Главная » 2022 » Январь » 7 » Гулебщики (Очерк из быта стародавнего казачества) Федор Крюков
23:45
Гулебщики (Очерк из быта стародавнего казачества) Федор Крюков

***

I.

Старуха Панкратьевна в темном кубелеке и красном платочке стояла под сараем у арбы с сеном и будила своего храпевшего во всю мочь сына, расталкивая его за плечо.
   - Филюшка! буде спать-то!... ночь на дворе!
   Но Филюшка, уткнувшись головой в шубу, свернутую шерстью вверх, продолжал невозмутимо храпеть.
   - Захвораешь, мой сердешный! встань, поди, разгуляйся!...
   - Ммм...а? - промычал Филюшка, с трудом и удивлением раскрывая один глаз.
   - Поди, говорю, на улицу, разгуляйся!... Вон девки песни играют...
   Филюшка поднялся и сел на арбе, протирая глаза.
   - А мнe што?! На кой черт мне девки?... - прохрипел он.
   - Тьфу! зачем черное слово говоришь!...
   Филюшка на это лишь помычал и продолжал протирать глаза кулаками. Панкратьевна стояла и терпеливо ждала, пока он придет в надлежащее чувство. Филюшка кончил протирать глаз и принялся ожесточенно скрести обеими руками густую и спутанную шевелюру на голове. Только уже после этого он тяжело спрыгнул с арбы и сказал, глядя в сторону:
   - Мамушка!
   - Чаво, мой соколик?..
   - Дай мне три алтына - погулять хочу с казаками. Панкратьевна помолчала с минуту, находясь в колебании, дать или нет Филюшке требуемую сумму: она была скуповата.
   - Ну-к што ж, возьми... - согласилась она, решивши, что для праздника можно и побаловать сынка.
   Филипп, вполне довольный, посвистывая, пошел в курень.
    
    
* * *

   Солнце уже низко спустилось; летний жаркий день сменялся теплым и тихим вечером. Тень от куреня протянулась через весь передний двор, перешагнула на сенник и затерялась в высокой и густой конопле, зеленым лесом смотревшей из-за старого плетня. На улице, с майдана, неслись звуки песни, шум и смех. Был второй день Троицы. Вся станица гуляла, пела и веселилась.
   Филипп нарядился в черные плисовые штаны с золотым узким позументом по швам, в желтые сапоги с высокими, тонкими каблуками и с "рыпом", надел в один рукав красного сукна - кармазинного - кафтан, высокую черную шапку с ярко-алым верхом и вышел на улицу. Заботливая мамушка примазала коровьим маслом длинные, курчавые, торчавшие в разные стороны, волосы на голове Филюшки, мазнула его тою же намасленной рукой по лицу, отчего оно стало блестеть и лосниться.
   Филипп был немного повыше среднего роста, широкоплеч, коренаст и обладал богатырской силой. Руки у него были широкие, толстые и черные; когда он сжимал кулаки, то сам приходил в смущение от непомерной величины их. Лицо у Филиппа было очень некрасивое: смуглое, мазаное и рябое; нижняя губа была толстая и большая, нос тоже толстый и огромный. Неровная, редкая и некрасивая борода росла у него тремя черными кустиками. Несмотря на свою силу, несмотря на успешное ведение хозяйства, ловкость в стрельбе и удачу в походах и на охоте - главные качества, за которые казак в старину приобретал уважение и в станице и во всем войске, - Филипп чувствовал себя несчастным и одиноким, и был таковым на самом деле.
   Ему шел уже двадцать седьмой год, а ни одна еще девка в станице до сих пор не ответила благосклонно на его искания. "Филя Губастый" везде получал отказ, и даже кривая Катька Корноухова оскорбила его, когда он раз, в порыве нежности, облапил ее своими богатырскими руками.
   - Уйди, губастый черт! - отбиваясь, кричала она, - с своей рожей сидел бы под рогожей!...
   Девки над ним потешались, над его губой главным образом, а затем уже и над всей фигурой, которая по виду была чрезвычайно неуклюжа и неповоротлива. Казаки - товарищи тоже вышучивали его, а при ссорах называли "девкиным сыном", и Филипп, вообще довольно терпеливо сносивший все насмешки, свирепел при этом и гонялся с кулаками за обидчиком: это было самое больное место его. Мамушка любила его, и он любил мамушку, но с затаенной скорбью догадывался, что мамушка, такая суровая и строгая на вид, имела в молодых годах "бескорыстный грех", как поют в казачьей песне, и, благодаря этому греху, Филипп увидел свет Божий: никогда он не знал своего родителя и никогда мамушка ему ни слова не говорила о нем. Часто он задумывался над вопросом, кто был виною его появления на свет, и ни к каким удовлетворительным результатам прийти не мог, отчего страдал, страдал молча и безропотно, но мамушку, все-таки, любил и почитал, как подобает.
    
II.

    
   Филипп направился по улице туда, откуда неслись звуки песен, шум, детский визг и смех, и через несколько минут вышел на майдан.
   Майдан кипел жизнью и весельем. Из большой станичной избы доносились пьяные, шумные песни: там гуляли и пили старые казаки, самые почетные в станице, которым не ловко было сидеть и пить в кабаке вместе с молодежью. Из кабака, находившегося неподалеку, в кривом и узком переулке, несся смешанный, глухой гул множества голосов. На самом майдане кружился карагод. Нарядные девки и молодые замужние казачки в красных, голубых и желтых сарафанах с серебряными позументами, с серебряными "понизями" и шапочками на головах, взявшись рука за руку, медленно ходили кругом; молодые казаки в синих черкесках, в красных коротких бешметах или в одних желто-красных рубахах, обшитых узким галуном, в высоких черных и белых папахах, в кучке стояли возле и разговаривали, искоса поглядывая на карагод; старухи в темных кубельках с красной обшивкой, сидели на завалине и на бревнах, наваленных в одном конце майдана, и вели мирную беседу, поглядывая на молодежь; ребятишки в кумачных рубахах бегали, догоняя друг друга, кричали, смеялись и дрались... Все пестрело, двигалось, кричало, смеялось и пело... Казаки иногда разрывали кружившийся карагод, сходили в него и пели вместе с девками:
   Как во поле яровый хмель
   Вился, извивался.
   Перевейся, яровый хмель,
   На мою сторонку:
   На моей ли стороне
   Приволье большое,
   Что приволье-то большое,
   JIyra зеленые...
   Немного в стороне от карагода, у вишневого садика, собрались молодые казачки, не участвовавшие в игре, грызли семечки и пересмеивались с казаками.
   Филипп, проходя мимо старух, приподнял почтительно папаху и направился к той кучке, которая стояла поближе к садику.
   - Здорово, казаки! - сказал солидно Филипп, подходя к группе молодежи.
   - А-а, здорово, Филюшка!... на девок пришел поглазеть?... Глаза, брат, растеряешь!.. - послышались веселые голоса и смех.
   Филипп тотчас же принял мрачный вид и сказал:
   - А то вам што ль одним?
   - И то правда: всяк, ведь, без жены-то, как без матки... И опять дружный смех поднялся среди казаков и казачек.
   Филипп принял его на свой счет, обиделся и, ругнувшись сквозь зубы, отошел к карагоду; он услышал позади чье-то замечание и хохот:
   - С виду гладок, а на зуб не сладок!...
   - Здорово живешь, Филюшка! - немного погодя, раздался за спиной у него серебряный девичий голос. Филип оглянулся. Толстенькая, круглолицая и румяная Дунька Непочатиха проходила мимо.
   - Слава Богу, - сказал Филипп с расстановкой своим хриплым басом.
   Веселая Дунька так и прыснула со смеху... Она остановилась и поглядела на него своими черными, веселыми и лукавыми глазами, а Филипп, глядя в эти глаза и на ее черные, дугообразные, тонкие брови, почувствовал в груди легкое замирание.
   - Што тебя не видать было? - спросила Дунька, сдерживая улыбку.
   - А што?
   - Да так...
   Филипп не знал, что ей сказать, и глядел, глупо и счастливо улыбаясь и чувствуя, что у него занимается дух.
   - А ты так вот, верно, с улицы не сходишь?.. - сказал он, наконец, тем же хриплым басом и с расстановкой.
   - Не такое мое сердце, чтобы дома сидеть!..
   - Дай семечек...
   - Поцелуй сучку в темечко! - сказала Дунька и, звонко захохотав, побежала в карагод.
   - Тьфу, сволочь! - плюнул обиженный Филипп и пошел было к кабаку.
   - А-та-ма-ны молодцы! за ясырем погулять на Куму на реку - кто охотник?... звонко дребезжащим и заливистым голосом закричал старый казак, вышедший из станичной избы, кидая вверх шапку. Филипп остановился и стал глядеть на старика.
   - Белоус, Белоус на гульбу собирается! - заговорили кругом казаки.
   - Кто в гулебщики, кто в гулебщики охоту имеет?..
   - Я! - отозвался пьяный безусый казак, смешивший своими выходками казачек у садика. Он кинул вверх шапку и, шатаясь, побежал ловить ее, но не поймал и, споткнувшись, растянулся на пыльной дороге. Майдан весь задрожал от смеха.
   - Вот богатырь - земля не держит!..
   - Кто ишшо охоту поимеет, ат-та-ма-ны молодцы? - опять крикнул старик на майдане... - Добра много добудем!.. кто охоч?..
   - Филюшка, валяй! жену себе у черкесов добудешь! - звонко крикнула Дунька из карагода.
   - А то што же? - мрачно сказал Филюшка и, желая хоть чем-нибудь досадить Непочатихе, кинул свою шапку вверх и сказал:
   - Я, дядя Никита!
   - Ну, вот молодец! вот нас и хватит!.. завтра уторком и тронемся, - заговорил Никита: - а теперь, ребята, ставлю угощение... Айда за мной!
   И они все трое направились к кабаку. Пьяный безусый казак, которого звали Багром, шел, размахивая руками и шатаясь, толкал плечом Филиппа и показывал ему на девок, говоря: - Хмель тычинку ищет, а девки все казаков... Гляди, как вьются...
   Но Филипп, заложив руки назад, гордо прошагал мимо и не удостоил девок даже взглядом.
   В растворенные низенькие двери хаты, в которой был кабак, несся смешанный гул пьяных голосов; иногда вырывалась шумная, нестройная песня, покрывал собою говор, иногда крепкое словцо вылетало наружу и замирало в звонком вечернем воздухе. Кружки казаков, не поместившихся в самом кабаке, сидели на дворе и пили вино, мед и водку. Двор был огорожен старыми, почти упавшими, плетнишками и порос зеленой травой - ползучим подорожником, круглолистым копеечником и жгучкой.
   - Тут народу - руки не пробьешь! - говорил старик Никита, заглядывая в дверь кабака: - ну, погодите, ребятушки, я пойду к Федосею, переговорю - он нам посудинку даст, мы и тут разопьем...
   - И то правда!.. Много раз лучше!.. - пьяным, восторженным голосом воскликнул Багор. Филипп безмолвно с ним согласился, Никита исчез за дверью и скоро вышел назад, неся глиняный обливной бочонок и стаканчик из белой жести.
   - Ну, вот! ну, вот! - радостно воскликнул Багор и, шатаясь, пошел за ним в угол двора. Филипп заглянул было сам в кабак, думая употребить свои три алтына, но не мог протесниться к стойке и счел за лучшее последовать за Багром и Белоусом.
   - Ну, хватим, ребята, - сказал Белоус, налив водки: - чтоб Бог удачи послал!.. Дай, Господи, во святой час да во счастливой!..
   Он опрокинул в рот стаканчик и достал из кармана две вяленых таранки.
   Старик Никита Белоус был небольшой, сухенький, с желтым лицом и рыжей клинообразной бородкой, наполовину желтой, наполовину седой. Нос у него был острый, "скопчиный", брови густые и седые, а глаза маленькие, желтые. Говорил Никита часто и много, человек был очень словоохотливый.
   Другой собеседник Филиппа, Ефим Багор, был положительный красавец - высокий, стройный, с продолговатым лицом, с темнорусыми вьющимися волосами и небольшими черными, веселыми глазами. Все девки в станице заглядывались на него. Он был боек на словах, пел прекрасно песни и плясал так, что не только в станице, но и во всем войске не нашлось бы ему соперника в этом. Когда были у него деньги, он гулял и пил почти без просыпу.
   - Ну-ка, Филюшка, на, тяни! - поднес Никита Белоус жестяной стаканчик Филиппу.
   - Будем здоровы! - важно сказал Филипп, выпил и внушительно крякнул.
   - На-на, закусывай, а ты, Яхимушка, наливай сам...
   Багор налил и, проговорив: "Пожеламши доброго здравия", - выпил и так же крякнул.
   - На меня, ребята, положитесь без сумнения... - чистя таранку, заговорил скороговоркой Белоус: - я вам такие места покажу, каких никто не знает... Я там ведь все знаю - кажный кустик, всякой барачек! С молодых ден проникал там... У меня и кунаки были, и теперьча есть тоже... Эх, Джюбиляй-татарин был мне кунак, вот голова!.. Што мы с ним косяков поотогнали, народу сколько побрали в полон - сила сильная!.. И где не припало побывать? и на Аграхани, и в море, и в Персии... Повидал видов на вольном свете!.. Я ведь бывалый воробей!..
   - А в Турции бывал, дядюшка? - спросил Багор,
   - У-у! ты спроси, где я не был?..
   И Никита без умолку пошел рассказывать о своих похождениях. Оба слушатели его проникались должным к нему уважением и стакан за стаканом тянули водку. Филипп стал веселеть и почувствовал легкий шум в голове. Он глядел прямо в рот Никите и думал о том, какой он славный и отважный казак, этот Белоус. А Никита, сняв папаху и ероша слипшиеся на лбу потные волосы, говорил и говорил, не останавливаясь. Водка подходила уже к концу. Багор совсем отяжелел и лишь покачивал головой на речь Никиты, но Филипп чувствовала сильное желание выпить еще.
   - Дядюшка! - обратился он к Белоусу: - на вот три алтына, поди, ишшо водки принеси.
   - А! вот молодчик! - с всегдашней своей живостью воскликнул Никита и, вскочив, почти бегом побежал с бочонком в хату.
   Солнце уже село. Румяная заря горела на западе. Неподвижные, словно замершие верхушки верб и тополей, росших на левадах, алели и отчетливо выделялись на голубом фоне неба. Воздух был прозрачен, чист и звонок.
   - Ты бы, Яхимушка, песню што ль возгаркнул! - сказал, Никита, принесши бочонок и садясь на прежнее место.
   - И то! - подхватил Филипп, чему-то радуясь и широко улыбаясь.
   - В наших руках, - отвечал Багор, подымая отяжелевшую голову и прибодрясь. Он уселся половчей на траве и, кашлянув, запел: "Ой кручи-и-нушка ты моя, кручинушка великая-а-я, Никому ты, моя кручи-и-нушка, неизвестна".
   Никита стал ему подголашивать тонким, дребезжащим подголоском, а Филипп брал густой октавой и помахивал рукой, как дирижер. Оба помощника - и Никита, и Филипп, пели плохо и лишь мешали своему товарищу; у Филиппа голос был глухой и сиплый. Зато Багор заливался соловьем: богатейший - сильный, гибкий и высокий, голос его разливался тоскующими переливами и хватал за сердце:
   Известна ты, моя кручинушка, ретивому сердцу,
   Покрыта ты, моя кручинушка, белой грудью,
   Запечатана ты, моя кручинушка, крепкой думой.
   Запой-ка, запой, мое сердечушко, мое ретивое,
   Заслышь-ка, моя лебедушка, заслышь, мой голосочек,
   Уж выдь, моя раздушечка, на красный крылечек,
   Погляди-ка, моя сударушка, ты в чистое поле:
   Не белы-то снеги в чистом поле забелелися,
   А забелелися дружка милого белые палаты,
   Во палатах раскинуты шатры шелковые,
   Во шатрах-то стоят три столика дубовые,
   На столах-то пораскинуты скатерти браны,
   За столами-то сидят три молодца бравы...
   - Дай бойца!... Кто один на один - выходи!... - послышался крик у ворот.
   Багор остановился и оглянулся. Невысокий, широкоплечий молодой казачок, с маленькой белокурой бородкой, стоял в одной рубахе с засученными рукавами и вызывающе поглядывал на группы пивших казаков.
   - Эх, хотелось бы мне этого Андреяшку снять! - сказал Багор, сжав кулак.
   - А кто мешает?... Валяй!... - живо посоветовал Филипп.
   - Да, валяй!... У него, брат, заручка есть... Уж он зря не выйдет, там подмога где-нибудь сидит...
   - А ловок, шельмец, этот Капыш - страсть! Сразу обобьет крылья... - сказал Никита.
   - Кто?! - вдруг, воспылав отвагой, воскликнул Филипп. - Андреяшка?! Да я его с одного маху пополам перешибу!...
   - Обгоришь!...
   - Я?!
   - Ушибет!... уж дюже живой парнишка!...
   Филипп молча встал, надел кафтан в оба рукава, засучил их и вышел к Андреяшке.
   - Давай! - кратко, но внушительно сказал он, сжав свои огромные кулаки.
   - По бокам ай по мордам? - спросил Капыш.
   - По чем попало!...
   Андреяшка стоял в нерешительности.
   - Да нет! - сказал он, наконец: - тебя не пробьешь - ишь какой бугай... Выходи, коль хочешь, вот на нас с Тишкой бороться...
   Андреяшка оглянулся на большого, сухощавого и сутуловатого казака, стоявшего сзади, подпершись в бока руками.
   - Давай!...- отвечал не робея Филипп. - За пояса ай за ломок?
   - Давай на ломок!
   Андреяшка сейчас же схватил Филиппа руками от левого плеча и под правую мышцу, а Тишка ухватился поперек, у поясницы. Филипп попробовал было стряхнуть их разом с своих плеч, но после нескольких усилий почувствовал, что не тут-то было. Выпитая водка много ослабила у него не только ноги, но и руки. А Капыш, между тем, давил ему кулаками хребет, Тишка, как в тисках, сжал бока, Филипп уже теперь стал в оборонительное положение, стараясь не сразу поддаться им, но знал, что рано или поздно если не оба борца, то наверное один будет сидеть на нем. Он уперся ногами как можно крепче и как будто прирос к одному месту.
   - А подножку зачем?... уговор был - на ломок!... - говорил лишь он, чувствуя, что коварный Андреяшка стал подбивать его под ногу.
   - Ну, ну, ребята, дружней!... вот суды его - тут помягче!.. дружней, дружней, ребята!... Ну, разом! - раздавались кругом голоса зрителей.
   - Тишка! ежели за ноги хватать будешь, зубы повыбью!... - крикнул Филипп и почувствовал, что его, при помощи чьей-то новой силы, стали подавать к воротам.
   - Ну-ка, разом, ребята, разом!... Вот тут его положите!... Филипп выбивался из сил, стараясь не поддаться, сбил на колени Тишку, но наконец Андреяшка успел-таки подбить его под ногу, и Филипп упал и почувствовал, что попал плечом в какую-то мягкую, полужидкую массу. Он глянул и закипел от негодования на коварство своих противоборцев: рукав его кафтана был испачкан и обделан в самом лучшем виде. Филипп вскочил ругаясь и кинулся за Андреяшкой и Тишкой. Андреяшка успел увернуться за ворота, но Тишка не увернулся, и здоровый кулак Филиппа попал ему в спину между предплечьями. Тишка растянулся в воротах, подняв облако пыли. Дружный хохот загремел кругом. - Буде! Брось! - останавливал Никита своего разгневанного собеседника и тянул его за рукав.
   - Ну, черт куцый! - погрозил кулаком Филипп Капышу, который убегал к майдану: попадешь ты мне под палец!... Я тебе припо-о-мню!...
   - Пойдем! брось! - продолжал уговаривать Никита.
   - Ведь какой, подлец, хитрый, - тяжело дыша и отряхая пыль, говорил Филипп. - Я думаю: чего это они прут меня к воротам?... Ан они вон чего вздумали... Новый кафтан!...
   И Филипп с сокрушением сердечным поглядел на плечо и на потерпевшее место.
   - Вот какая ведь ехидная скотина!...
   - Да ничего! наплюй на все!... Ты не трогай только зараз его, рукав-то; нехай подсохнет, тогда сам обомнется!... Ведь это - не сало, это отомнется! - утешал Никита, таща за рукав своего друга к прежнему месту, где осталась водка и сидел уже Багор. Но Филипп долго еще не мог успокоиться и все ругался.
   - Да брось, говорю! - убеждал Белоус: - экое сердце у тебя горячее, право! Помогай вот Яхиму!...
   Багор пел:
    
   Как плывут там, выплывают два снарядные стружка,
   Они копьями - знамены будто лесом поросли...
   На стружках сидят гребцы, удалые молодцы,
   Удалые молодцы, все донские казаки...
    
III.

    
   Поздно уже ночью воротился Филипп домой. Панкратьевна, отворив дверь на его стук, так и ахнула.
   - Ах, кобелев ты сын! кобелев ты сын! - с плачущей и негодующей нотой в голосе начала она: - и в кого ты уродился, шалава ты этакая? А!...
   - Мамушка! - глубоко-виноватым голосом проговорил Филипп и стал на колени, опустив голову с видом кающегося грешника.
   - В людях дети, как дети, а ты, висляй ты этакий, лишь на страмоту гож!.. Ах, горой тебя положи!...
   Панкратьевна в негодовании не могла уже больше говорить и запустила обе руки в лохматые кудри Филиппа, в те самые кудри, которые так старательно несколько раньше намазывала коровьим маслом и причесывала. Филипп покорно мотал головой из стороны в сторону, пока мамушка, наконец, уставши, не освободила своих рук из его волнистой гривы.
   - Мамушка! - сказал он тогда голосом, в котором звучала глубокая обида: - мамушка!... земли я напахал!...
   - Да я разве за это, дурак ты этакой, браню-то тебя?...
   - Напахал я земли, мамушка? - настойчиво продолжал Филипп.
   - Ну, напахал! за то - молодец, а так-то зачем же страмитъся-то?... Ты глянь-ка, как ты одежу-то изгадил!...
   - Пшенички посеял я, мамушка? - продолжал, не слушая и торопясь высказаться, Филипп: - овсеца посеял? бахчу спахал? рыбки наловил? дичинки набил?...
   Тут он остановился и с расстановкой заключил свою речь:
   - А теперь я выпил - вот и все!...
   И, сердито бросив кафтан на пол, он ушел из избы с видом незаслуженно оскорбленного человека. Панкратьевна вздохнула и проговорила:
   - То-то неразумен-то!...
   Потом достала из печи и поставила на стол блинцы, лапшевник и засушившуюся уже курицу.
   - Поди, повечеряй! - отворив дверь, крикнула она Филиппу, который возился под сараем у арбы и что-то ворчал. Голос Панкратьевны был все еще строг, но примирительная нотка звучала уже в нем и не ускользнула от слуха оскорбленного чада.
   Филипп через несколько минут вошел, сел за стол и молча начал есть.
   - Ведь я, глупой ты парень, разве хочу, чтобы ты так какой-нибудь был?... Ведь любя наказую!...
   Филипп засопел носом и заморгал глазами.
   - Кабы мне тебя не жалко было, дурья ты голова (Панкратьевна тоже заморгала глазами и уже готова была всплакнуть), кабы не жаль-то было, разве бы я стала?...
   Филипп был тронут и почувствовал всю глубину своей вины и всю бездну своего падения.
   - Прости, Христа ради, мамушка! не огневайся! мой грех! - виноватым голосом заговорил он, перестав есть и поднося ладони к глазам.
   - Ну-ну, ешь, ешь, мой сердешный, ешь! - поспешила уговорить его Панкратьевна, и Филипп опять принялся есть, с треском раздирая руками курицу.
   - А я, мамушка, завтра с гулебщиками пойду ясырь добывать! - сказал он после значительной паузы, с трудом прожевывая высохшее куриное мясо.
   - И-и, вот уж зря-то, так зря!...
   - Нет, мамушка, как хошь - поеду! Сказал - слова своего не переменю...
   - Ну, зачем табе? недостача што ль у нас в чем? Все у нас есть, слава Богу...
   - Это - так, мамушка! а все-таки поеду!... Казаки едут, и я поеду... Тобе китайки на халат привезу, на моленье нарядная будешь ходить... А себе женку добуду, татарку!...
   - Ой, ну, тебя! на болячку! Чего ведь болтает-то!
   А Филипп так и зашипел довольным смехом, забыв и оскорбление, и все невзгоды. Он, действительно, мечтал захватить и увезти какую-нибудь черноокую черкешенку, как увозили другие казаки очень часто в то время; увезти и жениться на ней, и жить да поживать с хозяйкой... Вот бы доброта-то была! Пусть тогда досада берет станичных девок на черкешенку, а он будет ее беречь и любить вместе с мамушкой.
   - Вправду, мамушка, вправду,- заливаясь сиплым и счастливым смехом, повторял Филипп.
   - Буде тобе, бесстыдник! лоб-то перекрести, да ступай спать!..
   - А ведь из них, из татарок-то, есть ух какие красовитые!... их-хи-хи-хи-хи!...
    
   На другой день рано утром Филипп, суровый и мрачный с похмелья, седлал своего коня. Голова у него страшно болела. Красивая буланая лошадь, с сухой горбатой головой, на которой отчетливо выделялись все жилки, с тонкими, невысокими ногами, широкой грудью и широким задом, не стояла на месте, недовольно прижимала острые, небольшие ушки и нагибала голову, стараясь достать и укусить своего хозяина.
   - Стой, ч-чорт! ухмыляйся ишшо!... Я так ухмыльнусь!... - кричал на нее Филипп хриплым голосом.
   Панкратьевна готовила сухариков и бурсачиков и наполняла ими переметные сумы. Она еще раз попробовала было убедить своего Филюшку не ездить.
   - Останься, родимый мой!... Вот как у меня сердце болит... Сон ноне нехороший видала: как будто зуб выпал...
   - Ну, стало быть, и выпадет скоро, - заметил сердито Филипп и продолжал собираться. Панкратьевна поняла, что уговоры ее напрасны, и упрямый Филюшка не переменит своего решения.
   Солнце только что поднималось из-за верб, когда подъехали к воротам Никита Белоус и Ефим Багор.
   - Готов? - крикнул звонко Никита.
   - Зараз...
   Филипп приторочил к седлу переметные сумки с сухарями и бурсаками и старый, порыжевший зипун. Панкратьевна вышла, неся в руки небольшую сумочку.
   - На-на, вот, сынушка, - сказала она, подавая сумочку.
   - Чаво это?
   - Вишенки сушеной...
   - Э-это!... охота тебе, мамушка! как будто на год отъезжаю... Лишнее все... ворочусь - тогда доем...
   Панкратьевна с грустью слушала суровый и твердый голос сына и лишь слабо попыталась возразить:
   - А то бы взял...
   - Нет, мамушка, некуда! оставь! Пойдем, помолимся на дорогу.
   - Зда-а-рово, Панкратьевна! - крикнул Никита из-за ворот, привстав на стременах.
   - Слава Богу, Микитушка!
   - Жива?
   - Покель Бог грехам терпит, попрядываю, - печально отвечала Панкратьевна я пошла вслед за сыном в курень.
   Филипп подпоясал кинжал, надел шашку и ружье и присел на минутку. Потом встал и начал молиться, кланяясь в землю и читая про себя: "Господи помилуй", внутренне же прося удачи в своем деле.
   - Ну, прости, мамушка! - сосчитав сорок раз "Господи, помилуй", сказал Филипп.
   - Господь простит, мой кормилец! - со слезами на глазах сказала Панкратьевна: - молись Пресвятой Богородице, сынушка, да береги себя... Ты у меня один всего и есть на белом свете...
   - Не плачь! Ведь не в первой еду!..
   Филипп заторопился и, выйдя на двор, ловко вскочил на лошадь.
   - Прости, Панкратьевна! - крикнул Белоус. - Филипп не сказал ничего, лишь оглянулся и снял папаху. Панкратьевна долго стояла у ворот и глядела им вслед, пока они не скрылись, потом вздохнула, утерла занавеской заплаканные глаза и пошла хлопотать по хозяйству.
    
IV.

    
   Казаки выехали за станицу, поднялись на горку, тянувшуюся в версте от станицы, и оглянулись назад. Маленькие курени белые и желтые, крытые камышом и корой, торчали из-за густозеленой каймы левадов. Из глиняных, саманных труб кое-где вился дымок, медленно поднимался вверх и расплывался в воздухе. За станицей пестрели телята, лошади и коровы.
   Филипп отыскал глазами свой курень и вздохнул. Ему не в первый раз приходилось покидать станицу для набегов, а всегда как-то больно сжималось сердце, когда шаг за шагом эти маленькие избушки скрывались и прятались за вербами. И не очень большое как будто дело, думалось ему, напасть врасплох на аул и захватить ясырь, а голову сложить можно всякую минуту: или черкесы соберутся толпой, догонят и изрубят в куски, или на калмыцкий улус наткнешься и не уйдешь от пули... И вставала перед ним трогательная картина: лежит он в темном лесу, в Кочкуренском, как поется в песне, лежит, умирает и просит он своих товарищей отнести поклон тихому Дону и родимой матушке: "пусть она не тужит, пусть не плачет обо мне; на то, знать, она родила меня, чтобы помереть в чужой стороне; расскажите ей, моей родимой, как кончалась моя жизнь"... И останется он лежать буйной головой в ракитовом кусте, резвыми ногами в ковыль-траве; сквозь тело белое трава прорастет, прорастет трава и цветы расцветут. И на заре утренней и вечерней заре будут слышать эти цветы, как издалека несется к ним тонкий плач и полные жгучей скорби и томительной кручины причитания его мамушки, и заплачут они чистыми, серебристыми росинками вместо слез...
   Вот казаки спустились в балку, и станица совсем закрылась от них. Одна степь широкая и зеленая, как море, раскинулась кругом. Утреннее солнце ярко блестело на молодой зелени. Травы пестрели и переливались различными тонами. Далеко, на самом горизонте, они синели, как седые курганы, задумчиво поднимавшиеся там в тонком голубом тумане. Ближе они становились темно-зелеными, а еще ближе светлели и пестрели самыми разнообразными цветами. Цепкая и тягучая повитель с бледно-розовыми цветочками переплела желто-зеленый, только что начинающий белеть, ковыль; темнолиловая, высокая, с густым запахом богородицкая травка поднимала свою махровую головку из лохматого овсюка; зеленый красавец пырей с пушистой головкой и молодой чернобыль перемешались с желтым дроком, румяной червоницей и крепким, приземистым белоголовом. Звенели жаворонки, свистели перепела, красивый пестрый стрепеток с дребезжащим свистом, чиркая, поднимался от дороги и вился, летая кругом. Кобчик, трепеща крыльями, повисал в воздухе и потом, схватив кузнечика или ящерицу, с веселым пронзительным писком улетал в соседнюю балку. Коршун или белый лунь важно и степенно плавал в высоте и иногда застывал в одной точке.
   - Эх, травы ноне Бог послал!.. - сказал Никита, прищуриваясь и поглядывая кругом.
   - Д-да!.. сенов казаки наберут!... - ответил Багор.
   Филипп молчал, чувствуя себя необыкновенно хорошо. Чистый, живительный степной воздух, благоухающий острым и тонким запахом поля, широкий, неоглядный простор, веселый день, яркая зелень, цветы - все это он чувствовал, видел, слышал, все вливалось ему в грудь какою-то живительной струей и захватывало дух сладкой и вместе томительной болью. Не в первый раз он видел эту степь, и всегда она захватывала и покоряла его себе; всегда он не мог налюбоваться на нее, и хотелось ему и смеяться, и плакать, и петь - петь вольную и захватывающую, чарующую, как степь, песню.
   - Тут вот, на этой степи, мы с Тимошей Балахоном сайгаков сколько побили, страсть!.. - говорил Никита Белоус.
   - Во-он там, у энтого кургашка бывало заляжем, уж я знаю, что они в балку на водопой ходят этой тропкой, заляжем и ждем... Раз так-то легли, а у Балахона живот болел... И потехи, братцы мои!..
   - Нам тоже довелось с родителем поджиться тут, - сказал Багор: - место славное...
   - Э-э! это што за славное!.. вот я места знаю по Чиру, ну, места-а! Ездил я там в прошедших годах...
   Белоус напал на свой конек и заговорил без умолку. Казаки ехали шагом, изредка лишь пускали мелкой рысцой, Филипп все молчал, глядел в степь, слушал Белоуса и плохо его слышал: больше занимало его, как буланый конь его часто перебирал своими острыми ушками, как он кивал беспрестанно головой и махал хвостом, отгоняя мух, изредка нагибался, хватал траву и потом долго жевал ее.
   В полдень остановились в одной балке, попоили в родниках лошадей и пустили их покормиться и отдохнуть. Вместо обеда, погрызли сухарей и легли спать. Когда жара немного спала, оседлали лошадей и опять тронулись в путь. И опять Белоус без умолку рассказывал разные занимательные истории, а когда умолкал, то Багор в полголоса начинал напевать тягучую, длинную песню о том, как "два братца, два, родимые в поле чистом соезжалися, родного роднею сознавалися". К вечеру жара совсем спала, и казаки поехали крупной рысью.
   Ночевали у какой-то степной речки, заросшей камышом и кугой, водяными лопухами, белыми и желтыми лилиями. Опять поели сухарей и бурсаков, напились из речки воды - вода была теплая и пахла илом, попутали треногами лошадей и легли спать, подложив под головы седла.
   Опять рассказывал о чем-то Никита Белоус. Багор изредка его перебивал и спрашивал о чем-то. Филипп слышал отрывки интересных историй, но еще более интересно и занимательно было для него то, что он видел и слышал кругом, - та вечная красота природы, которая жила в каждом лепестке, в каждом кузнечике и козявке.
   А небо с необъятным простором раскинулось надо всем и смотрело на землю своими частыми, прекрасными звездами. Филипп глядел в темно-синий сумрак и думал: о чем это небо беседует с землей? А оно непременно ведет разговор! Недаром так дрожат и приветливо моргают ясные звезды и что-то таинственное и непонятное, влекущее, смотрит из прозрачной глубины.
   - А говорят, ворожХц был? - услышал Филипп голос
   Багра, лежавшего рядом.
   - Степан-то Тимофевич?.. У! не то ворожец, прямо колдун! да какой колдун-то! Его ни пуля не брала, ни замок не держал... Я в энти года ишшо молод был, а родитель мой покойный (царство ему небесное!) гулял с ним... Погрешил-таки покойничек, пришлось рыбки половить и по морю, и по Волге... Припало погулять на вольном свете!.. Вон гуляли, так гуляли, не по нашему!..
   - Что и толковать!.. тогда попросторнее было...
   - Нет, брат, народ был настоящий, а ноне што?!.
   - И ноне бы погуляли, кабы царь Петро со своими немцами не давил...
   - Э-э! вы вот млады, зелены ишшо, зеленей молодой травочки, а я старик, я знаю... И не дюже давнее кубыть время, а инако было... Ноне што! вон какие утеснения казацству, а казацство молчит! Заставят и одежу немецкую надевать да бороды брить... А попробовал бы царь в те поры...
   - Все одно...
   - Нет, скусил бы зуб-то!..
   Светлый жучок пролетел пред самыми глазами Филиппа и едва не захватил своим крылышком его по носу. Филипп неуклюже махнул рукой, чтобы поймать его, но жучок был уже далеко. Где-то вдали прокричал несколько раз кулик стонущим, болезненно-скорбным криком; над речкой с шумом и глухим свистом пронеслась стая диких уток.
   - А грозный был, сказывают, человек? - опять услышал Филипп голос Багра.
   - Да, страшен-то, страшен, толковать не остается... А правду и волю любил...
   - Крови много пролил неповинной, старики рассказывают...
   - В этом грешен... А все иной раз так доводилось, что и сам, как малое дите, ревел... Как девку-то свою, персиянку, утопил, сколько время прослезовал...
   - А до девок-то, верно, охотник был?
   - Был грешок...
   Наступило молчание. Лошади фыркали где-то вблизи; в камышах что-то заплескалось и пискнуло.
   - Ужак лягушек ловит, ишь! - сказал уже сонным голосом Белоус.
   - А што, он, говорят, жив и теперя?.. - спросил опять Багор, которого сильно заинтересовала история Разина.
   - А как же! жив живехонек и по век не скончается...
   - Где же он проживает?
   - А в Туманных горах...
   Багор опять затих, задумавшись о чем-то. Белоус повернулся к нему спиной и скоро засвистел носом.
   - А далече эти горы? - спросил Багор, но в ответ услышал лишь тихий и ровный свист и сипение уснувшего Белоуса.
   Филипп тоже начал дремать. "О чем это у неба идет разговор с землей? куда манят звездочки и куда они так ровно и тихо плывут?" - все думал он, но не додумался ни до чего и заснул.
    
V.

    
   На восьмой день после выступления из своей Пятиизбянской станицы, они подъезжали уже к Кавказским горам. Солнце только что свернуло с полудня, когда они достигли какой-то речки, о которой раньше все толковал Белоус. Они остановились, расседлали лошадей и загнали их в камыш, связав предварительно всем трем поводья. Филипп остался караулить лошадей, а Белоус с Багром перебрели через речку и пошли к синевшему на полугоре, верстах в семи, лесу. Белоус говорил, что за этим лесом должен быть аул.
   - Уж я места знаю!.. Татары теперь в горах, ай у моря, на грабеж уехали, а в ауле старичишки одни да бабы... Добыч будет, не зевай, ребята!..
   Филипп долго ждал их и время от времени глядел кругом по степи и вдоль по речке. На горизонте видны были белые, как облака, и голубые вершины гор. Зарево дрожало и переливалось серебряными, прозрачными волнами. На речке, саженях в тридцати ниже, плавала пара лебедей. Они тревожно оглядывались на лошадей и на Филиппа, выгибали свои красивые шеи и подымали черные носы кверху, но не летели.
   - Эх, ловко хлопнуть бы, - думал Филипп и брал прицел в лебедей из своей турки, но не стрелял, жалея заряд и лебедей и боясь выстрелом привлечь чье-нибудь нежелательное внимание.
   Часа через три вернулись Белоус и Багор.
   - Ну, Филюшка, добыча будет!.. В ауле, кроме баб да ребятишек, никого нет, да мы их трогать не станем: какая из них корысть?.. А там вон, за горкой, табун есть конский, вот подживемся... При нем один лишь старичишка... Вот дождемся ночи да и с Господом!..
   Казаки легли и стали дожидаться вечера. Филипп из любопытства сходил к тому месту, откуда был виден аул и табун.
   Серые, разбросанные в беспорядке сакли виднелись на берегу узенькой и светлой речки. Никого не было видно, кроме живописной группы ребятишек на песке и нескольких черных головок в воде. В полуверсте, выше по речке, пасся табун лошадей. Старик в белом, рваном бешмете внакидку, в синих шароварах и в лохматой шапке сидел на корточках под деревом и что-то варил. Синий дымок вился и медленно таял в воздухе. Лошади стояли, сбившись в одну кучу в стойле, по колени и по брюхо в воде. Несколько молодых кобылок, отбившись от табуна, щипали траву у перелеска.
   - Наши будут, - сказал про себя Филипп и вернулся к товарищам.
   На совете было решено Белоусу и Багру заехать от аула и пугнуть лошадей в "Астраканскую" сторону, а Филипп должен стать от леса и, если табун кинется в его сторону, то отпугнуть его и направить, куда следует. Наступил вечер. Когда сумерки достаточно сгустились и легкий, влажный туман поднялся над речкой, казаки оседлали лошадей и поехали к лесу. Филипп остался на том месте, откуда смотрел на табун и на аул. Теперь уже не было видно ничего. Из туманного сумрака слышно было изредка только звонкое ржание лошадей да в ауле лаяли собаки.
   Филипп ждал, что вот-вот гикнут его товарищи или раздастся выстрел. Сердце его билось от волнения, лицо горело, и он с замиранием всматривался в густые сумерки летней ночи, тревожно и внимательно вслушивался в каждый шорох и звук.
   - Мочи нет, чего они так долго? - думал он, изнывая в ожидании.
   Но вот где-то в темноте раздался пронзительный свист, а потом гиканье будто целого десятка могучих глоток... Дружный, раскатистый топот множества лошадиных ног загремел и разбудил всю окрестность. Топот приближался к Филиппу. Тогда он, сложив ладони в трубку и приложив к губам, завыл, как стая голодных волков. Протяжный, тоскующий, голодный вой так и хватал за сердце.
   Лошади шарахнулись назад, и вслед за ними поскакал Филипп, не прекращая своей музыки и даже разнообразя ее дрожанием. Переливающиеся и тоскливые рулады разносились в ночном воздухе и замирали где-то вдали.
   В ауле поднялся тревожный крик и гам, выскочили собаки с яростным лаем, но табун и казаки были уже далеко. Топот рос, ширился и оглашал всю степь. Несколько косяков отбилось в сторону, но главная часть бешено неслась в Астраханскую сторону. Казаки наши направили табун к Астрахани, потому что она была ближайшим к Куме торговым пунктом, где всякого рода добычу можно было немедленно сбыть с рук; там же можно было накупить и всевозможных предметов щегольства: разных восточных товаров и нарядов, персидских шалей, дорогого оружие, седел с набором - всего, чем можно бы было потом щегольнуть и хвастнуть в станице.
   На третий день к вечеру казаки были уже в Астрахани, а на утро черкесский табун принадлежал уже персиянину-барышнику: казаки продали лошадей, не торгуясь, по 6 рублей за голову и разделили между собой по 94 рубля. Филипп сейчас же купил себе малинового цвета черкеску, киндячные желтые шаровары, тонкую белую рубаху с золотым галуном и полушелковый голубой кушак, а мамушке желтозеленый шелковый халат "ходить на моленье".
   Два дня покутили, больше все под счет Никиты Белоуса (Филипп благоразумно приберегал денежки). На третий день Белоус и Филипп собрались ехать домой. Багор "отломился", запил и загулял напропалую, и они никак не могли уговорить его ехать домой.
   - Эх, жаль мальчишку, все пропьет! - тужил вслух Никита, когда они с Филиппом уже выехали в степь.
   - Уж дюже отважный парень, - сказал назидательно Филипп.
   - У-у, бедовый!.. А славный казачек, просто картинка... что голос, что волос... Жаль, деньги все пропьет, дома бы годились...
   - А зря все пропустит, - продолжал в том же тоне Филипп, - уж, по моему, погулять, так погулять в станице, по крайности люди поглядят, а то с бурлаками - велика корысть!.. лошадь уведут...
   Белоус недовольно кряхтел, но потом достал из-за седла флягу с вином, выпил и повеселел.
   - На-на, потяни, - предложил он своему спутнику. Филипп с готовностью, но не теряя достоинства, приложился к фляге и почувствовал, что степь стала глядеть веселей... На другой день, к вечеру уже, они переехали Ергени и почувствовали себя почти дома. Белоус заиграл песню, Филипп октавой стал подтягивать ему; ехали они шагом.
   Но оглянулся случайно Филипп назад и вскрикнул:
   - Дядюшка, уходи!.. Калмыки!..
   Белоус поглядел назад: около десятка пик мелькали из травы версты с полторы позади.
   - Дрянь дело! Ну-ка, Филипушка, тронем!.. Они ударили плетьми лошадей и понеслись.
   - Тут зараз вот за этим кургашком, верстах в трех, перелесок есть - я место знаю... - кричал на скаку Никита.. - Кабы нам добраться туда, не взяли бы нас дьявольские калмыки... Ну-ка, ну-ка, Филипушка, нажарь!
   Филипп читал про себя "Живый в помощи Вышняго" и еще два раза огрел плетью буланого, который не поспевал за Белоусовым киргизским иноходцем.
   - Эх, чижало у тебя накладено... бросил бы!.. - оглядываясь, кричал Белоус.
   Покупки Филиппа, притороченные к седлу, действительно порядочно затрудняли лошадь, но Филиппу было жалко бросить их, как советовал Белоус. Он долго колебался, послушать старика, или нет, и не послушал, а вместо того с обеих сторон отвесил буланому по удару нагайкой и поравнялся с Белоусом.
   - Там в бараке тропочка есть одна: ежели нападем на нее, не найдут нас в тернах калмыки!.. - кричал между тем Белоус, пригибаясь к луке.
   Перелесок уже был виден. Еще минута - они будут там. Калмыки только что еще показались на кургане - лошади были у них не особенно резвые, и при том, как заметно, не свежие.
   - Катай, катай, Филипушка, авось Господь унесет от нехристей!..
   - "На аспида и василиска наступиши и допереши льва и змие", - шептал в третий раз уже Филипушка и время от времени награждал буланого плетью.
   Вот и перелесок. Белоус пригнулся еще больше к луке, взял влево, гикнул и опередил Филиппа. Серый иноходец, как птица, перелетал через обгорелые пни осокорей, торчавшие при спуске в барак. Буланый не отставал, но вдруг у самой опушки зацепился за острый выступ огромного пня и грянулся грудью на землю. Филипп полетел через его голову и почувствовал оглушительный удар в самом темени и в правой стороне груди.
   - Эх! - успел только крикнуть Белоус и скрылся в чаще терника.
   Филипп вскочил на ноги и прежде всего увидел, что буланый прыгает на трех ногах, держа бессильно отвисшую правую переднюю.
   - Сломал! - в отчаянии хотел крикнуть Филипп, но лишь простонал. В голове у него зашумело, невыносимая боль сдавила темя и отозвалась в правом плече. Он сделал к буланому два шага, но почувствовал, что силы оставляют его. Теплая струя крови хлынула у него изо рта; в глазах заходили желтые и зеленые круги, потом все перевернулось, потемнело и исчезло... Он упал...
   И боль, так невыносимо давившая в темя, вдруг отлегла. Ее сменил покой - приятный, легкий покой. Ничего не слышал Филипп, ничего не чувствовал, кроме этого глубокого, сладостного покоя и тишины; не слышал, как с гиком наскочили на него калмыки, не почувствовал, как один из них проколол его в живот пикой, как они ворочали его, снимали с него рубаху, шаровары и чирики; как они долго лопотали над ним на своем басурманском языке и, наконец, бросили его голого и уехали...
   Наступила ночь. Раскинувши руки, голый Филипп с одним лишь раскольничьим медным крестом на шее лежал и глядел одним глазом в высокое синее небо (другой глаз совершенно запух от ушиба при падении). Ясные звезды также красиво дрожали и моргали земле. Та же чудная музыка была кругом, но не слышал уже ее Филюшка.
   Прибежал степной волк, понюхал лежавшее тело и, сев на задние лапы, а переднюю одну подняв кверху, протяжно и тоскливо завыл, точь-в-точь так, как пять дней назад заливался Филипп. И далеко по степи понеслась печальная, голодная и страшная песня...

Подпись: А. Березинцев

Оригинал здесь -- http://www.fedor-krjukov.narod.ru/proza/gulebschiki.htm

Источник : http://az.lib.ru/k/krjukow_f_d/text_1892_gulebschiki.shtml    

"Исторический вестник". 1892. No 10. Октябрь.

Федор Крюков

    

Гулебщики

(Очерк из быта стародавнего казачества)

***

***

***

***

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

Яндекс.Метрика

---

***

 

Древние числа дарят слова
Знаки лесов на опушке…
Мир понимает седая глава,
Строчки, что создал нам Пушкин.

     Коля, Валя, и Ганс любили Природу, и ещё – они уважали Пушкина.
Коля, Валя, и Ганс, возраст имели солидный – пенсионный.
И дожили они до 6-го июня, когда у Пушкина, Александра Сергеевича, как известно – день рождения...

С Пушкиным, на берегу 

 Созерцатель 

Читать дальше »

 

***

***

---

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

***

***

***

***

---

О книге -

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Новости

Из свежих новостей

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Просмотров: 106 | Добавил: iwanserencky | Теги: из быта, проза, Федор Крюков, литература, Очерк, слово, Гулебщики, стародавнее казачество, текст, из интернета | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: