значит, что я хуже тебя.

– Ага, – кивнул Джо, поворачиваясь, чтобы подчеркнуть этот вывод для появившегося откуда ни возьмись Джимпи.

– Я не прошу вас быть моими друзьями, – сказал я. – Не имейте со мной никаких дел. Только оставьте мне работу. Мистер Доннер сказал, что это зависит от вас.

Джимпи пронзил меня взглядом, с отвращением сплюнул и злобно прошипел: – Однако крепкие же у тебя нервы! Убирайся к черту! – Он повернулся и тяжело захромал прочь.

Вот так. Все было прекрасно, пока они могли смеяться надо мной и чувствовать себя умниками за мой счет, но теперь они оказались ниже кретина, над которым вдоволь поиздевались в свое время. Удивительным ростом своих способностей я заставил их «
я» сильно уменьшиться в размерах и вытащил на свет божий все их недостатки. Я предал их, и за это они возненавидели меня.

Фанни Бирден оказалась единственной, кто не желал моего увольнения, и, несмотря на сильное давление, так и не подписалась под их требованием.

– Но это совсем не означает, – сказала она мне, – что я не замечаю, как сильно ты изменился, Чарли. Ты стал 
совсемдругим! Не знаю, не знаю… Ты был простым, хорошим, надежным человеком, не слишком головастым, зато честным. Что ты сделал с собой, чтобы вот так, сразу, поумнеть? Это неправильно.

– Что может быть плохого в том, что человек хочет стать разумнее, получить знания, понять мир и самого себя?

– Почитай повнимательнее Библию и поймешь, что человек не должен превосходить назначенного ему Господом. Чарли, если ты не сделал ничего такого с дьяволом, например, или еще чего… то, может, еще не поздно отказаться от всего этого? Оставайся таким, каким был раньше.

– Нет, Фанни, все пути уже отрезаны. Я не сделал ничего плохого. Я похож на слепого от рождения, которому позволили увидеть свет. Это не может быть грехом! Таких, как я, скоро будут миллионы. Такое чудо подвластно науке.

Она посмотрела на жениха и невесту, украшавших свадебный пирог, и едва шевеля губами, прошептала:

– Когда Адам и Ева отведали плод с древа познания, то увидели, что они наги, узнали похоть и стыд. Это был грех. После этого врата рая навсегда закрылись для них. Если бы они не поддались уговорам змея, нам не пришлось бы стареть, страдать и умирать.

Больше мне нечего было сказать ни ей, ни другим. Никто не смотрел мне в глаза. Раньше меня презирали за невежество и тупость, теперь ненавидят за ум и знания. Господи, да чего же им нужно от меня?

Разум вбил клин между мной и всеми, кого я знал и любил, выгнал меня из дома. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким. Интересно, что случится, если Элджернона посадить в клетку с другими мышами? Возненавидят ли 
ониего?

 

25 мая.

Я открыл, как человек может начать презирать самого себя. Это происходит, когда он сознает, что поступает неправильно, но не может остановиться. Ноги сами привели меня к Алисе. Она удивилась, но впустила меня.

– Ты совсем промок. Даже с носа капает.

– Дождь. Хорошо для цветов.

– Заходи. Сейчас принесу полотенце, а то схватишь воспаление легких.

– Мне больше некуда идти. Можно побыть у тебя?

– Кофе закипает… Вытрись, а потом поговорим.

Пока она ходила на кухню, я огляделся. Что-то сразу же обеспокоило меня. Кругом чистота. Фарфоровые статуэтки на подоконнике стояли строго в ряд и все смотрели в одну сторону. Подушки аккуратно разложены на софе. Журналы поровну распределены по двум столикам так, чтобы видны были их названия: на одном «Репортер», «Сатердей ревью», «Нэю-Йоркер», на другом – «Мадемуазель», «Хаус бьютифул» и «Ридерс дайджест».

На дальней от софы стене висела репродукция Пикассо «Мать и дитя», а напротив нее – изображение бравого придворного эпохи Возрождения, в маске и с мечом в руке, обороняющего от неведомой опасности перепуганную розовощекую деву… Словно Алиса никак не могла решить, кто она и в каком мире предпочитает жить.

– Что-то тебя давно не видно в лаборатории, – окликнула Алиса меня из кухни. – Профессор волнуется.

– Мне стыдно смотреть в глаза людям. Вроде бы стыдиться и нечего, но я уже несколько дней не работаю, и от этого внутри какая-то пустота – мне не хватает пекарни, печей, друзей… Две ночи подряд мне снилось, что я тону.

Она поставила поднос точно на середину кофейного столика – салфетки свернуты треугольничками, пирожные разложены идеальным кругом.

– Не принимай этого так близко к сердцу, Чарли. Ведь не ты же виноват, что так получилась.

– Пробовал, но помогает. Все эти люди… они были моей семьей. Меня будто вышвырнули из родного дома.

– А тебе не кажется, что это – символическое повторение детских впечатлений? Родители тоже отвергли тебя… отдали…

– Боже мой! Ну зачем вешать на все чистые аккуратные ярлычки? До этого проклятого эксперимента я считал их друзьями! А сейчас мне страшно…

– У тебя есть друзья.

– Это не одно и то же.

– Страх – совершенно естественная реакция.

– Не совсем. Страшно мне бывало и раньше. Я боялся ослушаться Нормы, боялся переходить Хауэлл-стрит – там была одна компания, которая буквально терроризировала меня. Я боялся учительницу, миссис Либби, – она связывала мне руки, чтобы я не играл предметами на парте. Но все это было реально – я знал причину страха, знал, чего именно я боюсь. Теперь все по-другому…

– Возьми себя в руки.

– 
Тыне сможешь понять меня.

– Чарли, рано или поздно, но это должно было случиться. Ты словно прыгаешь первый раз с вышки, и мысль о том, что спасительная доска вот-вот уйдет из-под ног, ужасает тебя. Мистер Доннер 
хорошоотносился к тебе, и все эти годы у тебя 
былакрыша над головой. Просто удар оказался для тебя слишком сильным.

– Я все прекрасно понимаю, но от этого не легче. У меня нет больше сил сидеть одному в своей комнате. Я бесцельно брожу по улицам, пока не заблужусь… и обнаруживаю, что вернулся к пекарне. А вчера вечером я прошагал от Вашингтон-сквер до Центрального парка и уснул там. Какого черта мне нужно? Чего я ищу?

Чем больше я говорил, тем грустнее становилась Алиса.

– Чарли, а я… могу я тебе чем-нибудь помочь?

– Не знаю… Я как зверь, которого выпустили из чудесной безопасной клетки.

Она села рядом со мной.

– Тебя толкают вперед слишком ревностно. Ты не знаешь, как жить дальше. Хочешь стать взрослым, а внутри остаешься маленьким мальчиком. Ты один, и тебе страшно.

Алиса положила мою голову себе на плечо, и в эту секунду я понял, что нужен ей. Как и она мне.

– Чарли, – прошептала она, – о чем бы ты не думал… не бойся меня.


…Однажды, разнося заказы, Чарли едва не хлопнулся в обморок, когда женщина средних лет, только что из ванной, решила развлечься тем, что распахнула перед ним халат. Ты видел раньше голую женщину? Знаешь, что нужно делать? Чарли так смешался и так жалобно застонал, что она перепугалась, туго запахнула халат, дала ему четвертак и приказала забыть все, что он видел. Я только проверяла тебя… чтобы посмотреть, хороший ли ты мальчик.

– Я стараюсь быть хорошим мальчиком, – ответил ей Чарли, – и никогда не смотрю на женщин, потому что мама всегда била меня за это…

Вот мать Чарли, зашедшаяся в крике, с ремнем в руке, и отец, пытающийся удержать ее.

– Хватит, Роза! Ты убьешь его! Уйди! – Мать рвется из его рук, чтобы еще раз ударить извивающегося на полу сына.

– Ты только посмотри на него! – кричит Роза. – Он не может научиться читать и писать, но умеет подглядывать за девочками! Я выбью из него эту грязь!

– Он не виноват, что у него эрекция. Это нормально. Он же ничего не сделал.

– Ему даже думать нельзя о девочках! К сестре приходит подруга, а ему лезут в голову грязные мысли! Я проучу его на всю жизнь! Слышишь? Только прикоснись к какой-нибудь девочке, и я засажу тебя в клетку, как животное, навсегда! Ты слышишь меня?..

Да, я слышу тебя, мамочка. А может быть, я уже свободен? Может, страх и тошнота уже не море, в котором тонут, а всего лишь лужа, криво отражающая прошлое? Я свободен?

Наверно, я не поддался бы панике, если бы смог прикоснуться к Алисе чуть пораньше, прежде чей прошлое поглотило меня… прежде чем я 
вспомнил… Я успел сказать: – Ты сама… сама… Обними меня!..

Прежде чем я осознал, что происходит, Алиса уже целовала и прижимала меня к себе так крепко, как никто раньше. Но в это самое мгновение, единственное в моей жизни, все началось снова – шум в ушах, холод, тошнота. Я отвернулся.

Алиса стала успокаивать меня, говорить, что это не имеет значения, что мне не в чем винить себя. От стыда я заплакал. Так, плача, я и уснул в ее объятиях, а приснились мне бравый рыцарь и розовощекая дева. Только во сне не он, а она держала в руке поднятый меч.

 

Отчет №12

 

5 июня.

Немур сердится – вот уже две недели он не видел моих отчетов. В какой-то степени он прав, потому что фонд Уэлберга начал платить мне жалованье и его нужно отрабатывать. Это избавляет меня от поисков работы. До Международного симпозиума психологов в Чикаго осталась всего неделя, и, естественно, Немуру хочется, чтобы доклад прозвучал как можно внушительнее. Мы с Элджерноном – самые яркие экспонаты.

Отношения наши с каждым днем становятся все напряженнее. Надоели его постоянные разговоры обо мне, как некоем лабораторном образце. Его послушать, так до эксперимента меня вообще не существовало.

Я сказал Штраусу, что слишком занят осмыслением мира и своего места в нем и мне не хватает терпения водить ручкой по бумаге. Ужасно непроизводительный процесс. Он посоветовал мне научиться печатать на машинке, и теперь – при скорости семьдесят пять слов в минуту – жить стало проще.

Он мне напомнил, что следует выражать свои мысли как можно доступнее, чтобы люди могли понимать меня. Язык, выразился он, иногда вместо дороги превращается в барьер. Ведь теперь я живу по другую сторону интеллектуального забора.

Мы встречаемся с Алисой, но никогда не говорим о том, что произошло между нами.

Трудно поверить, что меня выперли из пекарни всего две недели назад.

По ночным улицам за мной гоняются призраки. Когда я оказываюсь у пекарни, дверь ее закрыта и люди внутри никогда не оборачиваются, чтобы посмотреть на меня. Жених и невеста на свадебном пироге хохочут и показывают на меня пальцами, а купидоны размахивают своими стрелами. Я кричу. Я стучу в дверь, но никто не открывает. Я вижу Чарли, он смотрит на меня из окна. Или это просто отражение в стекле? Кто-то хватает меня за ноги и тащит прочь от пекарни в тени черных аллей, они обволакивают меня, и я просыпаюсь.

Иногда окно пекарни открывается, я заглядываю внутрь и вижу другую обстановку и других людей.

Удивительно, как прогрессирует моя способность вспоминать. Я еще не могу пользоваться ею в полной мере, но в те минуты, когда я поглощен чтением или решением какой-нибудь проблемы, мысли приобретают необыкновенную ясность. Мне кажется, это нечто вроде подсознательного предупреждения, и теперь, вместо того чтобы ждать воспоминаний, я вызываю их сам. Скоро я научусь контролировать их полностью и смогу исследовать не только сумму случаев из моей прошлой жизни, но и скрытые возможности мозга.

Я вижу окно пекарни… Я протягиваю руку и касаюсь его… холодное стекло… оно становится теплее… обжигает пальцы. Стекло превращается в зеркало, и я вижу юного Чарли Гордона, лет четырнадцати или пятнадцати. Он смотрит на меня из окна своего дома и, что вдвойне странно, совершенно не похож на меня…


Он ждет, когда сестра вернется из школы. Вот она появляется из-за угла, и он с криком «Норма! Норма!» выскакивает на крыльцо.

Норма размахивает тетрадкой.

– У меня пятерка за контрольную по истории! Миссис Баффин сказала, что это лучшая работа в классе! Я знала все ответы!

Норма – миловидная девочка, со светло-каштановыми волосами, аккуратно заплетенными в косички и уложенными вокруг головы наподобие короны. Она поднимает глаза на старшего брата, и улыбка превращается в гримасу. Она осторожно обходит его и вбегает в дом. Радостно смеясь. Чарли бежит за ней.

Родители на кухне, и Чарли, которого распирает гордость за сестру, выпаливает, прежде чем она успевает раскрыть рот:

– У нее пятерка! У нее пятерка!

– Нет!!! – вопит Норма. – Не ты! Молчи! Это моя отметка, и я сама скажу про нее!

– Минуточку, юная леди! – Матт откладывает газету и резко говорит Норме: – Не смей так разговаривать с братом!

– Он не имеет права говорить за меня!

– Не в этом дело! – Матт сердито смотрит на нее поверх грозящего пальца. – Он хочет тебе только добра, нельзя так кричать на него.

Норма ищет поддержки у матери.

– Моя пятерка – одна на весь класс. Теперь у меня будет собака? Ты обещала. Ты сказала, как только я получу пятерку за контрольную. У меня пятерка. Коричневую собаку с белыми пятнами. Я назову ее Наполеоном, потому что на этот вопрос я ответила лучше всего. Он проиграл битву при Ватерлоо.

Роза кивает:

– Иди на веранду и поиграй с Чарли. Он целый час ждал тебя из школы.

– Не хочу играть с ним.

– Иди на веранду! – произносит Матт.

Норма глядит на отца, потом на Чарли.

– Не пойду. Мама сказала, что я могу не играть с ним, если не хочу.

– Мне кажется, юная леди, – Матт встает и идет к ней, – что ты должна извиниться перед братом.

– Никогда! – вопит Норма, прячась за стулом, на котором сидит мать. Он совсем глупый! Он не умеет играть в Монополию, и в шашки… ни во что… он все путает. Никогда больше не буду играть с ним.

– Тогда иди в свою комнату!

– Мама, ты купишь мне собаку?

Матт с треском бьет кулаком по столу.

– Пока ты так ведешь себя, в этом доме не буде собаки!

– Но я обещала ей, что если она будет хорошо учиться…

– Коричневую с белыми пятнами! – добавляет Норма.

Матт показывает на прижавшегося к стене Чарли.

– Ты уже говорила своему сыну, что мы не можем завести собаку. Мол у нас нет места и некому о ней заботиться. Забыла? Он ведь тоже просил собаку. Почему ты молчишь?

– Я буду заботиться о своей собаке, – настаивает Норма. – Я буду кормить ее, купать, гулять с ней…

Чарли, который до этого играл большой красной пуговицей, привязанной к нитке, неожиданно произносит:

– Я помогу Норме заботиться о собаке! Я тоже буду кормить ее, расчесывать и не дам другим собакам кусать ее!

Прежде чем Матт или Роза успевают вставить слово, Норма в отчаянии кричит:

– Нет!!! Это будет моя собака! Только моя!

– Вот видишь? – говорит Матт. Роза садится рядом с дочерью и примирительно гладит ее по голове.

– Нужно же делиться, дорогая. Чарли поможет тебе.

– Нет, только я! Это я получила пятерку, а не он! Он никогда не получал хороших отметок, так почему он будет помогать мне? А потом собака полюбит его и станет собакой Чарли, а не моей! Если так, то я вообще не хочу никакой собаки!

– Договорились, – произносит Матт, поднимает упавшую газету и усаживается на стул. – Собаки не будет.

Норма хватает тетрадку, которую она всего несколько минут назад с торжеством принесла домой, рвет ее и швыряет обрывки в лицо удивленного Чарли:

– Ненавижу! Ненавижу тебя!

– Норма, прекрати сейчас же! – Роза протягивает к ней руки, но та вырывается.

– И школу ненавижу! Ненавижу! Я брошу школу и стану таким же идиотом, как Чарли! Я забуду все, чему научилась, и мы с ним станем похожи друг на друга! – И с криком: – Я уже забываю, забываю… Я уже ничего не помню! – выбегает из комнаты.

Роза в ужасе бросается за ней. Матт молчит и смотрит в газету, лежащую у него на коленях. Чарли, напуганный всеми этими криками, вжимается в стену и тихо всхлипывает. Что он плохого сделал? По его ноге стекает что-то горячее, и он ждет неизбежной пощечины от матери, когда та вернется.


После этого случая Норма стала проводить все свое время или с подругами, или запершись одна в комнате. Дверь ее всегда была закрыта, и мне запрещалось входить без разрешения.

Помню, как однажды, играя с подругой, Норма сказала:

– Чарли мне не настоящий брат. Он просто мальчик, которого мы пожалели и взяли к себе жить. Это мне мама рассказала и разрешила говорить всем, что он мне не брат!

Хорошо, если бы это воспоминание оказалось фотографией, чтобы я мог разорвать ее, а клочки в отместку швырнуть в физиономию Нормы. Мне хочется крикнуть ей: «Плевать мне на эту собаку! Она принадлежала бы только ей! Я никогда не допустил бы, чтобы она полюбила меня больше Нормы. Мне хотелось только, чтобы Норма играла со мной, как и раньше, и чтобы ей никогда не было плохо».                       

***

 Цветы для ЭЛДЖЕРНОНА     Цветы для Элджернона 001.(Роман)    Цветы для Элджернона 002.(Роман)            Цветы для Элджернона 003.(Роман)  Цветы для Элджернона 004.(Роман)  Цветы для... 005.(Роман) 

Цветы для Элджернона 006.(Роман)  Цветы для Элджернона 007.(Роман)  Цветы для... 008.(Роман)

Цветы для Элджернона 009.(Роман)  Цветы для Элджернона 010.(Роман)  Цветы для...  011.(Роман)            Цветы для Элджернона 012.(Роман)  Цветы для Элджернона 013.(Роман)  Цветы для...  014.(Роман)              Цветы для Элджернона 015.(Роман)  Цветы для Элджернона 016.(Роман)                                                           Цветы для Элджернона(Рассказ) 01  Цветы для Элджернона(Рассказ) 02  Цветы для...  (Рассказ) 03               

Просмотров: 321 | Добавил: iwanserencky | Теги: Дэниел Киз, общество, люди, психология, фантастика, рассказ, Роман, Цветы для Элджернона | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: