Главная » 2018 » Июль » 19 » Стихи. Набоков Владимир
12:26
Стихи. Набоков Владимир

***

Набоков и бабочки

***      
--------
x x x


     Как бледная заря, мой стих негромок,
     и кратко звуковое бытие,
     и вряд ли мой разборчивый потомок
     припомнит птичье прозвище мое.

     Что ж делать, муза, жизнь моя. Мы будем
     в подстрочном примечанье скромно жить...
     Не прозвенеть, не высказать мне людям,
     что надо Божьей тенью дорожить.

     Что Божья тень волнистая сквозь наши
     завесы разноцветные видна;
     что день и ночь -- две дорогие чаши
     живой воды и звездного вина.

     Не прозвенеть, не высказать -- и скоро
     мою забудут бледную зарю,
     и первая забудет та, которой
     последние лучи я подарю.

     И все же, муза, счастлив я... Ты нежность,
     ты -- тишина; с тобой нельзя грустить;
     ты в пенье дней житейскую мятежность,
     как лишний слог, не можешь допустить.

             31. 8. 23.

--------
x x x


    


     Я помню в плюшевой оправе
     дагерротипную мечту
     и очи в северной дубраве,
     и губы в громовом порту.

     Но ты... Прямой и тонкой тенью,
     как бы ступая по стеклу,
     внимая призрачному пенью,
     вникая пристально во мглу,

     -- во мглу, где под железным кленом
     я ждал, где, завернув с угла,
     сквозные янтари со стоном
     текли в сырые зеркала --

     безгласно в эту мглу вошла ты,
     и все, что скучно стыло встарь,
     все сказкой стало: клен зубчатый,
     геометрический фонарь...

     Ты... Платье черное мне снится,
     во взгляде сдержанный огонь,
     мне тихо на рукав ложится
     продолговатая ладонь.

     И вдруг, улыбкою нежданной
     блеснув, указываешь мне:
     клин теневой, провал обманный
     на бледной, на косой стене.

     Да, правда: город угловатый
     играет жизнью колдовской
     с тех пор, как в улицу вошла ты
     своей стеклянною стопой.

     И в этом мире небывалом
     теней и света мы одни.
     Вчера нам снились за каналом
     венецианские огни.

     И Гофман из зеркальной двери
     вдруг вышел и в плаще прошел,
     а под скамьею в темном сквере
     я веер костяной нашел.

     И непонятный выступ медный
     горит сквозь дальнее стекло,
     а на стене, косой и бледной --
     откуда? -- черное крыло.

     Гадая, все ты отмечаешь,
     все игры вырезов ночных,
     заговорю ли -- отвечаешь,
     как бы доканчивая стих.

     Таинственно скользя по гласным,
     ты шепчешь, замираешь ты,
     и на лице твоем неясном
     ловлю я тень моей мечты.

     А там над улицею сонной,
     черты земные затая,
     стеною странно освещенной
     стоит за мною жизнь моя.

             Берлин, 25. 9. 23.

--------
x x x


    

--------
Автобус


     Расшатывая сумрак бурый
     огнями, жестяным горбом,
     на шинах из слоновой шкуры
     гремящий прокатился дом.

     И вслед качнувшейся громаде,
     как бы подхвачен темнотой,
     я кинулся и вспрыгнул сзади,
     и взмыл по лестнице витой.

     И там, придерживая шляпу,
     в свистящей сырости ночной
     я видел: выбросила лапу
     и скрылась ветка надо мной.

     И вспомнил допотопный ужас,
     бег, топот, выгибы клыков...
     Пускай в гранатовые лужи
     стекают стекла кабаков,

     -- пожарище тысячелетий,
     душа дремучая моя,
     отдай же мне огонь и ветер,
     грома иного бытия!

     Когда я легкий, низколобый
     на ветке повисал один
     над обезумевшею злобой
     бегущих мамонтовых спин.

             5. 10. 23

--------
x x x


  


     Из мира уползли -- и ноют на луне
     шарманщики воспоминаний...
     Кто входит? Муза, ты? Нет, не садись ко мне:
     я только пасмурный изгнанник.

     Полжизни -- тут, в столе, шуршит она в руках,
     тетради трогаю, хрустящий
     клин веера, стихи -- души певучий прах,--
     и грудью задвигаю ящик...

     И вот уходит все, и я -- в тенях ночных,
     и прошлое горит неяро,
     как в черепе сквозном, в провалах костяных
     зажженный восковой огарок...

     И ланнеровский вальс не может заглушить...
     Откуда?.. Уходи... Не надо...
     Как были хороши... Мне лепестков не сшить,
     а тлен цветочный сладок, сладок...

     Не говори со мной в такие вечера,
     в часы томленья и тумана,
     когда мне чудится невнятная игра
     ушедших на луну шарманок...

             Ноябрь 1923

--------
Встреча


          И странной близостью закованный..
           А. Блок

     Тоска, и тайна, и услада...
     Как бы из зыбкой черноты
     медлительного маскарада
     на смутный мост явилась ты.

     И ночь текла, и плыли молча
     в ее атласные струи
     той черной маски профиль волчий
     и губы нежные твои.

     И под каштаны, вдоль канала,
     прошла ты, искоса маня;
     и что душа в тебе узнала,
     чем волновала ты меня?

     Иль в нежности твоей минутной,
     в минутном повороте плеч
     переживал я очерк смутный
     других -- неповторимых -- встреч?

     И романтическая жалость
     тебя, быть может, привела
     понять, какая задрожала
     стихи пронзившая стрела?

     Я ничего не знаю. Странно
     трепещет стих, и в нем -- стрела...
     Быть может, необманной, жданной
     ты, безымянная, была?

     Но недоплаканная горесть
     наш замутила звездный час.
     Вернулась в ночь двойная прорезь
     твоих -- непросиявших -- глаз...

     Надолго ли? Навек? Далече
     брожу и вслушиваюсь я
     в движенье звезд над нашей встречей.
     И если ты -- судьба моя...

     Тоска, и тайна, и услада,
     и словно дальняя мольба...
     Еще душе скитаться надо.
     Но если ты -- моя судьба...

             1923 г.

--------
Песня


     Верь: вернутся на родину все,
     вера ясная, крепкая: с севера
     лыжи неслышные, с юга
        ночная фелюга.

     Песня спасет нас.
         Проулками в гору
     шел я, в тяжелую шел темноту,
     чуждый всему, и крутому узору
     черных платанов, и дальнему спору
     волн, и кабацким шарманкам в порту.

     Ветер прошел по листам искривленным,
     ветер, мой пьяный и горестный брат,
     и вдруг затих под окном озаренным:
     ночь, ночь -- и янтарный квадрат.

     Кто-то была та, чей голос горящий
     русскою песней гремел за окном?
     В сумраке видел я отблеск горящий,
     слушал ее под поющим окном.

     Как распевала она! Проплывало
     сердце ее в лучезарных струях,
     как тосковала,
         как распевала,
     молясь былому в чужих краях,
     о полнолунье небывалом,
     о небывалых соловьях.

     И в темноте пылали звуки,--
     рыдающая даль любви,
     даль -- и цыганские разлуки,
     ночь, ночь -- и в роще соловьи.

     Но проносился ветер с моря
     дыханьем соли и вина,
     и гармонического горя
     спадала жаркая волна.
     Касался грубо ветер с моря
     глициний вдоль ее окна,
     и вновь, как бы в блаженстве горя,
     пылала звуками она...
     О чем? О лепестке завялом,
     о горестной своей красе,
     о полнолунье небывалом,
     о небывалом --
         ветер! Вернутся на родину все,
     вера ясная, крепкая: с севера
     лыжи неслышные, с юга ночная фелюга...
        Все.

             1923 г.

--------
2. Солнце (Из цикла "Прованс")


     Слоняюсь переулками без цели,
     прислушиваюсь к древним временам:
     при Цезаре цикады те же пели,
     и то же солнце стлалось по стенам.

     Поет платан, и ствол в пятнистом блеске;
     поет лавчонка; можно отстранить
     легко звенящий бисер занавески:
     поет портной, вытягивая нить.

     И женщина у круглого фонтана
     поет, полощет синее белье,
     и пятнами ложится тень платана
     на камни, на корзину, на нее.

     Как хорошо в звенящем мире этом
     скользить плечом вдоль меловых оград,
     быть русским заблудившимся поэтом
     средь лепета латинского цикад!

             Сольес-Пон, 1923 г.

--------
Гекзаметры


          Памяти В. Д. Набокова

     Смерть -- это утренний луч, пробужденье весеннее. Верю,
     ты, погруженный в могилу, пробужденный, свободный,
     ходишь, сияя незримо, здесь, между нами -- до срока,
     спящими...
         О, наклонись надо мной, сон мой подслушай --
     снятся мне слезы, снятся напевы, снятся молитвы...
     Сплю я, раскинув руки, лицом обращенный к звездам:
     в сон мой втекает мерцающий свет, оттого-то прозрачны
     даже и скорби мои...
         Я чую: ты ходишь так близко,
     смотришь на спящих; ветер твой нежный целует мне веки,
     что-то во сне я шепчу; наклонись надо мной и услышишь
     смутное имя одно,-- что звучнее рыданий, и слаще
     песен земных, и глубже молитвы -- имя отчизны.

             <1923>

--------          
x x x

 


     И в Божий рай пришедшие с земли
     устали, в тихом доме прилегли...

     Летают на качелях серафимы
     под яблонями белыми. Скрипят
     веревки золотые. Серафимы
     кричат взволнованно...
         А в доме спят,--
     в большом, совсем обыкновенном доме,
     где Бог живет, где солнечная лень
     лежит на всем; и пахнет в этом доме,
     как, знаешь ли, на даче,-- в первый день...

     Потом проснутся; в радостной истоме
     посмотрят друг на друга; в сад пройдут --
     давным-давно знакомый и любимый...

     О, как воздушно яблони цветут!..
     О, как кричат, качаясь, серафимы!..

             <1923>

-------
Петербург


     Мне чудится в Рождественское утро
     мой легкий, мой воздушный Петербург...
     Я странствую по набережной... Солнце
     взошло туманной розой. Пухлым слоем
     снег тянется по выпуклым перилам.
     И рысаки под сетками цветными
     проносятся, как сказочные птицы;
     а вдалеке, за ширью снежной, тают
     в лазури сизой розовые струи
     над кровлями: как призрак золотистый,
     мерцает крепость (в полдень бухнет пушка:
     сперва дымок, потом раскат звенящий);
     и на снегу зеленой бирюзою
     горят квадраты вырезанных льдин.

     Приземистый вагончик темно-синий,
     пером скользя по проволоке тонкой,
     через Неву пушистую по рельсам
     игрушечным бежит себе, а рядом
     расчищенная искрится дорожка
     меж елочек, повоткнутых в сугробы:
     бывало, сядешь в кресло на сосновых
     полозьях,-- парень в желтых рукавицах
     за спинку хвать,-- и вот по голубому
     гудящему ледку толкает, крепко
     отбрасывая ноги, косо ставя
     ножи коньков, веревкой кое-как
     прикрученные к валенкам, тупые,
     такие же, как в пушкинские зимы...

     Я странствую по городу родному,
     по улицам таинственно-широким,
     гляжу с мостов на белые каналы,
     на пристани и рыбные садки.
     Катки, катки,-- на Мойке, на Фонтанке,
     в юсуповском серебряном раю:
     кто учится, смешно раскинув руки,
     кто плавные описывает дуги, -
     и бегуны в рейтузах шерстяных
     гоняются по кругу, перегнувшись,
     сжав за спиной футляр от этих длинных
     коньков своих, сверкающих как бритвы,
     по звучному лоснящемуся льду.

     А в городском саду -- моем любимом --
     между Невой и дымчатым собором,
     сияющие, легкие виденья
     сквозных ветвей склоняются над снегом,
     над будками, над каменным верблюдом
     Пржевальского, над скованным бассейном,-
     и дети с гор катаются, гремят,
     ложась ничком на бархатные санки.

     Я помню все: Сенат охряный, тумбы
     и цепи их чугунные вокруг
     седой скалы, откуда рвется в небо
     крутой восторг зеленоватой бронзы.
     А там, вдали, над сетью серебристой,
     над кружевами дивными деревьев --
     там величаво плавает в лазури
     морозом очарованный Исакий:
     воздушный луч на куполе туманном,
     подернутые инеем колонны...

     Мой девственный, мой призрачный!.. Навеки
     в душе моей, как чудо, сохранится
     твой легкий лик, твой воздух несравненный,
     твои сады, и дали, и каналы,
     твоя зима, высокая, как сон
     о стройности нездешней...
         Ты растаял,
     ты отлетел, а я влачу виденья
     в иных краях,-- на площадях зеркальных,
     на палубах скользящих... Трудно мне...
     Но иногда во сне я слышу звуки
     далекие, я слышу, как в раю
     о Петербурге Пушкин ясноглазый
     беседует с другим поэтом, поздно
     пришедшим в мир и скорбно отошедшим,
     любившим город свой непостижимый
     рыдающей и реющей любовью.

     И слышу я, как Пушкин вспоминает
     все мелочи крылатые, оттенки
     и отзвуки: "Я помню,-- говорит,--
     летучий снег, и Летний Сад, и лепет
     Олениной... Я помню, как, женатый,
     я возвращался с медленных балов
     в карете дребезжащей по Мильонной,
     и радуги по стеклам проходили,
     но, веришь ли, всего живее помню
     тот легкий мост, где встретил я Данзаса
     в январский день, пред самою дуэлью..."

             <1923>

--------
Родина


     Когда из родины звенит нам
     сладчайший, но лукавый слух,
     не празднословно, не молитвам
     мой предается скорбный дух.

     Нет, не из сердца, вот отсюда,
     где боль неукротима, вот --
     крылом, окровавленной грудой,
     обрубком костяным -- встает

     мой клекот, клокотанье: Боже,
     Ты, отдыхающий в раю,
     на смертном, на проклятом ложе
     тронь, воскреси -- ее... мою!..

             <1923>

--------
Окно


     При луне, когда косую крышу
     лижет металлический пожар,
     из окна случайного я слышу
     сладкий и пронзительный удар
     музыки; и чувствую, как холод
     счастия мне душу обдает;
     кем-то ослепительно расколот
     лунный мрак; и медленно в полет
     собираюсь, вынимая руки
     из карманов, трепещу, лечу,
     но в окне мгновенно гаснут звуки,
     и меня спокойно по плечу
     хлопает прохожий: "Вы забыли",--
     говорит,-- "летать запрещено".
     И, застыв, в венце из лунной пыли,
     я гляжу на смолкшее окно.

             6 марта 1924, Берлин

* В С.: без заглавия.

--------
Вечер


     Я в угол сарая кирку и лопату
        свалил с плеча и пот отер,
     и медленно вышел навстречу закату
        в прохладный розовый костер.

     Он мирно пылал за высокими буками,
        между траурных ветвей,
     где вспыхнул на миг драгоценными звуками
        напряженный соловей.

     И сдавленный гам, жабий хор гуттаперчевый
        на пруду упруго пел.
     Осекся. Пушком мимолетным доверчиво
        мотылек мне лоб задел.

     Темнели холмы: там блеснул утешительный
        трепет огоньков ночных.
     Далече пропыхивал поезд. И длительно
        свистнул... длительно утих.. --

     И пахло травой. И стоял я без мысли.
        Когда же смолк туманный гуд,
     заметил, что смерклось, что звезды нависли,
        что слезы по лицу текут.

             10. 7. 24.

--------
x x x


     Откуда прилетел? Каким ты дышишь горем?
     Скажи мне, отчего твои уста, летун,
     как мертвые, бледны, а крылья пахнут морем?

     И демон мне в ответ: "Ты голоден и юн,
     но не насытишься ты звуками. Не трогай
     натянутых тобой нестройных этих струн.

     Нет выше музыки, чем тишина. Для строгой
     ты создан тишины. Узнай ее печать
     на камне, на любви и в звездах над дорогой."

     Исчез он. Тает ночь. Мне Бог велел звучать.

             Берлин, 27. 9. 24.

--------
Костер


     На сумрачной чужбине, в чаще,
     где ужас очертанья стер,
     среди прогалины -- горящий,
     как сердце жаркое, костер.

     Вокруг синеющие тени,
     и сквозь летающую сеть
     теней и рдяных отражений
     склоненных лиц не разглядеть.

     Но, отгоняя сумрак жадный,
     вот песня вспыхнула в тиши,
     гори, гори, костер отрадный,
     шинели наши осуши.

     И снова всколыхнулись плечи,
     и снова полуночный взмах,
     кипят воинственные речи
     и слезы светятся в глазах.

     Зверье, блуждающее в чащах,
     лесные духи и ветра
     бегут от этих глаз горящих
     и от поющего костра.

     Зато с каким благоговеньем,
     с какою верой в трудный путь,
     утешен пламенем и пеньем,
     подходит странник отдохнуть.

             Ноябрь 1924, Берлин

--------
Великан


     Я вылепил из снега великана,
     дал жизнь ему и в ночь на Рождество
     к тебе, в поля, через моря тумана,
     я, грозный мастер, выпустил его.

     Над ним кружились вороны, как мухи
     над головою белого быка.
     Его не вьюги создали, не духи,
     а только огрубелая тоска.

     Слепой, как мрамор, близился он к цели,
     шагал, неотразимый, как зима.
     Охотники, плутавшие в метели,
     его видали и сошли с ума.

     Но вот достиг он твоего предела
     и замер вдруг: цвела твоя страна,
     ты счастлива была, дышала, рдела,
     в твоей стране всем правила весна.

     Легка, проста, с душою шелковистой,
     ты в солнечной скользила тишине
     и новому попутчику так чисто,
     так гордо говорила обо мне.

     И перед этим солнцем отступая,
     поняв, что с ним соперничать нельзя,
     растаяла тоска моя слепая,
     вся синевой весеннею сквозя.

             13 декабря 1924, Берлин

--------
Видение


     В снегах полуночной пустыни
     мне снилась матерь всех берез,
     и кто-то -- движущийся иней --
     к ней тихо шел и что-то нес.

     Нес на плече, в тоске высокой,
     мою Россию, детский гроб;
     и под березой одинокой
     в бледно-пылящийся сугроб

     склонился в трепетанье белом,
     склонился, как под ветром дым.
     Был предан гробик с легким телом
     снегам невинным и немым.

     И вся пустыня снеговая,
     молясь, глядела в вышину,
     где плыли тучи, задевая
     крылами тонкими луну.

     В просвете лунного мороза
     то колебалась, то в дугу
     сгибалась голая береза,
     и были тени на снегу

     там, на могиле этой снежной,
     сжимались, разгибались вдруг,
     заламывались безнадежно,
     как будто тени Божьих рук.

     И поднялся, и по равнине
     в ночь удалился навсегда
     лик Божества, виденье, иней,
     не оставляющий следа...

             1924

--------
К родине


     Ночь дана, чтоб думать и курить
     и сквозь дым с тобою говорить.

     Хорошо... Пошуркивает мышь,
     много звезд в окне и много крыш.

     Кость в груди нащупываю я:
     родина, вот эта кость -- твоя.

     Воздух твой, вошедший в грудь мою,
     я тебе стихами отдаю.

     Синей ночью рдяная ладонь
     охраняла вербный твой огонь.

     И тоскуют впадины ступней
     по земле пронзительной твоей.

     Так все тело -- только образ твой,
     и душа, как небо над Невой.

     Покурю и лягу, и засну,
     и твою почувствую весну:

     угол дома, памятный дубок,
     граблями расчесанный песок.

             1924

--------
Молитва


     Пыланье свеч то выявит морщины,
     то по белку блестящему скользнет.
     В звездах шумят древесные вершины,
     и замирает крестный ход.
     Со мною ждет ночь темно-голубая,
     и вот, из мрака, церковь огибая,
     пасхальный вопль опять растет.

     Пылай, свеча, и трепетные пальцы
     жемчужинами воска ороси.
     О милых мертвых думают скитальцы,
     о дальней молятся Руси.
     А я молюсь о нашем дивьем диве,
     о русской речи, плавной, как по ниве
     движенье ветра... Воскреси!

     О, воскреси душистую, родную,
     косноязычный сон ее гнетет.
     Искажена, искромсана, но чую
     ее невидимый полет.
     И ждет со мной ночь темно-голубая,
     и вот, из мрака, церковь огибая,
     пасхальный вопль опять растет.

     Тебе, живой, тебе, моей прекрасной,
     вся жизнь моя, огонь несметных свеч.
     Ты станешь вновь, как воды, полногласной,
     и чистой, как на солнце меч,
     и величавой, как волненье нивы.
     Так молится ремесленник ревнивый
     и рыцарь твой, родная речь.

             1924

--------
Скитальцы


     За громадные годы изгнанья,
     вся колючим жаром дыша,
     исходила ты мирозданья,
     о, косматая наша душа.

     Семимильных сапог не обула,
     и не мчал тебя чародей,
     но от пыльных зловоний Стамбула
     до парижских литых площадей,

     от полярной губы до Бискры,
     где с арабом прильнула к ручью,
     ты прошла и сыпала искры,
     если трогали шерсть твою.

     Мне, быть может, преступнее, краше,
     голодней всех племен мирских.
     От языческой нежности нашей
     умирают девушки их.

     Слишком вольно душе на свете.
     Встанет ветер всея Руси,
     и душа скитальцев ответит,
     и ей ветер скажет: неси.

     И по ребрам дубовых лестниц
     мы прикатим с собой на пир
     бочки солнца, тугие песни
     и в рогожу завернутый мир.

             1924

--------
Страна стихов


     Дай руки, в путь! Найдем среди планет
     пленительных такую, где не нужен
     житейский труд. От хлеба до жемчужин --
     все купит звон особенных монет.

     И доступа злым и бескрылым нет
     в блаженный край, что музой обнаружен,
     где нам дадут за рифму целый ужин
     и целый дом за правильный сонет.

     Там будем мы свободны и богаты...
     Какие дни. Как благостны закаты.
     Кипят ключи кастальские во мгле.

     И глядя в ночь на лунные оливы
     в стране стихов, где боги справедливы,
     как тосковать мы будем о земле!

             1924 г.

--------
Автомобиль в горах


        Сонет

     Как сон, летит дорога, и ребром
     встает луна за горною вершиной.
     С моею черной гоночной машиной
     сравню -- на волю вырвавшийся гром!

     Все хочется,-- пока под тем бугром
     не стала плоть личинкою мушиной,--
     слыхать, как прах под бешеною шиной
     рыдающим исходит серебром...

     Сжимая руль наклонный и упругий,
     куда лечу? У альповой лачуги --
     почудится отеческий очаг;

     и в путь обратный,-- вдавливая конус
     подошвою и боковой рычаг
     переставляя по дуге,-- я тронусь.

             <1924>

--------
Об ангелах


        1

     Неземной рассвет блеском облил...
     Миры прикатили: распрягай!
     Подняты огненные оглобли.
     Ангелы. Балаган. Рай.

     Вспомни: гиганты промахивают попарно,
     торгуют безднами. Алый пар
     от крыльев валит. И лучезарно
     кипит божественный базар.

     И в этом странствуя сиянье,
     там я купил -- за песнь одну --
     женскую душу и в придачу нанял
     самую дорогую весну.

        2

     Представь: мы его встречаем
     вон там, где в лисичках пень,
     и был он необычаен,
     как радуга в зимний день.

     Он хвойную занозу
     из пятки босой тащил.
     Сквозили снега и розы
     праздно склоненных крыл.

     Наш лес, где была черника
     и телесного цвета грибы,
     вдруг пронзен был дивным криком
     золотой, неземной трубы.

     И он нас увидел; замер,
     оглянул людей, лес
     испуганными глазами
     и, вспыхнув крылом, исчез.

     Мы вернулись домой с сырыми
     грибами в узелке
     и с рассказом о серафиме,
     встреченном в сосняке.

             <1924>

--------
Подруга боксера


     Дрожащая, в змеином платье бальном,
     и я пришла смотреть на этот бой.
     Окружена я черною толпой:
     мелькает блеск по вырезам крахмальным,

     свет льется, ослепителен и бел,
     посередине залы, над помостком.
     И два бойца в сиянье этом жестком
     сшибаются... Один уж ослабел.

     И ухает толпа. Могуч и молод,
     неуязвим, как тень,-- противник твой.
     Уж ты прижат к веревке круговой
     и подставляешь голову под молот.

     Все чаще, все короче, все звучней
     бьет снизу, бьет и хлещет этот сжатый
     кулак в перчатке сально-желтоватой,
     под сердце и по челюсти твоей.

     Сутулишься и екаешь от боли,
     и напряженно лоснится спина.
     Кровь на лице, на ребрах так красна,
     что я тобой любуюсь поневоле.

     Удар -- и вот не можешь ты вздохнуть,--
     еще удар, два боковых и пятый --
     прямой в кадык. Ты падаешь. Распятый,
     лежишь в крови, крутую выгнув грудь.

     Волненье, гул... Тебя уносят двое
     в фуфайках белых. Победитель твой
     с улыбкой поднимает руку. Вой
     приветственный,-- и смех мой в этом вое.

     Я вспоминаю, как недавно, там,
     в гостинице зеркальной, встав с обеда,-
     за взгляд и за ответный взгляд соседа
     ты бил меня наотмашь по глазам.

             <1924>

--------
Три шахматных сонета


        1

     В ходах ладьи -- ямбический размер,
     в ходах слона -- анапест. Полутанец,
     полурасчет -- вот шахматы. От пьяниц
     в кофейне шум, от дыма воздух сер.

     Там Филидор сражался и Дюсер.
     Теперь сидят -- бровастый, злой испанец
     и гном в очках. Ложится странный глянец
     на жилы рук, а взгляд -- как у химер.

     Вперед ладья прошла стопами ямба.
     Потом опять -- раздумие. "Карамба,
     сдавайтесь же!" Но медлит тихий гном.

     И вот толкнул ногтями цвета йода
     фигуру. Так! Он жертвует слоном:
     волшебный шах и мат в четыре хода.

        2

     Движенья рифм и танцовщиц крылатых
     есть в шахматной задаче. Посмотри:
     тут белых семь, а черных только три
     на световых и сумрачных квадратах.

     Чернеет ферзь между коней горбатых,
     и пешки в ночь впились, как янтари.
     Решенья ждут и слуги, и цари
     в резных венцах и высеченных латах.

     Звездообразны каверзы ферзя.
     Дразнящая, узорная стезя
     уводит мысль,-- и снова мысль во мраке.

     Но фея рифм -- на шахматной доске
     является, отблескивая в лаке,
     и -- легкая -- взлетает на носке.

        3

     Я не писал законного сонета,
     хоть в тополях не спали соловьи,--
     но, трогая то пешки, то ладьи,
     придумывал задачу до рассвета.

     И заключил в узор ее ответа
     всю нашу ночь, все возгласы твои,
     и тень ветвей, и яркие струи
     текучих звезд, и мастерство поэта.

     Я думаю, испанец мой, и гном,
     и Филидор -- в порядке кружевном
     скупых фигур, играющих согласно,--

     увидят все,-- что льется лунный свет,
     что я люблю восторженно и ясно,
     что на доске составил я сонет.

             <1924>

--------
Воскресение мертвых


     Нам, потонувшим мореходам,
     похороненным в глубине
     под вечно движущимся сводом,
     являлся старый порт во сне:

     кайма сбегающая пены,
     на камне две морских звезды,
     из моря выросшие стены
     в дрожащих отблесках воды.

     Но выплыли и наши души,
     когда небесная труба
     пропела тонко, и на суше
     распались с грохотом гроба.

     И к нам туманная подходит
     ладья апостольская, в лад
     с волною дышит и наводит
     огни двенадцати лампад.

     Все, чем пленяла жизнь земная,
     всю прелесть, теплоту, красу
     в себе божественно вмещая,
     горит фонарик на носу.

     Луч окунается в морские,
     им разделенные струи,
     и наших душ ловцы благие
     берут нас в тишину ладьи.

     Плыви, ладья, в туман суровый,
     в залив играющий влетай,
     где ждет нас городок портовый,
     как мы, перенесенный в рай.

             1925

--------
Конькобежец


     Плясать на льду учился он у музы,
     у зимней Терпсихоры... Погляди:
     открытый лоб, и черные рейтузы,
     и огонек медали на груди.

     Он вьется, и под молнией алмазной
     его непостижимого конька
     ломается, растет звездообразно
     узорное подобие цветка.

     И вот на льду, густом и шелковистом,
     подсолнух обрисован. Но постой --
     не я ли сам, с таким певучим свистом,
     коньком стиха блеснул перед тобой.

     Оставил я один узор словесный,
     мгновенно раскружившийся цветок.
     И завтра снег бесшумный и отвесный
     запорошит исчерченный каток.

             1925

--------
Сон


     Однажды ночью подоконник
     дождем был шумно орошен.
     Господь открыл свой тайный сонник
     и выбрал мне сладчайший сон.

     Звуча знакомою тревогой,
     рыданье ночи дом трясло.
     Мой сон был синею дорогой
     через тенистое село.

     Под мягкой грудою колеса
     скрипели глубоко внизу:
     я навзничь ехал с сенокоса
     на синем от теней возу.

     И снова, тяжело, упрямо,
     при каждом повороте сна
     скрипела и кренилась рама
     дождем дышавшего окна.

     И я, в своей дремоте синей,
     не знал, что истина, что сон:
     та ночь на роковой чужбине,
     той рамы беспокойный стон,

     или ромашка в теплом сене
     у самых губ моих, вот тут,
     и эти лиственные тени,
     что сверху кольцами текут...

             1925 г.

--------
Электричество


     Играй, реклама огневая,
     над зеркалами площадей,
     взбирайся, молния ручная,
     слова пылающие сей.

     Не те, угрозою священной
     явившиеся письмена,
     что сладость отняли мгновенно
     у вавилонского вина.

     В цветах волшебного пожара
     попроще что-нибудь пиши,
     во славу ходкого товара,
     в утеху бюргерской души.

     И в лакированной коробке,
     в чревовещательном гробу,
     послушна штепселю и кнопке,
     пой, говори, дуди в трубу.

     И не погибель, а погоду
     ты нам из рупора вещай.
     Своею жизнью грей нам воду,
     страницу книги освещай.

     Беги по проводу трамвая,
     бенгальской искрою шурша,
     и ночь сырая, городская
     тобою странно хороша.

     Но иногда, когда нальется
     грозою небо, иногда
     земля притихнет вдруг, сожмется,
     как бы от тайного стыда.

     И вот -- как прежде, неземная,
     не наша, пролетаешь ты,
     прорывы синие являя
     непостижимой наготы.

     И снова мир, как много сотен
     глухих веков тому назад,
     и неустойчив, и неплотен,
     и Божьим пламенем объят.

             1925 г.

***            Источник:     http://lib.ru/NABOKOW/stihi.txt

***

***

***

***

***

***

***

***

Прикрепления: Картинка 1
Просмотров: 208 | Добавил: iwanserencky | Теги: текст, литература, читать, поэты, шахматы, Набоков, человек, поэзия, стихи, Бунин и Набоков | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: