Главная » 2020 » Май » 12 » Страна Слепых 02. Герберт Уэллс.
18:47
Страна Слепых 02. Герберт Уэллс.

***

***

***

***

***

***
   Прошло четыре дня, и пятый застал короля слепых  все  еще  скрывающимся
среди своих подданных в обличье неуклюжего, никчемного чужака.
   Провозгласить  себя  королем,  увидел  он,   куда   труднее,   чем   он
предполагал, и пока  что,  обдумывая  свой  coup  d'etat  [государственный
переворот (франц.)], он делал, что ему приказывали, и  учился  порядкам  и
обычаям Страны Слепых. Он нашел, что работать  и  гулять  по  ночам  очень
неудобно, и решил, что это он изменит в первую очередь.
   Народ слепцов вел простую, трудовую жизнь, добродетельную и счастливую,
если видеть добродетели и счастье в том,  что  обычно  разумеют  люди  под
этими словами. Они трудились, но не слишком обременяя себя работой; у  них
было вдоволь и пищи и  одежды;  были  дни  и  месяцы  отдыха;  они  охотно
занимались музыкой и пением; познали любовь и рождали детей.
   Удивительно, как уверенно и точно двигались они в  своем  упорядоченном
мире. Все было  здесь  приспособлено  к  их  нуждам,  каждая  из  дорожек,
расходившихся лучами по долине, шла под определенным углом к  остальным  и
распознавалась  по  особой  нарезке  на  закраине.  Все  препятствия,  все
неровности на дорожках и лугах были давно удалены, все навыки и весь уклад
слепых, естественно, возникали из тех или иных  потребностей.  Чувства  их
чудесно  изощрились,  за  пятнадцать  шагов  они  улавливали  и  различали
малейшее движение человека, даже  слышали  биение  его  сердца.  Интонация
давно заменила для них выражение лица,  касание  заменило  жест.  Мотыгой,
лопатой и граблями  они  работали  свободно  и  уверенно,  как  заправские
садовники. Их обоняние было  чрезвычайно  тонко;  они  по-собачьи,  чутьем
распознавали индивидуальные  различия;  уверенно  и  ловко  справлялись  с
уходом за ламами, которые жили в скалах наверху и  доверчиво  подходили  к
ограде, чтобы получить корм или  укрыться  под  кровом.  Но  как  легки  и
свободны могут быть движения слепого, это Нуньес узнал лишь  тогда,  когда
вздумал наконец утвердить свою волю.
   Он поднял мятеж только после бесплодных попыток действовать убеждением.
   Сперва он пробовал от случая к случаю заговаривать с ними о зрении.
   - Смотрите, люди, - говорил он. - Многое во мне вам непонятно.
   Случалось иногда, двое-трое из них слушали его: сидели с  умным  видом,
наклонив голову и наставив ухо, а он всячески старался объяснить  им,  что
значит "видеть". Среди слушавших его  была  девушка  с  менее  красными  и
запавшими веками, чем у других. Так  и  чудилось,  что  у  нее  за  веками
прячутся глаза, и ее-то в особенности надеялся он убедить.  Он  говорил  о
радостях зрения, о том, как прекрасны, когда на них глядишь, горы и  небо,
и утренняя заря, а те слушали с недоверчивой усмешкой, переходившей тотчас
же в осуждение. Ему отвечали, что нет никаких гор, а  у  конца  скал,  где
ламы  щиплют  траву,  лежит  конец  мира:  туда  упирается  дырявая  крыша
мироздания, с которой падают роса и лавины. Когда же  он  упорно  твердил,
что у мира нет ни конца, ни крыши,  что  конец  и  крыша  -  лишь  выдумка
слепых, ему отвечали, что мысли его порочны. Насколько он умел описать  им
небо с облаками и звездами,  оно  представлялось  им  нелепой  и  страшной
пустотой. Как могла она заменить ту гладкую крышу  мироздания,  о  которой
говорила их религия! Они свято верили, что эта дырявая крыша восхитительно
гладка  на  ощупь.  Он  понял,  что  его  объяснения  оскорбляют  их,   и,
отказавшись  от  такого  подхода,  попробовал  показать  им   практическую
ценность зрения. Как-то утром он увидел, что Педро по дороге, называвшейся
Семнадцатой, направляется к  центральным  домам,  увидел  издалека,  когда
слепые еще не могли услышать или учуять идущего, и сказал им: "Скоро Педро
будет здесь". Один старик возразил, что Педро нечего делать на Семнадцатой
дороге, и тут, как бы в подтверждение его слов, Педро свернул на Десятую и
торопливо зашагал обратно к окружной стене. А  Нуньеса  подняли  на  смех,
когда Педро так и не пришел, и после, когда он, желая  оправдаться,  насел
на Педро с расспросами, тот все отрицал, смеясь над ним в лицо,  и  с  тех
пор они стали врагами.
   Потом он уговорил их, чтобы ему позволили  пройти  лугами  весь  долгий
путь по отлогому склону до самой стены и чтоб его сопровождал один из них,
а он станет описывать ему все, что делается в  деревне  промеж  домов.  Он
видел, как кое-кто входил и выходил, но то, что они полагали значительным,
происходило внутри или позади безоконных домов деревни - все то,  что  они
сами приметили для проверки, - а этого он как  раз  не  видел  и  не  смог
описать им. И вот, когда он потерпел  поражение,  а  те  не  удержались  и
высмеяли его, он и решил обратиться к силе.  Ему  пришло  на  ум  схватить
лопату, повалить двух-трех из них на землю и в честной борьбе доказать  им
превосходство зрячего. Следуя своему решению, он уже схватил лопату, и тут
он узнал о себе нечто для него самого неожиданное: что он просто не  может
хладнокровно ударить слепого.
   Он остановился в нерешительности и понял: от слепых не укрылось, что он
схватил лопату. Они все настороженно склонили  головы  набок  и,  наставив
ухо, ждали, что он сделает дальше.
   - Положи лопату, - сказал один.
   И Нуньеса охватило чувство  беспомощности  и  отвращения.  Он  едва  не
послушался.
   Тогда он отшвырнул одного прямо к стене дома и стремглав бросился  мимо
него вон из деревни.
   Он пересек луг, оставив за собою полосу примятой  травы,  и  присел  на
закраину одной из  бесчисленных  дорожек.  Он  ощущал  некоторый  душевный
подъем,  как  каждый  в  начале  борьбы,  но  больше  смущение.  Он  начал
сознавать, что с людьми более низкого духовного  уровня,  нежели  ты  сам,
даже и бороться успешно нельзя.  Он  увидел  издали,  что  по  всей  улице
мужчины выходят из домов, вооруженные лопатами и кольями,  и  движутся  на
него  широким  строем  по  нескольким  дорожкам  сразу.  Подвигались   они
медленно, переговариваясь между  собой,  и  много  раз  весь  отряд  вдруг
останавливался, слепые поводили носами и прислушивались.
   Когда Нуньес увидел это в первый раз, он рассмеялся. Но потом ему стало
не до смеха.
   Один слепец учуял его след на сырой траве и пошел по нему, нагибаясь  и
на ощупь проверяя дорогу.
   Минут пять Нуньес следил за медленным продвижением  отряда;  затем  его
поначалу смутное  желание  что-то  выкинуть  и  показать  себя  перешло  в
исступление.  Он  вскочил,  сделал  несколько  шагов  к  окружной   стене,
повернулся и прошел немного назад. Те выстроились в  полукруг  и  замерли,
прислушиваясь.
   Он тоже остановился, крепко сжав лопату в обеих руках. Не напасть ли на
них?
   Кровь стучала у него в ушах, отбивая ритм припева: "В Стране  Слепых  и
кривой - король".
   Напасть на них?
   Он оглянулся на высокую неприступную стену позади - неприступную  из-за
гладкой штукатурки,  но  всюду  прорезанную  множеством  калиток  -  и  на
приближающуюся цепь преследователей. Им на  подмогу  из  деревни  выходили
теперь и другие.
   - Напасть?
   - Богота! - крикнул один. - Богота! Где ты?
   Он еще крепче сжал лопату и пошел лугами назад  к  деревне,  а  слепые,
едва он сделал шаг, тотчас двинулись на него.
   - Я изобью их, если они меня тронут, - сказал он. - Видит бог, изобью!
   И он громко закричал:
   - Эй вы, я буду делать у вас в долине все, что  захочу!  Слышите?  Буду
делать, что хочу, и ходить куда хочу!
   Они быстро надвигались на него - ощупью, но все же  очень  быстро.  Это
было похоже на игру в жмурки, только навыворот:  глаза  завязаны  у  всех,
кроме одного.
   - Держи его! - крикнул кто-то.
   Нуньес увидел,  что  уже  охвачен  дугой  широкого  незамкнутого  круга
преследователей. "Пора! -  вдруг  почувствовал  он.  -  Нужно  действовать
решительно и быстро".
   - Вы не понимаете! - крикнул он громким  голосом,  который  должен  был
звучать сильно и властно, а прозвучал надорванно. - Вы слепые, а я зрячий.
Оставьте меня!
   - Богота! Положи лопату! И не ходи по траве.
   Последний приказ, чудовищный в своей  вежливой  снисходительности,  его
взорвал.
   - Я вас изувечу! - взревел он, захлебываясь от бешенства. - Видит  бог,
я изувечу вас! Оставьте меня!
   Он  побежал,  толком  не  зная,  куда  бежать.  Сперва  он  побежал  от
ближайшего к нему слепого, потому что мерзко было бы  его  ударить.  Потом
приостановился, сделал рывок, чтоб  уйти  от  их  рядов,  смыкавшихся  все
тесней. Метнулся было в промежуток пошире, но  двое  слепых,  сразу  учуяв
приближение его шагов, устремились друг к другу.  Нуньес  кинулся  вперед,
увидел, что сейчас его схватят, и... стукнул  лопатой.  Послышался  глухой
звук удара по руке и плечу, человек упал, завопив от боли, - он пробился.
   Пробился! Теперь  он  был  опять  возле  домов,  а  слепые,  размахивая
лопатами и кольями, носились  взад  и  вперед  с  какой-то  рассудительной
стремительностью.
   Он услышал за собой  шаги,  услышал  как  раз  вовремя,  чтобы  увидеть
высокого детину, вынесшегося  вперед  и  метившего  в  него  на  слух.  Он
растерялся, швырнул  в  противника  лопатой,  промахнулся  на  целый  ярд,
завертелся вьюном и  побежал  прочь,  с  воплем  шарахнувшись  от  другого
слепца.
   Ужас охватил его. В исступлении он кидался туда  и  сюда,  увертывался,
когда в том не было нужды, и, торопясь  смотреть  сразу  во  все  стороны,
спотыкался. Была секунда, когда он, споткнувшись, растянулся на  земле,  и
они слышали  его  падение.  Далеко  впереди  в  окружной  стене  виднелась
открытая калитка; это было как просвет в небо. Он кинулся к ней стремглав.
Он даже не оглянулся ни  разу  на  преследователей,  пока  не  достиг  той
калитки. Шатаясь, он прошел по мосту,  вскарабкался  вверх  по  скалам,  к
изумлению и ужасу молодой ламы, которая тотчас ускакала от  него,  и  лег,
задыхаясь, наземь.
   Так окончился его coup d'etat.
   Два дня и две ночи он провел за стеной Долины Слепых, без пищи и  крова
и размышляя о полученном им неожиданном уроке. В ходе своих размышлений он
не раз со все более горькой иронией повторял неоправдавшуюся пословицу: "В
Стране Слепых и кривой - король". Он думал больше всего  о  том,  как  ему
одолеть и покорить народ слепцов, и все ясней понимал, что  это  для  него
неосуществимо. У него нет оружия, а добыть его теперь будет очень трудно.
   Яд цивилизации проник даже в его  родную  Боготу,  и,  отравленный  им,
Нуньес не мог заставить себя пойти и убить  слепого.  Конечно,  сделай  он
это, он потом диктовал бы свои условия, грозя  народу  слепцов  поголовным
истреблением. Но нельзя же человеку не спать, и рано или поздно, когда  он
уснет...
   Он  пробовал  также  искать  пищу  там,  среди  сосен,  укрываться  под
сосновыми ветвями от ночного холода и  подумывал,  как  бы  изловчиться  и
поймать ламу, чтобы затем как-нибудь убить ее - пришибить, что ли,  камнем
- и получить таким образом хоть мясо. Но ламы, видно,  заподозрили  в  нем
врага, глядели на него недоверчивыми карими глазами и плевались, когда  он
подходил поближе. На третий день у него началась лихорадка, и страх  обуял
его. В конце  концов  он  приполз  к  стене  Страны  Слепых  с  намерением
заключить мир. Он полз вдоль канала и звал, пока к воротам не  вышли  двое
слепых. Он вступил с ними в переговоры.
   - Я был безумен, - сказал он, - но я только недавно создан.
   Это им понравилось.
   Он сказал, что стал теперь умнее и раскаивается в своих проступках.
   И тут неожиданно для себя он расплакался, потому что был слаб и  болен,
но они это сочли за добрый знак.
   Его спросили, считает ли он по-прежнему, что умеет "видеть".
   - Нет, - сказал он. - То было безумие.  Это  слово  ничего  не  значит,
меньше чем ничего.
   Его спросили, что у нас над головой.
   - На высоте десятью десяти человеческих ростов над  миром  простирается
крыша... каменная крыша, гладкая-прегладкая...
   Он опять истерически разрыдался.
   - Не спрашивайте больше ни о чем, дайте мне сперва поесть, или я умру.
   Он ожидал жестокого наказания, но слепые умели проявить терпимость. Они
усмотрели в его мятеже лишь новое доказательство того, что он слабоумный и
стоит на низшей  ступени  развития.  Его  просто  выпороли  и  велели  ему
исполнять самую тяжелую черную работу, какая  только  нашлась,  и  он,  не
видя, как иначе заработать свой хлеб, покорно делал, что ему приказывали.
   Несколько дней он был болен, и они  заботливо  ухаживали  за  ним.  Это
облегчило ему тяжесть подчинения. Но его заставляли лежать в темноте,  что
было  для  него  большим  лишением.  Слепые  философы  приходили  к  нему,
толковали о низком уровне его развития и так вразумительно укоряли за  его
сомнения в каменной крышке, закрывающей коробку их вселенной, что  он  сам
едва не стал считать себя жертвой  наваждения,  не  видя  над  собою  этой
крышки.
   Так Нуньес  сделался  гражданином  Страны  Слепых.  Жители  ее  уже  не
сливались для него в однородную массу,  а  приобрели  в  его  глазах  свои
индивидуальные особенности, между тем как мир  за  горами  становился  все
более далеким, нереальным. Здесь, в новой жизни, был  его  хозяин  Якоб  -
добродушный человек, если его не раздражать. Был племянник Якоба -  Педро;
и была Медина-Саротэ, младшая дочь Якоба. Ее  не  слишком  ценили  в  мире
слепых, потому что у нее были точеные черты лица,  и  ей  недоставало  той
приятной шелковистой  гладкости,  которая  составляет  для  слепого  идеал
женской красоты. Но Нуньес с самого начала находил ее красивой,  а  теперь
считал красивейшим созданием на земле. Ее сомкнутые веки не были  вдавлены
и красны, как у  остальных  в  долине,  -  казалось,  они  могут  в  любое
мгновение вновь подняться; и у нее были  длинные  ресницы,  что  считалось
здесь  уродливым.  Голос   ее,   густой   и   звучный,   не   удовлетворял
взыскательному слуху жителей долины. Вот почему у нее не было жениха.
   Наступила пора, когда Нуньес стал думать, что, получи он ее в жены,  он
безропотно остался бы в долине до конца своих дней.
   Он наблюдал за ней, искал случая оказать ей небольшую услугу; и вот  он
заметил, что и она тянется к нему.  Как-то  на  праздничном  собрании  они
сидели рядом при слабом свете звезд и слушали тихую музыку. Он коснулся ее
пальцев и осмелился  их  пожать.  Она  тихонько  ответила  на  пожатие.  А
однажды, когда они  обедали  в  темноте,  он  почувствовал,  что  ее  рука
осторожно ищет его руку, и тут как раз огонь вспыхнул ярче,  и  он  увидел
выражение нежности на ее лице.
   Он стал искать беседы с нею.
   Однажды в лунную летнюю ночь он пришел к ней, когда она сидела и пряла.
В серебряном свете она сама казалась серебристой и загадочной. Он сел у ее
ног и сказал, что любит ее, и говорил, какой она ему кажется  красивой.  У
него был голос влюбленного, он  звучал  с  нежной  почтительностью,  почти
благоговейно, а она никогда до той поры не знала мужского поклонения.  Она
не дала ему определенного ответа, но было ясно, что его слова ей приятны.
   С того часа он заговаривал с нею при каждой возможности.  Долина  стала
для него миром, а мир за горами, где люди жили в свете солнца, казался ему
теперь волшебной сказкой, которую он когда-нибудь станет нашептывать ей на
ухо. Очень робко и осторожно он пробовал заводить с ней разговор о зрении.
   Зрение представлялось ей поэтическим вымыслом, и она  виновато  слушала
описания звезд и гор и своей собственной нежной, лунно-белой красоты,  как
будто слушать это было преступным попустительством. Она не верила, понимая
лишь наполовину, но испытывала непонятную радость, а ему казалось, что она
все понимает и верит всему.
 

     
Его любовь стала менее благоговейной и более смелой. Он  решил  просить
девушку в жены у Якоба и старейшин, но она робела и оттягивала, пока  одна
из ее старших сестер не  опередила  их  и  сама  не  сообщила  Якобу,  что
Медина-Саротэ и Нуньес любят друг друга.
   Мысль о женитьбе  Нуньеса  на  Медине-Саротэ  вызвала  сначала  сильные
возражения: не потому чтобы девушку очень ценили,  а  просто  потому,  что
Нуньеса считали существом особого рода - кретином, недоразвитым человеком,
стоящим ниже допустимого уровня. Сестры злобно  воспротивились,  говорили,
что девушка навлекает позор на всю  семью.  А  старый  Якоб,  хотя  и  был
по-своему расположен  к  неуклюжему,  послушному  рабу,  только  покачивал
головой и твердил, что это невозможно. Всю  молодежь  приводила  в  ярость
мысль о порче расы, а один парень так разошелся, что грубо обругал Нуньеса
и ударил его. Нуньес не остался в долгу. В первый раз за  долгие  дни  ему
довелось убедиться, что зрение и в сумерках может дать преимущество. После
этой драки больше ни у кого не было охоты поднимать на него руку. Но  брак
все еще признавали немыслимым.
   Старый Якоб питал нежность к своей младшей дочери  и  печалился,  когда
она плакала у него на плече.
   - Пойми, моя родная, он же идиот. Он бредит наяву; он ничего  не  умеет
делать толком.
   - Знаю, - плакала Медина-Саротэ. - Но он  сейчас  лучше,  чем  был.  Он
становится все лучше. И он силен, дорогой мой  отец,  и  добр,  сильней  и
добрей всех людей в мире. И он меня любит... и я, отец, я тоже его люблю.
   Старый Якоб был в отчаянии, видя, что дочь безутешна, да к тому же -  и
это еще отягчало его горе - Нуньес был ему по душе. И вот он пошел и сел в
темном, без окон, зале совета  среди  других  старейшин,  следя  за  ходом
обсуждения, и вовремя ввернул:
   - Он теперь лучше, чем был; может случиться, что в один прекрасный день
он станет таким же разумным, как мы.
   Потом некоторое  время  спустя  одного  премудрого  старейшину  осенила
мысль. Среди своего народа он слыл большим ученым, врачевателем и  обладал
философским, изобретательным умом. И вот у  него  явилась  соблазнительная
мысль излечить Нуньеса от его странностей. Однажды в присутствии Якоба  он
опять перевел разговор на Нуньеса.
   - Я обследовал Боготу, - сказал он, - и  теперь  дело  стало  для  меня
ясней. Я думаю, он излечим.
   - Я всегда на это надеялся, - ответил старый Якоб.
   - У него поврежден мозг, - изрек слепой врач.
   Среди старейшин пронесся ропот одобрения.
   - Но спрашивается: чем поврежден?
   Старый Якоб тяжело вздохнул.
   - А вот чем, - продолжал врач, отвечая  на  собственный  вопрос.  -  Те
странные придатки, которые называются глазами и предназначены создавать на
лице приятную легкую впадину, у Боготы поражены болезнью, что  и  вызывает
осложнение  в  мозгу.  Они  у  него  сильно  увеличены,  обросли   густыми
ресницами, веки на них  дергаются,  и  от  этого  мозг  у  него  постоянно
раздражен, и мысли неспособны сосредоточиться.
   - Вот что? - удивился старый Якоб. - Вот оно как...
   - Думается, я с полным основанием могу утверждать, что для его  полного
излечения требуется произвести совсем простую  хирургическую  операцию,  а
именно удалить эти раздражающие тельца.
   - И тогда он выздоровеет?
   - Тогда он совершенно выздоровеет и станет примерным гражданином.
   - Да будет благословенна наука! - воскликнул старый Якоб  и  тотчас  же
пошел поделиться с Нуньесом своей счастливой надеждой.
   Но его поразило, как нерадостно принял Нуньес его добрую весть.
   - Как послушаешь тебя, покажется, что ты вовсе  и  не  думаешь  о  моей
дочери!
   Обратиться к слепым хирургам Нуньеса убедила Медина-Саротэ.
   - А ты? Ведь ты не хочешь, - спросил он, - чтобы я утратил зрение?
   Она покачала головой.
   - Зрение - мой мир!
   Ее голова поникла.
   -  Есть  красивые  вещи  на  свете,  маленькие  красивые  вещи:  цветы,
лишайники среди скал, мягонькая пушистая шкурка, далекое небо с  плывущими
в нем облаками, и закаты, и звезды. И есть на свете ты!  Ради  тебя  одной
стоит иметь зрение, чтобы видеть твое милое,  ясное  лицо,  твои  ласковые
губы, твои дорогие, красивые руки, сложенные на коленях...  И  моих  глаз,
которые ты покорила, моих глаз, которые привязали меня к тебе,  моих  глаз
требуют эти идиоты! Чтобы я касался тебя и слышал  -  и  не  видел  больше
никогда! Чтобы я пошел под вашу крышу из  камня,  утесов  и  мрака  -  эту
жалкую крышу, которая придавила вашу мысль... Нет, ведь  ты  не  захочешь,
чтоб я согласился на это?!
   В нем зашевелилось обидное  сомнение.  Он  замолчал,  не  настаивая  на
ответе.
   - Иногда, - начала она, - иногда мне хочется... - Она замолчала.
   - Да?! - сказал он с тревогой.
   - Иногда мне хочется, чтобы ты не говорил таких вещей.
   - Каких?
   - Я понимаю, что они  красивы,  эти  твои  фантазии.  Я  люблю  их.  Но
теперь...
   Он похолодел.
   - Что же теперь? - тихо спросил он. Она молчала.
   - Ты хочешь сказать... ты думаешь, что  я,  может  быть,  стану  лучше,
если...
   Он быстро взвесил все. В нем кипела злоба - да, злоба на глупую судьбу,
но вместе с тем зашевелилось ласковое чувство к девушке, которой  не  дано
его понять, - чувство, сродни жалости.
   - Дорогая, - прошептал он. И ее внезапная бледность показала  ему,  как
сильно, всей душой рвалась она к тому, чего не смела высказать.  Он  обнял
ее, поцеловал в краешек уха, и минуту они сидели молча.
   - Что, если бы я согласился? - сказал он тихо-тихо.
   - О, если б ты согласился! -  твердила  она  сквозь  слезы.  -  Если  б
согласился!


   За неделю до операции, которая должна была поднять  его  из  рабства  и
унижения до уровня слепого гражданина, Нуньес совсем лишился сна. В теплые
солнечные часы,  когда  другие  мирно  спали,  он  сидел  в  раздумье  или
бесцельно бродил по лугам, стараясь вернуть ясность своему смятенному  уму
и сделать выбор. Он дал свой  ответ,  дал  согласие,  но  в  душе  еще  не
решился. И вот миновала рабочая пора, солнце поднялось во славе своей  над
золотыми гребнями гор, и начался для  Нуньеса  последний  день  света.  Он
пробыл несколько минут с Мединой-Саротэ, перед тем как она ушла спать.
   - Завтра, - сказал он, - я больше не буду видеть.
   - Милый, - ответила она и крепко, как могла, сжала его руки.
   - Тебе будет только чуть-чуть больно, - сказала она. -  И  Ты  пройдешь
через эту боль... ты пройдешь через нее, любимый,  ради  меня...  Дорогой,
если сердце женщины, вся ее жизнь могут  служить  наградой,  я  вознагражу
тебя. Мой дорогой, мой добрый с ласковым голосом, я вознагражу тебя.
   Жалость к себе и к ней захлестнула его.
   Он обнял ее, припал губами к губам и в  последний  раз  заглянул  в  ее
тихое лицо.
   - Прощай, - шепнул он дорогому своему видению, - прощай.
   И затем в молчании отвернулся от нее.
   Она слышала его медленно удаляющиеся шаги, и было что-то  в  их  ритме,
что заставило ее безудержно разрыдаться.
   Он собирался просто пойти  в  уединенное  место,  на  усыпанный  белыми
нарциссами луг, и побыть там, пока не настанет час его жертвы,  но  поднял
глаза и увидел утро - утро, подобное ангелу в золотых доспехах,  сходящему
к нему по кручам.
   И показалось ему, что перед этим величием он сам, и этот слепой  мир  в
долине, и его любовь - все, все только мерзость и грех.
   Он не свернул в сторону, как собирался,  а  пошел  вперед  за  окружную
стену, в горы, и глаза его были все время  прикованы  к  залитому  солнцем
льду и снегам.
   Он видел их бесконечную красоту, и мысли его перенеслись к  той  жизни,
от которой теперь он должен был навеки отказаться.
   Он думал о большом свободном мире, с которым  был  разлучен,  о  родном
своем мире, и перед ним вставало видение все новых горных склонов, даль за
далью, и среди них Богота, город  многообразной,  живой  красоты,  днем  -
блеск и величие, ночью - озаренная тайна; город дворцов, фонтанов,  статуй
и белых домов, красиво расположившийся в самом сердце далей.  Он  думал  о
том, как в какие-нибудь два-три дня можно дойти до него горными  ущельями,
с каждым шагом подходя все ближе к его оживленным улицам и проспектам.  Он
думал о том, как долго можно идти по реке, от  большого  города  Боготы  в
большой, огромный мир, через города и села, через  леса  и  пустыни;  идти
день за днем по быстрой реке, пока берега не расступятся  и  не  поплывут,
поднимая волну, большие пароходы; и тогда ты достигнешь моря - бескрайного
моря с тысячью островов - нет, с тысячами островов и смутно видимыми вдали
кораблями, что ходят и ходят без устали  по  широкому  свету.  И  там,  не
замкнутое горами, ты увидишь небо - небо, не такое, как здесь, не диск,  а
купол бездонной синевы, глубь глубин, в которой плывут по  круговым  своим
орбитам звезды.
   Все зорче всматривались его глаза в каменную завесу гор.
   Если, к примеру,  подняться  по  этой  ложбине,  а  потом  вот  по  той
расселине, то выйдешь высоко между тех корявых  сосенок,  что  разбежались
там по уступам скал, забираясь все выше  и  выше  над  ущельем.  А  потом?
Пожалуй, можно влезть на  ту  осыпь.  Затем  как-нибудь  вскарабкаться  по
каменной стене до границы снегов, а если  та  расселина  непроходима,  ему
послужит, может быть, другая, дальше к востоку. А потом? Потом  выйдешь  в
горящие янтарем снега, на полпути к гребню тех прекрасных пустынных высот.
   Он взглянул через плечо на деревню, потом повернулся и долго пристально
смотрел на нее.
   Он думал о Медине-Саротэ, и она теперь была маленькой и далекой.
   Он опять повернулся к стене гор, по которым сошел к  нему  день.  Потом
очень осмотрительно начал карабкаться.


   Когда солнце склонилось к закату,  он  больше  не  карабкался:  он  был
далеко и очень высоко. Побывал он и выше, но и теперь он еще был куда  как
высоко. Его одежда была изодрана, руки в крови, тело все в синяках, но  он
лежал покойно, и на его лице была улыбка.
   Оттуда, где он лежал, долина казалась ямой, зияющей  чуть  не  на  милю
внизу. Вечер уже стелил туман и тени, хотя вершины гор окрест были свет  и
огонь, а скалы рядом с ним в каждой  своей  частице  напоены  были  тонкой
красотой: прожилка зеленой руды бежала по серым камням; вспыхивали  тут  и
там грани кристаллов; мелкий оранжевый лишайник вил тонкий узор вокруг его
лица. Ущелье наводнили глубокие таинственные  тени;  синева  сгустилась  в
темный пурпур, пурпур  -  в  светящийся  мрак,  а  наверху  распростерлась
безграничная ширь неба. Но он больше не смотрел на эту красоту,  он  лежал
недвижный, улыбаясь, как будто удовлетворенный уже тем одним, что вырвался
из Долины Слепых, где думал стать королем.
   Закат отгорел, настала ночь, а он все лежал, примиренный  и  довольный,
под холодными светлыми звездами.    
                       Читать с начала ...                                                                        ***                                                      Источник :  http://lib.ru/INOFANT/UELS/blind.txt                                                                     ***  -----------------------------------------------------------------------
   Herbert Wells. The Country of the Blind (1911). Пер. - Н.Вольпин.
   В кн.: "Герберт Уэллс. Собрание сочинений в 15 томах. Том 6".
   М., "Правда", 1964.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 6 March 2001
   -----------------------------------------------------------------------                                   ***

***

*** Страна Слепых 01. Герберт Уэллс.

***  Страна Слепых 02. Герберт Уэллс.

***

***

***

***

***

***

*** ПОДЕЛИТЬСЯ

 

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***


Фото из альбома КСФ ДМБ-78  009


Фото из альбома КСФ ДМБ-78  007

***

***

***

***

 Мир прекрасен... 

 ОСЕНЬ...Пасмурно, у реки Каверзе

     ***           ***Царица Осень
Скинуло кафтан зелёный лето,
Отсвистали жаворонки всласть.
Осень, в шубу жёлтую одета,
По лесам метёлкою прошлась.
Чтоб вошла рачительной хозяйкой
В снежные лесные терема
Щеголиха в белой размахайке –
Русская, румяная зима!
(Д. Кедрин)             ... Читать дальше »

***

***

***Фото из альбома КСФ ДМБ-78  008

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Прикрепления: Картинка 1
Просмотров: 108 | Добавил: iwanserencky | Теги: из интернета, рассказ, литература, общество, фантастика, путешествия, Страна Слепых, текст, приключения, проза, человек, Герберт Уэллс, слово | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: