Главная » 2020 » Август » 16 » Волны гасят ветер. Стругацкие ... 05
22:04
Волны гасят ветер. Стругацкие ... 05

***

***

***

 

6 мая вечером меня принял наш Президент, Атос-Сидоров. Я захватил с собой наиболее интересные материалы, а суть дела, равно как и предложения свои, изложил ему устно. Он уже был страшно болен, лицо у него было землистое, его мучила одышка. Я слишком долго тянул с этим визитом: у него недостало сил даже удивиться по-настоящему. Он сказал, что ознакомится с материалами, подумает и свяжется со мной завтра.

7 мая я весь день просидел у себя в кабинете, ожидая его вызова. Он меня не вызвал. Вечером мне сообщили, что у него случился сильнейший приступ, его едва откачали, сейчас он в больнице. И снова все свалилось на меня одного, да так, что затрещали бедные косточки моей души.

8 мая я получил, помимо всего прочего, отчет Тойво о его посещении Института Чудаков. Я поставил в моем списке птичку против его фамилии, ввел его рапорт-доклад в регистратор и стал выдумывать задание для Петеньки Силецкого. К этому дню в Институте не побывали у меня только Петенька Силецкий и Зоя Морозова.

Примерно в это время у себя в рабочей комнате Тойво Глумов разговаривал с Гришей Серосовиным. Я привожу ниже реконструкцию их беседы для того, главным образом, чтобы продемонстрировать умонастроения, владевшие в ту пору моими сотрудниками. Только качественно. Количественно соотношение было прежним: на одной стороне – один только Тойво Глумов, на другой – все остальные.

 

Отдел ЧП, рабочая комната «Д». 8 мая 99 года. Вечер

 

Гриша Серосовин вошел по обыкновению без стука, остановился на пороге и спросил:

– Можно к тебе?

Тойво отложил в сторону «Вертикальный прогресс» (сочинение анонимного К. Оксовью) и, склонив голову, оглядел Гришу.

– Можно. Только скоро я ухожу домой.

– Сандро опять нет?

Тойво поглядел на стол Сандро. Стол был пуст и безукоризненно чист.

– Да. Третий день.

Гриша сел за стол Сандро и задрал ногу на ногу.

– А ты где вчера пропадал? – спросил он.

– В Харькове.

– А, и ты побывал в Харькове?

– Кто еще?

– Да почти все. За последний месяц почти весь отдел побывал в Харькове. Слушай, Тойво, я вот к тебе за чем. Ты ведь занимался «внезапными гениями»?

– Да. Только давно. В позапрошлом году.

– Помнишь Содди?

– Помню. Барталомью Содди. Математик, ставший исповедником.

– Вот-вот, он самый, – сказал Гриша. – В сводке есть одна фраза. Цитирую: «По имеющимся данным, Б. Содди незадолго до метаморфоза пережил личную трагедию». Если сводку составлял ты, то два вопроса. Что это была за трагедия, и откуда ты добыл эти данные?

Тойво протянул руку и вызвал свою программу на терминал. Отбор информации закончился, программа уже считала. Неторопливыми движениями Тойво принялся прибирать стол. Гриша терпеливо ждал. Он привык.

– Раз там написано «по имеющимся данным», – сказал Тойво, – значит, эти данные я получил от Биг-Бага.

Он замолчал. Гриша подождал еще немного, поменял местами скрещенные ноги и произнес:

– Неохота мне с этой мелочью идти к Биг-Багу. Ладно, попробую обойтись... Слушай, Тойво, тебе не кажется, что наш Биг-Баг в последнее время какой-то нервный?

Тойво пожал плечами.

– Может быть, – сказал он. – Президент совсем плох. Горбовский, говорят, при смерти. А ведь он их всех знает. И очень хорошо знает.

Гриша произнес задумчиво:

– Между прочим, я с Горбовским тоже знаком, представь себе. Ты помнишь... Хотя тогда тебя у нас еще не было... Покончил с собой Камилл. Последний из Чертовой Дюжины. Впрочем, казус Чертовой Дюжины для тебя тоже, конечно, так... сотрясение воздуха. Я, например, в те поры ничего о нем и не слыхивал... Ну, сам факт самоубийства, а точнее будет сказать – саморазрушения этого несчастного Камилла, никаких сомнений не вызывал. Но непонятно было: почему? То есть понятно было, что жилось ему несладко, последние сто лет своей жизни он был совершенно один... Мы с тобой такого одиночества и представить себе не способны... Но я не об этом. Биг-Баг направил меня тогда к Горбовскому, потому что, оказывается, Горбовский в свое время был с этим Камиллом близок и даже как-то пытался его приветить... Ты меня слушаешь?

Тойво несколько раз кивнул.

– Да, – сказал он.

– Знаешь, какой у тебя вид?

– Знаю, – сказал Тойво. – У меня вид человека, который напряженно думает о чем-то своем. Ты мне это уже говорил. Несколько раз. Штамп. Согласен?

Вместо ответа Гриша вдруг выхватил из нагрудного кармана стило и метнул его прямо в голову Тойво – как дротик, через всю комнату. Тойво двумя пальцами взял стило из воздуха в нескольких сантиметрах от своего лица и сказал:

– Вяло.

«Вяло», – написал он стилом на листке перед собой.

– Вы меня щадите, сударь, – произнес он. – А щадить меня не надо. Это мне вредно.

– Ты понимаешь, Тойво, – проникновенно сказал Гриша, – я знаю, что у тебя хорошая реакция. Не блестящая, нет, но хорошая, добротная реакция профессионала. Однако вид твой... Пойми, как твой тренер по субаксу я просто считаю себя обязанным время от времени проверять, способен ли ты реагировать на окружающее или на самом деле пребываешь в каталепсии...

– Все-таки я сегодня устал, – сказал Тойво. – Сейчас досчитает программа, и пойду я домой.

– А что у тебя там, в программе? – спросил Гриша.

«У меня там», – написал Тойво на листке бумаги и сказал:

– У меня там киты. У меня там птицы. У меня там лемминги, крысы, полевки. У меня там много малых сих.

– И что они у тебя делают?

– Они у меня гибнут. Или бегут. Они умирают, выбрасываясь на берег, топятся, улетают с мест, где жили веками.

– Почему?

– Этого никто не знает. Два-три века назад это было обычным явлением, хотя и тогда не понимали, почему это происходит. Потом долгое время этого не было. Совсем. А сейчас началось опять.

– Позволь, – сказал Гриша. – Все это, конечно, страшно интересно, однако при чем здесь мы?

Тойво молчал, и, не дождавшись ответа, Гриша спросил:

– Ты считаешь, что это может иметь отношение к Странникам?

Тойво старательно, со всех сторон, оглядел стило, вертя его в пальцах, взял за кончик и почему-то поглядел на свет.

– Все, что мы не умеем объяснить, может иметь отношение к Странникам.

– Чеканная формулировка, – восхищенно сказал Гриша.

– А может и не иметь, – добавил Тойво. – Где ты достаешь такие красивые вещицы? Казалось бы – стило. Что может быть банальней? А на твое стило приятно смотреть... Знаешь, – сказал он, – подари ты его мне. А я подарю его Асе. Я хочу ее порадовать. Хоть чем-то.

– А я хоть чем-то порадую тебя, – сказал Гриша.

– А ты хоть чем-то порадуешь меня.

– Бери, – сказал Гриша. – Владей. Дари, преподноси, соври что-нибудь. Дескать, сам спроектировал для любимой, ночами мастерил.

– Спасибо, – произнес Тойво, засовывая стило в карман.

– Но имей в виду! – Гриша поднял палец. – Здесь за углом, на улице Красных Кленов, стоит автомат от мастерской некоего Ф. Морана и печет такие вот стилья со скоростью спроса.

Тойво снова вынул стило и принялся его рассматривать.

– Все равно, – грустно сказал он. – Вот ты этот автомат на улице Красных Кленов заметил, а мне бы и в голову не пришло его замечать...

– Зато ты заметил непорядок в мире китов! – сказал Гриша.

«Китов», – написал Тойво на листке бумаги.

– А вот кстати, – проговорил он. – Вот ты человек свежий, непредубежденный, – как ты думаешь? Что должно такое произойти, чтобы стадо китов, прирученных, ухоженных, обласканных, вдруг, как века назад, в древние злобные времена, выбросилось на отмель умирать? Молча, даже на помощь не позвав, вместе с детенышами... Можешь ты себе представить хоть какую-нибудь причину для этого самоубийства?

– А раньше почему они выбрасывались?

– Почему они выбрасывались раньше – тоже неизвестно. Но тогда можно было хоть что-то предположить. Китов мучили паразиты, на китов нападали косатки и кальмары, на китов нападали люди... Было предположение даже, будто они кончали с собой в знак протеста... Но сегодня!

– А что говорят специалисты?

– Специалисты прислали запрос в КОМКОН-2: установите причину возобновившихся случаев самоубийства китообразных.

– Гм... Понятно. А пастухи что говорят?

– С пастухов все и началось. Пастухи утверждают, что китов гонит на гибель слепой ужас. И пастухи не понимают, представить себе не могут, чего именно могут бояться нынешние киты.

– Н-да, – сказал Гриша. – Похоже, здесь и в самом деле без Странников не обходится.

«Не обходится», – написал Тойво, обвел слова рамочкой, потом еще одной рамочкой и принялся закрашивать промежуток между линиями.

– Хотя, с другой стороны, – продолжал Гриша, – все это уже бывало, бывало и бывало. Теряемся в догадках, грешим на Странников, мозги себе вывихиваем, а потом глянем – ба! а кто это там такой знакомый маячит на горизонте событий? Кто это там такой изящный, с горделивой улыбкой господа бога вечером шестого дня творения? Чья это там такая знакомая белоснежная эспаньолка? Мистер Флеминг, сэр! Откуда вы здесь взялись, сэр? А не соизволите ли проследовать на ковер, сэр? Во Всемирный совет, в Чрезвычайный трибунал!

– Согласись, это был бы далеко не самый скверный вариант, – заметил Тойво.

– Еще бы! Хотя иногда мне кажется, что я предпочел бы иметь дело с десятком Странников, нежели с одним Флемингом. Впрочем, это, наверное, потому, что Странники – существа почти гипотетические, а Флеминг со своей эспаньолкой – бестия вполне реальная. Удручающе реальная со своей белоснежной эспаньолкой, со своей Нижней Пешей, со своими научными бандитами, со своей распроклятой мировой славой!..

– Я вижу, тебе его эспаньолка в особенности жить мешает...

– Эспаньолка его мне как раз не мешает, – возразил Гриша с ядом. – За эту эспаньолку мы его как раз можем взять. А вот за что мы возьмем Странников, если окажется, что это все-таки они?

Тойво аккуратно засунул стило в карман, поднялся и встал у окна. Краем глаза он видел, что Гриша внимательно на него смотрит, расплетя ноги и даже подавшись вперед. Было тихо, только слабо попискивало в терминале в такт сменам промежуточных таблиц на экране дисплея.

– Или ты надеешься, что это все-таки НЕ они? – спросил Гриша.

Некоторое время Тойво не отвечал, а потом вдруг проговорил не оборачиваясь:

– Теперь уже не надеюсь.

– То есть?

– Это они.

Гриша прищурился.

– То есть?

Тойво повернулся к нему.

– Я уверен, что Странники на Земле, и действуют.

(Гриша потом рассказывал, что в этот момент он испытал очень неприятный шок. У него возникло ощущение ирреальности происходящего. Все дело здесь было в личности Тойво Глумова: эти слова Тойво Глумова было очень трудно состыковать с личностью Тойво Глумова. Слова эти не могли быть шуткой, потому что Тойво никогда не шутил по поводу Странников. Слова Тойво не могли быть суждением скоропалительным, потому что Тойво не высказывал скоропалительных суждений. И правдой эти слова никак быть не могли, потому что они никак не могли быть правдой. Впрочем, Тойво мог ошибаться...)

Гриша спросил напряженным голосом:

– Биг-Баг в курсе?

– Все факты я ему доложил.

– И что?

– Пока, как видишь, ничего, – сказал Тойво.

Гриша расслабился и снова откинулся на спинку кресла.

– Ты просто ошибся, – сказал он с облегчением.

Тойво молчал.

– Черт бы тебя побрал! – воскликнул вдруг Гриша. – До чего ты меня довел своими мрачными фантазиями! Меня же сейчас как ледяной водой окатило!

Тойво молчал. Он снова отвернулся к окну. Гриша закряхтел, схватил себя за кончик носа и, весь сморщившись, проделал им несколько круговых движений.

– Нет, – сказал он. – Я не могу, как ты, вот в чем дело. Не могу. Это слишком серьезно. Я от этого весь отталкиваюсь. Это же не личное дело: я-де верю, а вы все – как вам угодно. Если я в это поверил, я обязан бросить все, пожертвовать всем, что у меня есть, от всего прочего отказаться... Постриг принять, черт подери! Но жизнь-то наша многовариантна! Каково это – вколотить ее целиком во что-нибудь одно... Хотя, конечно, иногда мне становится стыдно и страшно, и тогда я смотрю на тебя с особенным восхищением... А иногда – как сейчас, например, – зло берет на тебя глядеть... На самоистязание твое, на одержимость твою подвижническую... И тогда хочется острить, издеваться хочется над тобою, отшучиваться от всего, что ты перед нами громоздишь...

– Слушай, – сказал Тойво, – чего ты от меня хочешь?

Гриша замолчал.

– Действительно, – проговорил он. – Чего это я от тебя хочу? Не знаю.

– А я знаю. Ты хочешь, чтобы все было хорошо и с каждым днем все лучше.

– О! – Гриша поднял палец.

Он хотел сказать еще что-то, что-то легкое, что смазало бы ощущение неловкой интимности, возникшей между ними за последние минуты, но тут пропел сигнал окончания программы, и на стол короткими толчками поползла лента с результатами. Тойво просмотрел ее всю, строчку за строчкой, аккуратно сложил по сгибам и сунул в щель накопителя.

– Ничего интересного? – осведомился Гриша с некоторым сочувствием.

– Как тебе сказать... – промямлил Тойво. Теперь он действительно напряженно думал о другом. – Снова весна восемьдесят первого.

– Что именно – снова?

Тойво прошелся кончиками пальцев по сенсорам терминала, запуская очередной цикл программы.

– В марте восемьдесят первого года, – сказал он, – впервые после двухвекового перерыва зафиксирован случай массового самоубийства серых китов.

– Так, – нетерпеливо сказал Гриша. – А в каком смысле – снова?

Тойво поднялся.

– Долго рассказывать, – проговорил он. – Потом сводку прочитаешь. Пошли по домам.                                                                                                                                                                                                                                                        ***                                                                                                                         Тойво Глумов дома. 8 мая 99 года. Поздний вечер

 

Они поужинали в комнате, багровой от заката.

Ася была в расстроенных чувствах. Закваска Пашковского, доставлявшаяся на деликатесный комбинат прямиком с Пандоры (в живых мешках биоконтейнеров, покрытых терракотовой изморозью, ощетиненных роговыми крючьями испарителей, по шесть килограммов драгоценной закваски в каждом мешке), закваска эта опять взбунтовалась. Вкусовой запах ее самопроизвольно перешел в класс «сигма», а горькость достигла последнего допустимого градуса. Совет экспертов раскололся. Магистр потребовал впредь до выяснения прекратить производство прославленных на всю планету «алапайчиков», а Бруно – дерзкий болтун, мальчишка, нахал – заявил: с какой это стати? Никогда в жизни он не осмеливался пикнуть против Магистра, а сегодня вдруг принялся ораторствовать. Рядовые любители-де такого тонкого изменения во вкусе попросту не заметят, а что касается знатоков-де, то он голову дает на отсечение – по крайней мере каждого пятого такая вкусовая вариация приведет-де в восторг... Кому это нужна его отсеченная голова? Но ведь его поддержали! И теперь непонятно, что будет...

Ася распахнула окно, села на подоконник и стала глядеть вниз, в двухкилометровую сине-зеленую пропасть.

– Боюсь, мне придется лететь на Пандору, – сказала она.

– Надолго? – спросил Тойво.

– Не знаю. Может быть, и надолго.

– А зачем, собственно? – спросил Тойво осторожно.

– Ты понимаешь, в чем дело... Магистр считает, что здесь, на Земле, мы проверили все, что возможно. Значит, не в порядке что-то на плантациях. Может быть, там пошел новый штамм... А может быть, что-то происходит при транспортировке... Мы не знаем.

– Один раз ты у меня уже летала на Пандору, – проговорил Тойво, мрачнея. – Полетела на недельку и просидела там три месяца.

– Ну а что делать?

Тойво поскреб ногтем щеку, покряхтел.

– Не знаю я, что делать... Я знаю, что три месяца без тебя – это ужасно.

– А два года без меня? Когда ты сидел на этой самой... как ее...

– Ну, вспомнила! Когда это было! Я был тогда молодой, я был тогда дурак... Я был тогда Прогрессор! Железный человек – мышцы, маска, челюсть! Слушай, пусть лучше твоя Соня летит. Она молодая, красоточка, замуж там выйдет, а?

– Конечно, Соня тоже полетит. А других идей у тебя нет?

– Есть. Пусть летит Магистр. Он эту кашу заварил, вот пусть теперь и летит.

Ася только посмотрела на него.

– Беру свои слова назад, – быстро сказал Тойво. – Ошибка. Просчет.

– Ему даже Свердловска нельзя покидать! У него же вкусовые пупырышки! Он четверть века своего квартала не покидал!

– Учту, – пошел отчеканивать Тойво. – Навсегда. Больше не повторится. Сморозил. Отмочил. Пусть летит Бруно.

Ася еще несколько секунд жгла его негодующим взглядом, а потом отвернулась и снова стала смотреть в окно.

– Бруно не полетит, – сказала она сердито. – Бруно теперь будет заниматься этим своим новым букетом. Он его хочет зафиксировать и стандартизовать... Но это мы еще посмотрим... – Она искоса глянула на Тойво и засмеялась. – Ага! Поскучнел! «Три месяца... Без тебя...»

Тойво немедленно поднялся, пересек комнату и сел у ног Аси на пол, прислонив голову к ее коленям.

– Тебе же все равно в отпуск надо, – сказала Ася. – Ты бы там поохотился... Это же ведь Пандора! Съездил бы в Дюны... Плантации бы наши посмотрел... Ты ведь даже представить себе не можешь, что это такое – плантации Пашковского!..

Тойво молчал и только все крепче прижимался щекой к ее коленям. Тогда она тоже замолчала, и некоторое время они не разговаривали, а потом Ася спросила:

– У тебя что-то происходит?

– Почему ты так решила?

– Не знаю. Вижу.

Тойво глубоко вздохнул, поднялся с пола и тоже сел на подоконник.

– Правильно видишь, – угрюмо произнес он. – Происходит. У меня.

– Что же?

Тойво, прищурясь, разглядывал черные полосы облаков, перерезающие медно-багровое зарево заката. Сизо-черные нагромождения лесов у горизонта. Тонкие черные вертикали тысячеэтажников, встопорщенные гроздьями кварталов. Медно отсвечивающий, исполинский купол Форума слева и неправдоподобно гладкая поверхность круглого Моря справа. И черные попискивающие стрижи, дротиками срывающиеся из висячего сада кварталом выше и исчезающие в листве висячего сада кварталом ниже.

– Что происходит? – спросила Ася.

– Ты удивительно красивая, – сказал Тойво. – У тебя соболиные брови. Я не знаю точно, что эти слова означают, но это сказано про что-то очень красивое. Про тебя. Ты даже не красивая, ты прекрасная. Миловзора. И заботы твои милые. И твой мир милый. И даже Бруно твой милый, если подумать... И вообще мир прекрасен, если хочешь знать... «Мир прекрасен, как цветочек. Счастьем обеспечены пять сердец, и девять почек, и четыре печени...» Я не знаю, что это за стихи. Они у меня вдруг всплыли в памяти, и я захотел их прочитать... И вот что я тебе скажу, запомни! Очень даже может быть, что вскорости я прилечу к тебе на Пандору. Потому что вот-вот у него лопнет терпение и он действительно выгонит меня в отпуск. А может быть, и вообще выгонит. Вот что я читаю в его ореховых глазах. Явственно, как на дисплее. А теперь давай-ка чайку.

Ася проницательно посмотрела на него.

– Ничего не выходит? – спросила она.

Тойво уклонился от ее взгляда и неопределенно повел плечом.

– Потому что с самого начала у тебя все было неправильно задумано, – сказала Ася горячо. – Потому что с самого начала задача была поставлена неправильно! Нельзя ставить задачу так, чтобы никакой результат тебя не устраивал. Твоя гипотеза изначально была порочна – помнишь, что я тебе говорила? Если бы Странники на самом деле обнаружились, разве ты бы обрадовался? А теперь ты начинаешь понимать, что их нет, и опять же тебе плохо – ты ошибся, ты высказал неверную гипотезу, ты как бы в проигрыше, хотя на самом деле ты ничего не проиграл...

– Я с тобой и не спорил никогда, – смиренно сказал Тойво. – Кругом я виноват, такая уж у меня судьба...

– Видишь, теперь и он тоже в этой вашей идее разочаровался... Я, конечно, не верю, что он тебя выгонит, что за чепуху ты порешь, он же тебя и любит, и ценит, это же все знают... Но ведь в самом деле, нельзя же столько лет гробить – и на что, собственно? Ведь у вас, по сути, ничего нет, кроме голой идеи. Никто не спорит: идея довольно любопытная, способна нервы пощекотать кому угодно, но ведь не более того! По сути своей это просто инверсия давным-давно известной человеческой практики... Просто Прогрессорство навыворот, больше ничего... Раз мы спрямляем чью-то историю, значит, и нашу историю могут попытаться спрямить... Подожди, послушай! Во-первых, вы забываете, что не всякая инверсия имеет выражение в реальности. Грамматика – одно, а реальность – это другое. Поэтому сначала это выглядело у вас интересно, а теперь выглядит попросту... ну, неприлично, что ли... Знаешь, что мне вчера сказал один наш деятель? Он сказал: «Мы, знаете ли, не комконовцы, это комконовцам можно только позавидовать. Когда они сталкиваются с какой-нибудь действительно серьезной загадкой, они быстренько атрибутируют ее как результат деятельности Странников, и все дела!»

– Это кто же, интересно, сказал? – мрачно спросил Тойво.

– Да какая тебе разница? Вот у нас закваска взбунтовалась. Зачем нам искать причины? Все ясно: Странники! Кровавая рука сверхцивилизации! И не злись, пожалуйста. Не злись! Тебе такие шутки не нравятся, но ты же их почти никогда и не слышишь. А я их слышу постоянно. Один только «синдром Сикорски» чего мне стоит... И ведь это уже не шутка. Это уже приговор, милые вы мои! Это диагноз!

Тойво уже справился с собой.

– А что, – сказал он, – насчет закваски – это мысль. Это ведь ЧП! Почему не сообщили? – осведомился он строго. – Порядка не знаете? А вот мы сейчас Магистра – на ковер!

– Шуточки все тебе, – сердито сказала Ася. – Все кругом шутят!

– И прекрасно! – подхватил Тойво. – Радоваться надо! Когда начнутся настоящие дела, вот увидишь – станет не до шуток...

Ася с досадой стукнула кулачком по колену.

– Ах ты, господи! Ну что ты передо мной-то притворяешься? Не хочется же тебе шутить, не до шуток тебе, и вот это особенно в вас раздражает! Вы построили вокруг себя угрюмый, мрачный мир, мир угроз, мир страха и подозрительности... Почему? Откуда? Откуда у вас эта космическая мизантропия?

Тойво промолчал.

– Может быть, потому, что все ваши необъясненные ЧП – это трагедии? Но ведь ЧП – всегда трагедия! Загадочное оно или всем понятное, ведь на то оно и ЧП! Верно?

– Неверно, – сказал Тойво.

– Что – есть ЧП другие, счастливые?

– Бывают.

– Например? – осведомилась Ася, исполняясь яду.

– Давай лучше чайку попьем, – предложил Тойво.

– Нет уж, ты мне, пожалуйста, приведи пример счастливого, радостного, жизнеутверждающего чрезвычайного происшествия.

– Хорошо, – сказал Тойво. – Но потом мы попьем чайку. Договорились?

– Да ну тебя, – сказала Ася.

Они замолчали. Внизу сквозь густую листву садов, сквозь сизоватые сумерки засветились разноцветные огоньки. И искрами огней обсыпались черные столбы тысячеэтажников.

– Тебе имя Гужон знакомо? – спросил Тойво.

– Разумеется.

– А Содди?

– Еще бы!

– Чем, по-твоему, замечательны эти люди?

– «По-моему»! Не по-моему, а всем известно, что Гужон – замечательный композитор, а Содди – великий исповедник... А по-твоему?

– А по-моему, замечательны они совсем другим, – сказал Тойво. – Альберт Гужон до пятидесяти лет был неплохим, но не более того, агрофизиком без всяких способностей к музыке. А Барталомью Содди сорок лет занимался теневыми функциями и был сухим, педантичным, нелюдимым человеком. Вот чем эти люди более всего замечательны, ПО-МОЕМУ.

– Что ты хочешь этим сказать? Что ты в этом нашел такого уж замечательного? Люди скрытого таланта, долго и упорно работали... а потом количество перешло в качество...

– Не было количества, Ася, вот ведь в чем дело. Одно лишь качество переменилось вдруг. Радикально. В одночасье. Как взрыв.

Ася помолчала, шевеля губами, а потом спросила с неуверенным ехидством:

– Так что же это, по-твоему, Странники их вдохновили, так?

– Я этого не говорил. Ты предложила мне привести примеры счастливых, жизнеутверждающих ЧП. Пожалуйста. Могу назвать еще десяток имен, правда менее известных.

– Хорошо. А почему, собственно, вы этим занимаетесь? Какое, собственно, вам до этого дело?

– Мы занимаемся любыми чрезвычайными происшествиями.

– Вот я и спрашиваю: что в этих происшествиях чрезвычайного?

– В рамках существующих представлений они необъяснимы.

– Ну мало ли что на свете необъяснимо! – вскричала Ася. – Ридерство тоже необъяснимо, только мы к нему привыкли...

– То, к чему мы привыкли, мы и не считаем чрезвычайным. Мы не занимаемся явлениями, Ася. Мы занимаемся происшествиями, событиями. Чего-то не было, не было тысячу лет, а потом вдруг случилось. Почему случилось? Непонятно. Как объясняется? Специалисты разводят руками. Тогда мы берем это на заметку. Понимаешь, Аська, ты неверно классифицируешь ЧП. Мы их не делим на счастливые и трагические, мы их делим на объясненные и необъясненные.

– Ты что, считаешь, что любое необъясненное ЧП несет в себе угрозу?

– Да. В том числе и счастливое.

– Какую же угрозу может нести в себе необъяснимое превращение рядового агрофизика в гениального музыканта?

– Я не совсем точно выразился. Угрозу несет в себе не ЧП. Самые таинственные ЧП, как правило, совершенно безобидны. Иногда даже комичны. Угрозу может нести в себе причина ЧП. Механизм, который породил это ЧП. Ведь можно поставить вопрос так: зачем кому-то понадобилось превращать агрофизика в музыканта?

– А может быть, это просто статистическая флюктуация!

– Может быть. В том-то и дело, что мы этого не знаем... Между прочим, обрати внимание, куда ты приехала. Скажи на милость, чем твое объяснение лучше нашего? Статистическая флюктуация, по определению непредсказуемая и неуправляемая, или Странники, которые, конечно, тоже не сахар, но которых все-таки, хотя бы в принципе, можно надеяться поймать за руку. Да, конечно, «статистическая флюктуация» – это звучит куда как более солидно, научно, беспристрастно, не то что эти пошлые, у всех уже на зубах навязшие, дурно-романтические и банально-легендарные...

– Подожди, не ехидствуй, пожалуйста, – сказала Ася. – Никто ведь твоих Странников не отрицает. Я тебе не об этом совсем толкую... Ты меня совсем сбил... И всегда сбиваешь! И меня, и Максима своего, а потом ходишь, повесивши нос на квинту, изволь тебя утешать... Да, я вот что хотела сказать. Ладно, пусть Странники на самом деле вмешиваются в нашу жизнь. Не об этом спор. Почему это плохо? – вот о чем я тебя спрашиваю! Почему вы из них жупел делаете? – вот чего я понять не могу! И никто этого не понимает... Почему, когда ТЫ спрямлял историю других миров – это было хорошо, а когда некто берется спрямлять ТВОЮ историю... Ведь сегодня любой ребенок знает, что сверхразум – это обязательно добро!

– Сверхразум – это сверхдобро, – сказал Тойво.

– Ну? Тем более!

– Нет, – сказал Тойво. – Никаких «тем более». Что такое добро, мы знаем, да и то не очень твердо. А вот что такое сверхдобро...

Ася снова ударила себя кулачками по коленкам.

– Не понимаю! Уму непостижимо! Откуда у вас эта презумпция угрозы? Объясни, втолкуй!

– Вы все совершенно неправильно понимаете нашу установку, – сказал Тойво, уже злясь. – Никто не считает, будто Странники стремятся причинить землянам зло. Это действительно чрезвычайно маловероятно. Другого мы боимся, другого! Мы боимся, что они начнут творить здесь добро, как ОНИ его понимают!

– Добро всегда добро! – сказала Ася с напором.

– Ты прекрасно знаешь, что это не так. Или, может быть, на самом деле не знаешь? Но ведь я объяснял тебе. Я был Прогрессором всего три года, я нес добро, только добро, ничего, кроме добра, и, господи, как же они ненавидели меня, эти люди! И они были в своем праве. Потому что боги пришли, не спрашивая разрешения. Никто их не звал, а они вперлись и принялись творить добро. То самое добро, которое всегда добро. И делали они это тайно, потому что заведомо знали, что смертные их целей не поймут, а если поймут, то не примут... Вот какова морально-этическая структура этой чертовой ситуации! Феодальный раб в Арканаре не поймет, что такое коммунизм, а умный буржуа триста лет спустя поймет и с ужасом от него отшатнется... Это азы, которые мы, однако, не умеем применить к себе. Почему? Да потому, что мы не представляем себе, что могут предложить нам Странники. Аналогия не вытанцовывается! Но я знаю две вещи. Они пришли без спроса – это раз. Они пришли тайно – это два. А раз так, то, значит, подразумевается, что они лучше нас знают, что нам надо, – это раз, и они заведомо уверены, что мы либо не поймем, либо не примем их целей, – это два. И я не знаю, как ты, а я не хочу этого. Не хо-чу! И все! – сказал он решительно. – И хватит. Я усталый, недобрый, озабоченный человек, взваливший на себя груз неописуемой ответственности. У меня синдром Сикорски, я психопат и всех подозреваю. Я никого не люблю, я урод, я страдалец, я мономан, меня надо беречь, проникнуться ко мне сочувствием... Ходить вокруг меня на цыпочках, целовать в плечико, услаждать анекдотами... И чаю. Боже мой, неужели мне так и не дадут сегодня чаю?

Не сказав ни слова, Ася соскочила с подоконника и ушла творить чай. Тойво прилег на диван. Из окна на грани слышимости доносилось зудение какого-то экзотического музыкального инструмента. Огромная бабочка вдруг влетела, сделала круг над столом и уселась на экран визора, распластав мохнатые черные с узором крылья. Тойво не поднимаясь потянулся было к пульту сервиса, но не дотянулся и уронил руку.

Ася вошла с подносом, разлила чай в стаканы и села рядом.

– Смотри, – шепотом сказал Тойво, указывая ей глазами на бабочку.

– Прелесть какая, – отозвалась Ася тоже шепотом.

– Может быть, она захочет с нами тут пожить?

– Нет, не захочет, – сказала Ася.

– Почему! Помнишь, у Казарянов была стрекоза...

– Она у них не жила. Так, погащивала...

– Вот пусть и эта погащивает. Мы будем звать ее Марфа.

– Почему – Марфа?

– А как?

– Сцинтия, – сказала Ася.

– Нет, – сказал Тойво решительно. – Какая еще Сцинтия... Марфа. Марфа Посадница. А экран у нас будет – Посадник.                                                                                                  ***                                                                                                  ***

 

Я не собираюсь, разумеется, утверждать, будто именно такой дословно разговор произошел у них поздним вечером восьмого мая. Но что они вообще много говорили на эти темы, спорили, не соглашались друг с другом – это я знаю точно. И что никто из них не смог ничего доказать другому – это я тоже знаю точно.

Ася, разумеется, не способна оказалась передать мужу свой вселенский оптимизм. Оптимизм ее питался от самой атмосферы, ее окружавшей, от людей, с которыми она работала, от самой сути ее работы, вкусной и доброй. Тойво же пребывал за пределами этого оптимистического мира, в мире постоянной тревоги и настороженности, где оптимизм передается от человека к человеку лишь с трудом, при благоприятном стечении обстоятельств и ненадолго.

Но Тойво не сумел обратить жену в своего единомышленника, заразить ее своим ощущением надвигающейся угрозы. Его рассуждениям не хватало конкретности. Они были слишком умозрительны, выдуманны. Они были мировоззрением, ничем для Аси не подтверждаемым, своего рода профессиональным заболеванием. Он так и не сумел «ужаснуть» Асю, заразить ее своим отвращением, негодованием, неприязнью...

Поэтому, когда гром грянул, они оказались в буре такими разобщенными и неготовыми, словно никогда и не было у них ни этих споров, ни ссор, ни яростных попыток убедить друг друга.

Утром девятого мая Тойво вторично отправился в Харьков, чтобы встретиться все-таки с ясновидящим Хиротой и закрыть дело о визите Колдуна окончательно.

................................                                                                                    Читать дальше - Волны гасят ветер. Стругацкие ... 06                                                   

***

  Волны гасят ветер. Стругацкие ... 01

  Волны гасят ветер. Стругацкие ... 02 

  Волны гасят ветер. Стругацкие ... 03

  Волны гасят ветер. Стругацкие ... 04 

  Волны гасят ветер. Стругацкие ... 05 

  Волны гасят ветер. Стругацкие ... 06 

  Волны гасят ветер. Стругацкие ... 07 

***

 Источник : http://www.rusf.ru/abs/books/vgv07.htm 

... О произведении Стругацких "Волны гасят ветер" 

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

 

***

   О книге

   На празднике 

   Поэт Александр Зайцев

   Художник Тилькиев 

   Солдатская песнь современника Пушкина...

 Разные разности

Новости                                     

 Из свежих новостей - АРХИВ...

11 мая 2010

Аудиокниги

11 мая 2010

Новость 2

Аудиокниги 

17 мая 2010

Семашхо

 В шести километрах от...

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 91 | Добавил: iwanserencky | Теги: Максим Каммерер, Мир Полудня, литература, информация, Комов, людены, Стругацкие, люди, КОНКОМ, Тойво Глумов, Всемирный совет, о произведении, текст, Максим Камерер, будущее, Горбовский, проза, общество, фантастика, Волны гасят ветер | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: