Главная » 2021 » Ноябрь » 5 » Святослав 015. Скляренко С.Д.
20:22
Святослав 015. Скляренко С.Д.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

За землянкой день и ночь шумела Рось. Особенно шумела она по ночам, когда не слышно было человеческого голоса, умолкали птицы, стихал ветер. Тогда Малуша выходила из землянки, шла к берегу, садилась на первый попавшийся камень и думала свою думу.

Днем Малуше думать было некогда. Село Будутин, в котором ей суждено теперь жить, было княжьим селом, и княжьи люди жили в нем.

Здесь проходила граница Полянской земли, за рекою начиналось поле, и поэтому реку, что протекала мимо Будутина и уходила дальше к Днепру, называли Русской рекою — Росью.

Вдоль Роси, кроме Будутина, было расположено еще много княжьих сел: Межиречье, Гута, Хмельна, а там, где Рось впадала в Днепр, на Княжьей горе, высился над широкой долиной город со стенами, рвами, валами — Родня.

Неспокойной была жизнь в этом городе и селах, расположенных на краю Полянской земли. Сразу же за Росью жили черные клобуки — племя, которое в давние времена пришло из-за Итиль-реки и тут осело. Люди этого племени — скуластые, слегка косоглазые, с плоскими носами — говорили совсем иначе, чем поляне, носили на головах высокие черные клобуки. Но характер у них был хороший, они жили в мире с полянами, и если с поля налетала какая-нибудь орда, сражались против нее.

Дальше за Росью тянулось поле, в нем появлялись одни за другими, как волны в море, различные орды; саранчою налетали они на полян, разрушали и грабили города и села на берегах Роси и Днепра, угоняли людей в неволю.

Поэтому в Будутине, княжьем селе, сидели дружинники, не раз сходившиеся на Роси и в поле за рекой с многочисленными ордами, двигавшимися вдоль границ Полянской земли. В остальное время, когда в поле было тихо, они копали рвы и насыпали валы вдоль берега Роси, обкладывали их камнями и присыпали землею, в кузницах ковали мечи и броню, готовили копья и стрелы.

Но эти люди не только оборонялись от врагов, они к тому же хотели есть. Надеяться на то, что их накормят князья, не приходилось. Наоборот, князья сами жаждали выгоды от своих городов и сел, от людей, живших там. Вот почему путник, ехавший по дороге из Киева за Рось, мог видеть, как в поле шагает за сохой пахарь, а на краю борозды лежит его меч и щит -то княжьи вой с женами и детьми своими тяжко трудились, зарабатывали хлеб насущный, чтобы отдать князю княжье, а себе взять свое. Вокруг Будутина было вспахано уже много земли, люди строили хижины, долбили челны, в которых ездили по Роси на рыбную ловлю, ходили на ловы, сами на себя ткали, выделывали хорошую посуду из глины. Кузнецы на Роси, а особенно из Родни, известны были по всей Роси — они владели искусством делать эмаль, чернь, создавали прекрасные вещи из золота и серебра.

В Будутине паслись также княжеские табуны. Под охраной пастухов, у которых в руках были бичи, а за спиной, на всякий случай, луки со стрелами, табуны эти с весны до осени бродили, утопая по брюхо в высокой траве лугов на берегах Роси.

Как и в других селах, в Будутине сидели воевода Радко, водивший дружину, и княжий посадник Тедь, который собирал для князя в Будутине и окрестных селах уроки, разговаривал от имени князя с черными клобуками, ставил княжьи знамена в поле и в лесах, именем князя творил суд.

К Радку и Тедю обратился Добрыня, когда привез с Туром в Будутин Малушу. У Добрыни был с собою княжий знак — золотая гривна. Имея ее, он мог говорить с воеводой и посадником именем княгини.

Радко и Тедь, разумеется, боялись воевод и бояр, которые очень часто наезжали в Будутин из Киева с золотыми гривнами, именем княгини забирали хлеб, скот, требовали, чтобы их ставили на покорм, давали им въездные и выездные…

Добрыня ничего у них не требовал, а просил дать ему с сестрою Малушею какую-нибудь хижину…

— Ты что же? Воеводой быть думаешь? — спросил Радко.

— Нет, воевода, — отвечал Добрыня, — гридень я княжий, им и останусь.

— Так, может, хочешь выпал получить? — полюбопытствовал Тедь.

— Нет, посадник… И выпала мне не нужно. Понадобится - и сам сумею выжечь. Мы должны жить здесь, пока не позовет княгиня.

Тут и распрощались Малуша и Добрыня с гриднем Туром. Он выдержал — и по дороге и в Будутине не сказал ничего, что выдавало бы его отчаяние и боль или же, не дай Бог, причинило боль Малуше. И теперь, когда Малуша и Добрыня вышли из землянки проводить его, он не обмолвился ни единым словом, был очень весел, возбужден, улыбался.Чудные дела творят княжьи мужи; воеводам и посадникам порою трудно и уразуметь, чего они хотят. Радко и Тедь посоветовались и отвели Добрыню с Малушей в землянку на берегу Роси, где жил раньше княжий пастух Пронь. Не так давно Проня смертельно ранили в лугах. В землянке осталась только жена его Желань. И так как Желань была уже стара и немощна, она с радостью согласилась принять к себе Добрыню и Малушу. Теперь жена пастуха была спокойна, что не умрет от голода и не замерзнет зимою…

— Видите, — говорил он, — доехали хорошо, очаг у вас есть, придут и честь и слава. Прощайте! А я быстро доеду до города Киева!

Но когда Тур оставил Будутин, он не поехал дорогой, ведущей в Киев, а свернул направо, к Днепру, прямо в поле. Так и брели его лошади, пока не стемнело. Тур сидел в санях, смотрел в темную даль, ничего не видел и не слышал.

Малуше в эту ночь приснился княжич Святослав. Он будто пришел в их новую землянку, тихо открыл дверь, остановился на пороге, так, что огонь очага осветил его всего, простер руки, а потом двинулся вперед, сел рядом с Малушей, как бывало прежде, положил одну руку ей на голову, а другой обнял ее… И еще она видела, как лицо княжича Святослава склоняется все ниже и ниже к ней, глаза приближаются к глазам, губы к губам…

Проснувшись внезапно среди ночи, Малуша сначала не поняла, что произошло, правда это или сон. Но вокруг была пустота, холод, сырые стены — и заплакала Малуша в холодной, землянке пастуха Проня.

Через несколько дней Добрыня снял и повесил в углу землянки на колышках шлем и меч, взял у Желани баранью шапку покойного Проня, попросил у нее еще и топор…

Горькая обида терзала сердце Добрыни: он не мог забыть, что был добрым гриднем у княгини, у Святослава был сотенным, мог стать тысяцким, воеводою. А княгиня Ольга выгнала его из Киева, вместе с сестрою отослала в Будутин.

Но Добрыня верил, что все это пройдет, не будет так, как хочет княгиня. Они с Малушей должны, обязаны жить, нужно только беречь ее…

И пошел Добрыня в лес над Росью, где не было еще княжьего знака, свалил сухую ель, обрубил на ней сучья, распилил на части, приволок к землянке, принялся долбить челн, чтобы весною продать его черным клобукам.

Да и помимо того много дела нашлось в маленьком хозяйстве покойного Проня: запасти дров, наловить рыбы в Роси, подстрелить зайца на покори… Три человека жили теперь в землянке Проня, Добрыня должен был заботиться обо всех…

2

Зимою Микуле и Висте пришлось очень трудно. Они недоедали, голодали. Спасали рыба, овощи, выросшие вокруг землянки, грибы, собранные Вистой в лесу. Ловить зверя тоже не удавалось — вепри и медведи прятались в чаще. Микула до того изголодался, что ел бельчатину.

Вся надежда была на то, что придет весна, зашумят реки и леса, выйдут из чащи звери, из голубых глубин неба, из теплых стран, вернутся птицы, выедет Микула с конем на клочок земли у Днепра, где не будет княжьего знамени, пройдет с сохою, посеет зерно, соберет урожай…

Но разве человек может знать, что будет с ним завтра, разве человеку известно, когда придет к нему радость, а когда печаль? Изможденный, костлявый, но бодрый и живой, шагал Микула рядом со своим конем в весенние дни к пашне. Когда конь останавливался, тяжело дыша, стоял, содрогаясь всем телом, Микула подходил к нему, помогал, приговаривал: «Гей, коник, гей!»

Так дошли они до пашни на берегу Днепра. Микула пустил коня в молодую зеленую траву, а сам пошел осмотреть пашню. Правда, конь почему-то не хотел есть траву и, пока Микула ходил, все стоял, вздрагивая, словно думал о чем-то…

Микула был доволен. Из-за Днепра уже поднималось солнце, все вокруг зеленело, пахло свежей землею, прелыми листьями, водой. Над Днепром носились, неистово крича, белые птицы, высоко вверху пели жаворонки. Микула даже постоял, задрав голову, чтобы увидеть, где они там поют, но, кроме бездонного, голубого слепящего неба, ничего не увидел.

Нужно было приниматься за работу, и Микула запряг в соху коня, произнес:

— Начнем, коник!

Конь двинулся. Сначала рывком, торопливо, словно он, как и Микула, понимал, что им нужно вспахать эту ниву, посеять. Микула вприпрыжку бежал за сохой. Сразу же откуда-то налетели черные грачи, они с криком кружились над пахарем и конем, падали на землю, острыми клювами разбивали комья земли…

Так было проложено несколько борозд. Микула разгорячился, ему хотелось резать и резать землю, вести борозду за бороздою. Он даже кричал на коня: «Гей-гей, быстрее! Отдыхать будем потом! Гей-гей!»

И вдруг произошло невероятное. Когда Микула прокладывал борозду у опушки, где корни выпирали из земли, конь его внезапно остановился, тяжело вздохнул и упал на теплую, свежую, пахучую землю.

Микула бросил соху и подбежал к коню. Тот лежал спокойно, не пытаясь даже подняться, только дышал тяжело, да глаза его, большие, очень темные, были выпучены, и из них катились слезы. Микула попробовал поднять коня, схватил его за шею, но конь сильным движением оттолкнул его. А потом у коня, должно быть, что-то оборвалось внутри, он вытянул ноги, ударился головою о землю да так и застыл — с большими, темными, широко открытыми глазами.

Тяжелые, серые, мокрые, похожие на громадных коней с длинными хвостами тучи поднимались из-за Днепра и неслись над кручами, селением, лесами. Земля была влажная, липкая, пахла тленом; в хлебном яме в землянке не было ни зернышка, возле землянки не было дров для очага…

Заболела Виста. У нее была горячка, несколько дней и ночей лежала она на деревянном помосте. Не узнавая Микулу, она тихо говорила что-то, порой кого-то звала, умоляла.

Все эти дни Микула провел подле нее, варил похлебку, а из меда, которого оставалось так мало, делал сыту, в долгие холодные ночи сидел у очага, время от времени подбрасывая в огонь сучья, и думал.

Думал он все об одном: что с ними сталось, что ему теперь делать, что будет дальше? Все это время перед ним возникало прошлое — оно было понятным и простым. Тогда они словно плыли в большой лодии по спокойной воде широкой реки, временами на их пути встречались пороги, ибо случалось ведь и обороняться, и самим ходить на рать. Но всегда, когда было трудно, они действовали сообща, преодолевали все преграды, и плыла их лодия дальше по спокойной, широкой реке.

Теперь Микуле казалось, что хотя впереди та же самая река, но она почему-то вся запружена порогами и камнями. И плывут они не в большой лодии, а каждый сам по себе — на утлой однодеревке… Есть, правда, более ровный безопасный путь между порогами, но по нему плывут Бразд, Сварг. А Микула и еще много таких, как он, пробиваются среди камней, калеча руки, ноги, сердца…

И тогда утром, как только Виста пришла в сознание, Микула решил идти к брату Бразду и, как у старшего, попросить у него помощи.

Всю свою жизнь Бразд не боялся никого, разве только орды из-за Днепра. Когда он ложился спать, то засыпал сразу, спокойно.

Теперь Бразда словно подменили. Он был встревожен, все время думал, что кто-то хочет его обмануть, чего-то недодать, что-то утаить. И он свирепо, со всей силой, какой располагал, — и сам, и с помощью княжьих дружинников дознавался, кто еще недодал князю, требовал, чтобы несли недостачу, наказывал, если людям нечего было дать.

А уж от этого пошло и другое. Бразд знал, что в Любече обиженных, обездоленных, наказанных много. Куда бы он ни шел, он чувствовал на себе их взгляды, до него доходили через других слова и угрозы этих людей.

Словам он не придавал значения. Он ничего у людей не брал — за пролитую кровь и службу его пожаловали землею, сделали посадником, ему поручено собирать уроки и чинить новые уставы, искать виновных и карать…

Но спать он не мог. Все время ему казалось, что кто-то ходит вокруг терема, кто-то крадется под стенами, кто-то ночью пробирается на его двор. И потому Бразд велел закупам выкопать ров и насыпать вал вокруг своего двора, завел нескольких псов, способных перегрызть горло человеку.

Эти— то псы и встретили Микулу, как только он ступил во двор своего брата. Едва не искусали, хорошо, что Бразд вышел из терема, отогнал псов.

— Здрав будь, Бразд, — сказал Микула, войдя в сени. — Мир дому твоему, здоровья скотине…

— Здрав будь и ты, Микула, — ответил на приветствие Бразд. — Что с тобою сталось? Ты побледнел, брат, похудел. Хворал, должно быть?

— Так, брат, — отозвался Микула, — я хворал, у меня долго болело здесь. — И он указал сперва на голову, потом на сердце.

— Ты много работаешь, брат, — усмехнулся Бразд. — Сам видел — новые нивы пашень, борта ищешь, на зверя ходишь, зверя ловишь… Много ли тебе надо? Ведь на старом нашем дворище остались только ты да жена…

Нечто похожее на стон вырвалось из груди Микулы.

— Ты говоришь правду, — шевельнул он сухими губами. -

Мне много не надо, нам нужно очень мало, но мы… у нас совсем ничего нет.

Лицо Бразда выразило удивление.

— Как это у тебя ничего нет? — сказал он. — Послушай, Ми-кула, ты говоришь неправду. Ведь и я и Сварг ушли с нашего старого дворища, а тебе оставили и землю, и клети, все добро в хижине, загоны для скота, ямы для хлеба.

— В ямах для хлеба пищат мыши, — горько усмехнулся Ми-кула.

— Так ты хочешь, чтобы я у тебя мышей из ям повыгонял? -сердито процедил Бразд.

— Нет, Бразд, — сказал Микула, — мои мыши пусть мне и остаются. Но, кроме мышей, у меня никакой скотины нет. Подох отцовский конь, а без коня нет и хлеба.

— Я в этом неповинен. — Бразд отвел глаза в сторону. — Мы были равны, когда уходили из отцовского дома. А потом каждый делал то, что умел.

— Вот я и не умею работать так, как другие, как ты, брат Бразд, — вырвалось у Микулы. — Верь мне, я не щадил рук, делал все, что мог, работал больше, чем мог… Но я не умею, не могу…

— Чем же я могу помочь тебе?

— Я пришел к тебе как к брату… Мы с тобой одного рода, одной крови… Помоги!

Бразд долго смотрел на свои руки, лежавшие на столе, потом перевел взгляд на лицо Микулы, у которого мелко тряслась нижняя губа.

— Что там кровь и твой род? — Бразд тяжело вздохнул. -Старого нашего рода уже нет, у каждого из нас теперь свой род. Ты говоришь — кровь, но и кровь у людей разная… Помочь же тебе я не знаю как. Может, хочешь, чтобы я тебя принял в свой дом?

— Нет, Бразд, — поспешно перебил его Микула, — я не хочу, не пойду в твой дом… Ты говоришь правду — старого нашего рода уже нет, у каждого из нас теперь свой род. Так помоги же мне спасти мой род. Дай мне купу.

Бразд долго смеялся.

— Что я слышу! — сказал он наконец. — Я, правда, даю купу людям. И не я даю — что я, княжий холоп, — я даю людям купу от князя. И закуп должен давать: князю — оброк, мне -урок. Если же он этого не сделает, я имею право, как посадник князя, бить его плетьми, аще же убежит, сделаю обельным холопом… А с тобою я что сделаю, если не отдашь оброка и урока?! Буду бить плетьми, сделаю холопом? Как-никак, а ты мне брат…

— Что ж, — глухо произнес Микула, — если будет нужно, бить будешь, сделаешь холопом…

Так Микула взял купу у своего брата.

3

Много людей собралось в этот день в Золотой палате, все скамьи из нее вынесли заранее; вдоль стен толпились лучшие мужи Руси — князья земель и городов, бояре и воеводы, тысяцкие, огнищане, княжьи тиуны.

Только в конце палаты, как всегда, стояли кресла: княгини Ольги — посередине, Святослава и Улеба — по бокам.

Вскоре из дверей вышла княгиня с сыновьями, несколько бояр и воевод. Княгиня Ольга вышла вперед, но не села, как это бывало обычно, в свое кресло, а остановилась и некоторое время стояла возле него.

Все собравшиеся знали, для чего их позвали и что им скажет княгиня. И все же она была очень взволнована и, начав говорить, сама не узнала своего голоса, часто останавливалась, чтобы перевести дыхание.

— Дружина моя, — начала княгиня, — бояре, воеводы, люди Руси! Из близких и далеких земель, со всех окраин днесь позвала я вас сюда, ибо нужда в том велика и важна… Ведомо вам, дружина моя, что вот уже много лет прошло, как не стало князя Игоря и как села я по вашему слову на Киевском столе. За эти годы я сделала, что смогла. А чего не сделала — не кляните, а поскорее выправляйте, ибо тяжкое сейчас время на Руси, мнози дела нужно сотворить. Вот почему собрала я вас, дружина моя! Дела много, а сама я стара и немощна стала, чую уже и конец свой, люди. Давайте же посоветуемся, кто теперь сядет на столе Киевском, кого наречем своим князем…

Тихо было в палате, молчала и княгиня Ольга.

— Тебя волим, княгиня… поможем! — послышалось несколько голосов.

— Нет, дружина моя, — ответила на это княгиня, — я сказала не всуе, мы должны назвать князя.

— Святослав! — раздалось тогда множество голосов одновременно. — Просим Святослава!

И уже все в палате закричали:

— Святослав! Святославу быть князем! Просим Святослава! Когда шум затих, княгиня Ольга произнесла:

— Думала и я, кому князем быть. Святослав будет вашим добрым князем. Иди, сын, садись на столе!

Святослав сел в кресло, на котором когда-то сидели Олег и Игорь, на котором только.вчера сидела его мать, княгиня Ольга.

И сразу в палате прозвучал голос:

— Сел еси на Киевском столе князь великий Святослав. Множество голосов подхватило:

— Славен князь Святослав! Славен!

Но вскоре голоса стихли. Два боярина и двое воевод взяли с пола и подняли заранее приготовленный кусок дерна, возложили его на голову князя.

Он почувствовал, как холодная земля коснулась его головы, от дерна отрывались и катились по шее и спине комочки земли.

— Где еси, князь? — спросили у Святослава.

Это была минута нерушимой клятвы, которую всегда в день вокняжения давали людям своим князья Руси. Святослав знал, что надлежало говорить и что говорили князья до него. Он ответил:

— Под родною землею есмь и под людьми моими.

— Будешь ли верно служить людям своим?

— Клянусь.

— А если отступишь?

— Пускай земля поглотит меня…

Тогда два боярина и двое воевод подняли кусок дерна и разбили его на голове князя Святослава. Земля и корни обсыпали его голову, грудь, руки. Так она засыплет его, если он забудет людей своих.

Но князь Святослав никогда не забудет этой клятвы. Вот подошло к нему несколько гридней. Острой бритвой сняли волосы с головы, оставив только одну прядь: пусть она напоминает людям, что отныне Святослав — великий князь. Вот подошла к Святославу мать, княгиня Ольга, она держала в руках скованный лучшими кузнецами из красной меди, позолоченный, осыпанный множеством драгоценных камней шлем.

Гридни подали ей меч, и она опоясала им Святослава. Один из старейших бояр подал Святославу лук и тул.

— Славен наш князь! — гремели голоса, выплескиваясь из дверей и окон.

Тогда князь Святослав вышел из Золотой палаты, за ним двинулись воеводы и бояре.

Перед крыльцом, куда ни глянь, по всей Горе, на городских стенах, на крышах домов, даже на ветвях деревьев — повсюду было полным-полно людей. От самого крыльца, по обе стороны дороги, что вела к Перуну, в своих боевых доспехах, со щитами и мечами, в несколько рядов стояли дружинники, а впереди них, во главе, — сотенные и десятники. Над ними серебром сверкали копья, под порывами ветра с Днепра развевались знамена земель Черниговской, Переяславской, Древлянской, Новгородской и еще многих, приславших сюда своих гонцов. За дружинниками стояли купцы, ремесленники, женщины и дети со всей Горы…

Князь Святослав вместе с матерью спускался с крыльца. За ними шли мужи лучшие, князья земель и городов, бояре, воеводы и тысяцкие, огнищане, тиуны, послы заморские, княжьи родичи, гридни. На шум и крики князь Святослав отвечал улыбкой, приветственно махал рукой. Так они и шли, среди кликов толпы, между рядами дружинников, к южной стене Горы — к Перунову требищу. Как только князь Святослав вышел на крыльцо, ударили бубны, пронзительно зазвучали трубы, засвистели свирели, дружинники ударили в щиты, люди закричали. С крыш, из голубятен, когда раздался весь этот неистовый шум, тучей взлетели в небо голуби и долго кружились над Горою.

Там уже горел огонь, несколько жрецов готовили жертву. Сам Перун был украшен: на его золотых глазах и серебряных усах, начищенных еще минувшей ночью, играли отсветы пламени, туловище было увито зеленью, у ног расстелены ковры, а на них стояли корчаги с вином, лежал испеченный ради этого случая огромный белый хлеб с княжьим знаменом, повсюду были разбросаны цветы.

Когда князь приблизился к Перуну, крики на Горе утихли. Все, кто шел с князем, остановились, сам он вышел вперед и встал перед жертвенником. Тут он положил на землю щит, меч, шлем. Жрец подал ему на серебряном блюде части жертвенных животных, которые он бросил в огонь, а когда жрец подал ему корчагу, плеснул из нее в пламя и вина.

Над огнищем поднялся дымок, на мгновение притухли языки пламени.

— Боги! — громко произнес князь Святослав. — Обратите взоры свои на нас, детей ваших. Мы пришли к вам сегодня с жертвою и просим — дайте нам, боги, тепло с неба, урожай от земли, мир городам нашим, победу над врагами. Дайте, боги!

Он смотрел блестящими глазами на огонь, потом посмотрел вверх и простер руки к деревянному изваянию Перуна. Весь его вид, глаза, движения говорили о том, что Святослав верит в то, что произносит. Верит, что Перун может дать Руси тепло, урожай, мир и победу.

А рядом с князем стояла его мать Ольга, и хотя она, как княгиня, должна была присутствовать здесь, но ее скорбные глаза, бледное лицо, сложенные на груди руки красноречиво говорили, что ее не трогает все происходящее на требище, душа ее протестует против этой жертвы, мысли ее витают где-то далеко.

— Перун принял жертву! — внезапно закричал жрец.

Огонь уже поглотил жертвенное мясо, пролитое вино усилило буйное горение дерева, и огонь перед Перуном загудел, разгорелся, в глазах и на усах бога заиграли красные отблески -казалось, что, стоя на горе, бог Перун торжествует, смеется. Князь Святослав взял свой меч и щит, надвинул шлем. Княгиня Ольга глубоко вздохнула, но никто этого не услышал.

Вынув мечи из ножен, высоко подняв их над головами, несколько десятков дружинников встали кольцом вокруг огня. Громко ударили бубны, на их шум отозвались трубы, запищали свирели, княжья дружина забряцала щитами.

Размахивая мечами, сходясь и расходясь, словно то был настоящий бой, дружинники ходили вокруг огня, исполняя священный танец своих далеких предков. Все чаще и чаще гремели бубны, все сильнее и сильнее гудели трубы, непрерывно свистели свирели, шумела вся Гора.

И долго, как велел обычай, ходили вой вокруг огня, изображая, как они встречают нежданного врага, как ожесточенно сражаются и побеждают его, как трудятся на своих нивах, как любят, веселятся.

И в то же время то тут, то там в многочисленной толпе звучали песни — одни из них были древние, как мир, другие складывались тут же:

Ой, славен, ясен красный наш князь, Киева-города князь Святослав!

— Пускай люди веселятся! — сказал князь Святослав старшине.

Из княжеских медуш уже выкатывали бочки меда, из клетей уже вынесли и расстелили на земле холсты, на них уже лежали хлеб, мясо и различные плоды — на Горе, в предградье, на Подоле начинался праздник. Святослав, сын Игорев, вокняжился на Киевском столе.

4

Еще раз пришла весна, прилетели гуси и журавли, принесли на своих крыльях солнце, Рось вскрылась, и уплыл на волнах лед, из земли стрелками потянулись травы, наступили жаркие дни, теплые ночи.

В одну из таких ночей Малуше стало очень тяжко, нестерпимо больно. Боль зарождалась под сердцем, сводила ноги, все тело содрогалось, хотело освободиться от боли, разродиться тем, что уже само стремилось к жизни…

Малуша лежала на траве в землянке. Желань не зажигала огня, но на дворе, высоко над Росью, висел месяц, все вокруг было залито его яркими зеленоватыми лучами. Свет месяца заглядывал через отдушину и в землянку, освещал груду травы, Малушу, Желань, склонившуюся над нею.

— Кричи… стони… двигайся, сильнее двигайся, Малка! - говорила Желань.

Лицо Малуши было искажено болью. Большими глазами она смотрела на месяц, с уст ее срывались тяжелые стоны.

— Малуша! Шевелись, шевелись, Малка!

Добрыня стоял в это время неподалеку от землянки на высокой круче и смотрел на Рось. Черные тени ложились от скал, черным-черна была вода между берегов, только середина реки светилась, сияла, словно там сверкала чешуей серебристая рыба.

Добрыня ждал. Он верил, что пройдет немного времени — и на небе загорится еще одна звезда, а на земле, рядом, в землянке, родится новая жизнь. Это было так просто и так обычно, что он над этим даже не задумывался. Так всегда было на свете, так должно быть и теперь.

Он думал о другом. Каждая звезда в небе имеет свой круг, будет иметь свой круг и та новая звезда, что родится в эту ночь. Но какая судьба ждет то дитя, которое рождается сейчас в землянке над Росью?

Добрыне это не было безразлично. Женщина, стонавшая и кричавшая в землянке, была его сестрою, в ней текла та же кровь, что и в Добрыне, — кровь Анта, деда Улеба, Воика… Их же кровь будет и в новорожденном ребенке, кровь Полянского рода…

Но будет в дитяти и другая кровь, и, когда Добрыня думал об этом, холодок и трепет пробегали по его телу.

В землянке раздался детский плач. Вздрогнул Добрыня, медленно снял с головы шлем, положил руку на рукоять меча.

Скрипнула дверь, из землянки вышла Желань.

— Это ты, Добрыня?

— Я, Желань.

Тогда она вымолвила одно слово:

— Сын…

И торопливо стала спускаться с ведром к реке.

А Добрыня вошел в землянку. Луч месяца проникал в угол и освещал голову и грудь Малуши. Она утомленными, глубоко запавшими глазами посмотрела на него, указала взглядом на свою грудь.

Там лежало дитя, ее сын, только что появившийся на свет. Он еще не знал и не видел этого света, но хотел войти в него, хотел жить и так громко кричал.

Добрыня шагнул вперед и положил на землю рядом с ложем свой шлем, снял с пояса и положил тут же меч.

Удивленными глазами смотрела на него Малуша.

— Кланяюсь тебе, княжич! — произнес Добрыня.

— Быть ему Владимиром, — сказала Малуша, — так велел отец…

— Здрав будь, Владимир! — еще раз поклонился Добрыня. -У тебя хорошее имя. Пусть боги помогут тебе владеть миром на Русской земле, уничтожать врагов. Дай Боже!

Малуша закрыла глаза. Добрыня вышел из землянки. Мимо него с полным ведром торопилась Желань.

Подняв голову, Добрыня смотрел на небо, что глубоким, бездонным шатром повисло над землею. Справа, над Росью, где плыл месяц, небо было светлое, там звезды были едва очерчены, тлел!… А на севере и востоке небо было темно-синее, глубокое, и в нем, как жемчужная россыпь, мерцали, переливались, играли всеми красками большие и малые звезды. Где же, думал Добрыня, среди этих звезд та, новая, что зажглась в сегодняшнюю ночь, где звезда Владимира, сына Святослава? Звезда эта уже горела, она должна была гореть. Но Добрыня был в землянке, когда она загоралась, и теперь он уже не мог ее найти в море звезд, игравших, как жемчужины, мерцавших и сиявших, как холодная серебряная пыльца в высоком бездонном кебе.

В ту же ночь, когда месяц покраснел и стал склоняться к лесу по другую сторону небосклона, а черная тень от скал покрыла плес реки, кручи, а потом и землянку, из Будутина выехал всадник.

В поле не видно было дороги, в долинах клубились туманы, они ползли, затягивали все вокруг. Но всадник крепко сидел в седле, он хорошо знал дорогу в поле, изо всех сил гнал коня, и эхо от топота копыт, как это бывает перед рассветом, разносилось далеко вокруг.

Это мчался в Киев Добрыня, он хотел поскорее привезти к княжескому столу весть о том, что в Будутине над Росью родился сын рабыни Малуши Владимир, сын Святослава.

5

И судьба еще раз улыбнулась Малуше…

Счастье матери! Уже в первую ночь, когда у груди лежало родное дитя, жадно сосало материнское молоко, впивая ее силы, Малуша испытала невыразимую радость, она была по-настоящему счастлива.

Все прошлое, каким бы тяжелым и страшным оно ни было до недавних пор, отступило от нее, как буря на Днепре. Теплое, нежное тело сына лежало у ее тугой, наполненной молоком груди, она проводила рукою по этому тельцу — головке, спине, ножкам, — и это словно успокаивало, утешало ее.

Она лежала на ложе в углу землянки, покрытом травою, под нею был обыкновенный холст, твердый изголовник в головах, на полу рядом стояло ведро с водою из Роси, кружка, миска с похлебкой. Низко нависал сплетенный из лозы и присыпанный землею потолок, с которого то и доле сыпались комочки земли. В землянке не было огня, только через оконце сюда врывался зеленоватый луч месяца. А ей казалось, что у нее лучшее в мире ложе, что у нее есть все, чего только может пожелать человек, есть и самое главное, самое большое — счастье.

И так было не только в эту ночь. Утро показалось ей еще более прекрасным, чем ночь, ибо тогда она впервые увидела глаза своего сына и заглядывала в них, как в душу свою и любовь. День пробежал, как миг: в землянку приходили -так велел обычай — простые жители Будутина, и все они несли свои дары. Вечер еще раз порадовал ее, потому что теперь сын уже хотел спать, а там и сама Малуша ощутила тяжкую усталость, заснула, да так и спала всю ночь, обняв рукою сына.

А через день-другой Малуша начала работать, потому что теперь Желань не могла сама управиться по хозяйству: теперь у них в землянке был целый род — бабка, мать, сын…

Но работа не утомляла Малушу, и никогда она не работала с такой радостью и наслаждением, как теперь. Она следила за сыном, кормила его, бегала на речку, возилась в огороде, помогала Желани — да разве перечислишь все, что делала и что еще хотела сделать Малуша! Мир расцветал вокруг нее, за весною наступило лето, за летом — осень, но вокруг было все так же много солнца, тепла, радости, счастья.

И даже зимою, когда лед сковал Рось, а за стеною землянки гудела вьюга и трещал Мороз, им в землянке было уютно, тепло. Бабка Желань крутила себе да крутила пряслице, Малуша сидела у очага перед люлькой, слегка покачивала ее, вспоминала песню, которую пели в Любече матери над своими детьми, которую она слышала и в своей родной землянке.

Качаю я люльку, качаю, качаю. Малое дитятко, забота большая, — начинала Малуша и прислушивалась к своим словам, потому что это было сказано будто про нее:

Ой, сын мой родимый, милый мой сыночек, Не сплю я с тобою сколько уж ночек. Тебя бы, сыночек, качала, качала. Только я бы радость от тебя видала…

О, какие это были хорошие, радостные слова!

6

Вечером во дворе остановилось несколько всадников. Малушу это не удивило — княжьи дружинники часто ездили за Рось и всегда останавливались у их землянки, прежде чем переправиться через реку. Заслышав издали конский топот, она сама выходила им навстречу — подаст воды напиться, перекинется словом, а там спросит и про Киев, про княгиню Ольгу и Святослава.

На этот раз она не успела выйти воям навстречу, потому что стирала на Роси. И пока добежала, княжьи дружинники — их было четверо — уже спешились, привязали коней к дубкам, пошли, остановились у землянки. Не то разминались, не то ждали ее.

Малуша замедлила шаг, присмотрелась. Среди четырех дружинников она узнала Добрыню.

Малуша обрадовалась.

— Как хорошо, что ты приехал! — сказала она, отойдя в сторону с Добрыней. — Мы так давно не виделись с тобою.

— Я ездил в поле с князем. Далеко побывали.

— Ты сказал — с князем. Разве он…

— Так, Малуша, князь Святослав сел на Киевский стол.

— И как он? Ты его видел, говорил с ним?

— Видел, Малка, и говорил. Князь Святослав жив, здоров, он меня долго расспрашивал о тебе, велел сказать, что помнит о тебе и не забудет.

— Слава Перуну! — радостно произнесла Малуша. — Я не напрасно молилась, он услышал меня. Славен князь Святослав. А тебе, брат, спасибо.

И долго, сидя около землянки, Добрыня беседовал с сестрою. Над Росью все ниже и ниже склонялось солнце, темнели Тени у скал, холодком повеяло от воды, и глубже стали почему-то складки на лице Добрыни.

— Слушай, Малуша, — сказал он, когда они вошли в землянку, — я приехал к тебе по княжьему наказу,

— Что случилось? — сжалось у нее сердце.

— Княгиня Ольга и великий князь Святослав послали меня узнать о здоровье Владимира.

У Малуши отлегло от сердца — они не забыли о ее сыне, помнят, хотят знать о нем.

— Скажи, что растет сильный, здоровый, — ответила она брату. — Да и почему бы ему не быть здоровым? Тут у нас, возле Роси, все есть, зимой было тепло, всего вдоволь.

— Но, Малуша, — продолжал Добрыня, — Владимир — княжич, придет время — князем станет.

— Знаю, Добрыня, — отозвалась она. — Так и я тоже хочу, чтобы он стал князем. Но разве я за ним плохо смотрю? У меня никого на свете нет дороже, чем он, мой сыночек Владимир.

Она и сейчас прислонилась лицом к головке сына, несколько раз его поцеловала. И Добрыня некоторое время молчал, любуясь матерью и сыном.

— Все это так, и сердце твое я знаю, Малуша, — проговорил он, оглядывая землянку. — Только негоже княжичу жить здесь…

— Что вы задумали? — вскрикнула она. — Говори, говори, Добрыня!

- Я должен забрать княжича Владимира, - тяжело вздохнул он. - Затем и приехал.

- Забрать? - подняла она встревоженное лицо. - Оторвать его от моей груди? Нет,Добрыня,того не будет,лучше уж в Рось…

- В Рось княжича Владимира? - очень медленно и сурово сказал Добрыня. -Подумай,что говоришь,Малуша!Не твой Владимир - Киевской земли княжич.

Она закрыла глаза. Крепко сжала губы, опустила голову.

- Правда, Добрыня… Я думала,что Владимир мой,но он княжич!Что же останется тогда у меня?Был сын - и я еще жила,возьмешь его - и ничего,ничего у меня нет. Послушай,Добрыня,мне страшно,ох как мне страшно! Душу ты забираешь у меня!

Горе Малуши было так велико,что она ничего больше не могла сказать и,прижавшись к ребенку,молча плакала.Если бы Малуша в эту минуту посмотрела на брата,она бы увидела,как из его глаз тоже выкатились одна за другою несколько слезинок. Добрыня плакал,это была,должно быть,самая тяжелая минута в его жизни,ибо гридень еще раз почувствовал,что и он и Малуша - княжьи рабы.Потом Добрыня смахнул слезы: ни Малуша, ни кто-либо другой не должны видеть,что гридень тоже умеет плакать. 

Но Малуша и не смотрела на Добрыню; она не могла оторвать глаз и рук от своего сына,она надолго,а может,и навек,прощалась с ним.

Дальше все было как во сне. Добрыня и дружинники начали собираться в далекий путь: седлали коней, поперек седла Добрыни крепко привязали короб.

- Прощай,сестра,- только донеслось до Малуши. - Не сам творю, десницею князя…Малуша сама вынесла ребенка из землянки,передала на руки Добрыне,а он уложил его в короб. И они так осторожно все это делали,что дитя даже не проснулось.

Он положил руки ей на плечи и поклонился:

- Прощай!

Дружинники сели на коней,четыре черных всадника,как птицы,полетели на запад,где еще пламенело багряное зарево.

Малуша вошла в землянку и,ничего не понимая,обшарила руками постельку у стены,где недавно лежал ее сын. Постелька была еще теплая,на ней в том месте,где лежал Владимир,осталась впадина. Но сына не было, не будет…Она бросилась вон из землянки,как будто могла о чем-то умолить брата и дружинников,что недавно уехали. Но на дворе было темно и тихо,нигде не слышно ни голосов,ни конского топота. Они уже отъехали далеко-далеко…

Темная женская фигура метнулась,обогнув землянку,к дубам,у которых недавно стояли на привязи кони,к колодцу,где они поили коней,к круче,с которой она часто смотрела на Рось.Растерянная женщина смотрела на небо,с мольбой простирала руки вверх,к звездам; но ни одна звезда ей не улыбнулась,на небе не было ни одного облачка,которое могло бы спуститься к ней.И тогда она упала на росистую траву,обхватила голову руками и зарыдала,застонала,затужила так,как может тужить только мать - безудержно, безутешно…

- Владимир!Сыночек мой!Дитятко мое!Солнышко мое,жизнь моя,радость моя,где ты,где ты,отзовись!Ты был со мною - и я смеялась,ты был со мною - и не было у меня большей радости,почему же ты ушел от меня,почему покинул?Боги в высоком небе, люди на широкой земле, помогите же мне, спасите меня, верните мне сына-сыночка!Тебя бы я,сыночек,качала,качала,только бы я радость от тебя видала…

От самого сердца шли простые слова,плакала,стонала обокраденная,обездоленная мать. Если бы у камня был голос,он отозвался бы на этот крик. Но у камня голоса нет,а больше никто не мог услышать ее среди ночи.И за все время ей ни разу не пришла и не могла прийти в голову мысль,что она,простая женщина Полянского рода,дала жизнь ребенку,который станет когда-нибудь великим князем Киевского стола,и что через тысячу лет люди вспомнят ее,рабыню Малушу,и удивятся ее великой,святой любви.

7

В покоях княгини Ольги не ждали князя Святослава. Когда он внезапно распахнул дверь и остановился на пороге,он увидел мать,сидевшую на лавке,священника Григория,стоявшего перед нею и в чем-то,казалось,ее убеждавшего,да еще ключницу Пракседу,которая с чем-то возилась в углу.В этом не было ничего необычного: княгиня всегда по вечерам звала к себе священника,каждый вечер к ней заходила и Пракседа,чтобы посоветоваться насчет завтрашнего дня.И в светлице все было как всегда: в двух углах горели свечи, на столе лежал хлеб и стояла корчага с водою, ложе княгини прибрано, всюду подметено.Но было в светлице и нечто необычное: в темном углу Святослав заметил люльку, а в ней - дитя…Он стоял и думал: что ему делать?Он хотел,его тянуло броситься вперед,склониться,как велело сердце,над люлькою,посмотреть,взять на руки свое дитя. Но он не знал,колебался: может ли он выдать свои чувства,когда в светлице находятся священник Григорий,Пракседа?

Его поняла и помогла ему мать-княгиня.

- Ты ступай, - приказала она Пракседе. - И ты, отче, - виновато добавила она, - отдохни,нам с князем нужно поговорить…

Князь Святослав ждал,пока они выйдут,потом быстро прошел вперед,остановился перед люлькою. Княгиня Ольга,взяв в руку свечу, прошла за ним следом и стала позади него.При свете свечи он увидел сына,который лежал,завернутый в белое полотно. Сын спал,у него были закрыты глаза,он дышал ровно и спокойно,нежный румянец играл на его щечках.И было в этом детском личике то,что заставило содрогнуться сердце князя Святослава. Личико это - высокий лоб,темные брови,прямой носик,маленький рот - напоминало ему Другое, родное лицо Малуши.

- Владимир… солнышко! - вырвалось у Святослава,он не нашел других слов,чтобы выразить свою радость и счастье,и очень осторожно,чтобы не задеть люльку,наклонился и поцеловал Владимира в теплый лобик.В эту минуту он испытывал не только радость,но и боль - не сына целовал князь,а утраченную молодость,и,когда его губы коснулись теплого лобика,ему показалось,что он целует далекую Малушу.

Потом он поднял голову и увидел глаза матери,стоявшей позади него со свечой в руке. Она тоже с любовью и радостью смотрела на внука. Это были те же самые глаза,которые он видел и знал всегда,в эту минуту в них были ласка и нежность. Но тут перед ним возникли события другой,давно минувшей,страшной ночи,и он прочел в глазах матери то же самое,что и тогда. Он видел в ней мудрую,хитрую,властную княгиню.

- Что ты,мать,задумала сделать?- спросил он,указав рукою на стол,где лежали Евангелие, крест и кропило,и на лавку,где стояла купель с водою.

Княгиня поняла - сын знает,что она задумала. Крест, и купель, и кропило… Да, княгиня собиралась окрестить внука.Ей хотелось,чтобы сын понял ее и не осуждал,чтобы он знал,что иначе поступить она не может.

- Не зла хочу я,Святослав,тебе и внуку моему, - сказала она, - а добра и счастья.- В чем добро?Где счастье? - крикнул он.Она помолчала немного, посмотрела на Святослава, перевела взгляд на внука и продолжала:- Ты знаешь,сын,какую муку я перенесла,когда,возвратившись из Константинополя,узнала обо всем и о Малуше. Это было большое горе,беда в нашем тереме и на Горе. И тогда я,чтобы спасти тебя,князя,должна была так поступить.

- Хорошо, - сказал Святослав, - ты сделала так,как хотела Гора,ты спасла свою,княжью,честь,ты дала мне княжну,которую я не любил и не люблю. Но для чего ты теперь,когда я стал князем, хочешь крестить мое дитя?- Как хотела я и хочу добра тебе, - ответила на это она, - так хочу добра и твоему сыну,а моему внуку. Посмотри на него: кто он? Сын рабыни, язычник, даже имени нет у него. А я хочу - и это будет большая корысть для тебя, -чтобы он был сыном князя Святослава,я хочу, чтобы он имел свое,княжье имя.- И этого снова хочет Гора?- Так,сын мой,для этого я и хотела его окрестить, - закончила княгиня Ольга.И тогда в светлице княгини Ольги настала долгая-долгая тишина. Мать и сын стояли над люлькою,смотрели на ребенка,который крепко спал,молчали…Князь Святослав поднял голову,встретил острые,проницательные глаза матери и сказал:- Не для того я пришел сюда,мать,чтобы ссориться с тобою,не для того стою здесь,чтобы настоять на своем. Нет,мать,над колыбелью моего сына стоим сейчас не только мы,ты да я, - вся Русская земля стоит днесь над колыбелью Владимира…Большими темными глазами смотрела княгиня Ольга на сына Святослава и словно не узнавала его:тот же Святослав - и не тот,такой же - и не такой. Нет,он был теперь не таким,как раньше, теперь он был таким,как отец его Игорь…- Слушай,мать,и подумай,что ты сотворила, - продолжал сын. - Я говорю это не для того, чтобы сказать,что ты желала зла земле Русской. Нет,ты хотела и много сделала доброго для Руси,ты отомстила за отца и примучила древлян, ты,желая людям добра,уничтожила дань и завела уроки и уставы,ты многое сделала,устрояя Русскую землю,ты была мудрой и прехитрой княгиней земли Русской,Киевского стола… Но, - продолжал Святослав, - устрояя Русскую землю, ты забыла, что есть в ней тьма племен, земель, людей. Ты, мать, забыла,что есть у них множество врагов. На Гору оперлась ты, а всех людей своих стала считать врагами, ты окружила Гору высокими стенами, окружила себя боярами, воеводами, тиунами,ты отнимала у людей и отдавала Горе земли и леса,озера и реки.А когда увидела,что содеяла,испугалась и на помощь себе позвала Христа…

- Не хули Христа! - воскликнула княгиня Ольга. - Не произноси имени его всуе… Он покарает тебя…

- Нет! - дерзко ответил Святослав. - Мои боги не благословили бы того,что благословляет Христос, мои боги - это вера отцов, твой Христос - сила твоя и бояр…

- Зачем же ты идешь против этой силы? И куда ты идешь, Святослав?

Он посмотрел за окно, в ночь, что распростерлась над Горою, городскими стенами и Днепром.

- О мать, - произнес он, - кто-кто, а я хорошо знаю эту силу. Эта сила уже один раз сломила меня. Но это случилось только однажды, во второй раз она меня не сломит. Не сломит она и Руси; не бояре и воеводы, Русь сама спасет себя… Может, тогда придет на Русь Христос, может, после нас без него не обойтись.- Душа моя радуется. -Княгиня скрестила руки на груди. - Свет истинной веры, вижу, нисходит на тебя…- Нет! - крикнул Святослав. - Трижды, четырежды нет! Я не христианин ныне, а эллин, язычник. А ты что делаешь?Хочешь крестить моего сына, хочешь,чтобы я был язычником, а он - христианином, хочешь, чтобы я стоял за Русь, а сын мой - за Византию?

- Не того я хотела, сын мой, - попробовала возразить княгиня. - Говорю тебе: хочу, чтобы сын твой был не сыном рабыни, а князем, чтобы было у него свое, княжье имя…

Сурово было лицо князя Святослава, гневны его слова.

- Я послушался тебя, мать, - сказал он, - и выполнил твой приказ, когда ты выгоняла отсюда, с Горы, Малушу. Так тому и быть, я сделал, как ты велела. Я женился на княжне - ты этого хотела. Я стал князем - и об этом ты просила меня… Но теперь, будучи князем, я велю…

Он смотрел на сына, спавшего в колыбели.

- Не ты победила рабыню, - говорил Святослав, - она победила тебя, княгиня. Ибо родила сына, о котором мечтал я и которого ждут русские люди. Ты боишься, потому что у тебя за спиною Гора, а я не боюсь, ибо за мною стоит дружина и вся Русь. Быть ему, как оно и есть, сыном рабыни, великим князем. Ты сказала, что у него нет имени. Нет, у него есть имя. Я и мать его, рабыня, нарекли его Владимиром, ибо хотим, чтобы он владел миром на Русской земле. И он будет владеть миром, в трудный час он спасет Русь.

Князь Святослав подошел к дверям и позвал Добрыню, ждавшего его.

- Слушай, Добрыня, - сказал Святослав, - ты сберег, привез из Будутина в Киев сына моего Владимира — быть тебе воеводой и его дядькой, расти его…

Добрыня низко поклонился князю и княгине.

- Возьми его на руки, Добрыня, и неси за мною.Гряди,Владимир!

 Читать  дальше ...  

  В начало, читать

 Источник :   https://www.litmir.me/br/?b=24988&p=11 

  Слушать  https://knigavuhe.org/book/svjatoslav-1/

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

                

 

 

Яндекс.Метрика

***

***

Просмотров: 105 | Добавил: iwanserencky | Теги: Святослав, слово, книга, история, Русь, Роман, проза, из интернета, текст, литература, Семен Скляренко | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: