Главная » 2010 » Июнь » 6 » Ко дню рождения Пушкина...
21:21
Ко дню рождения Пушкина...

            *** 

Современница Пушкина Каратыгина, Александра Михайловна.

Александра Михайловна Каратыгина, до замужества более известная как Колосова (4(16).II.1802 — 7(19).III.1880) — дочь известной танцовщицы Е. И. Колосовой, жена трагика Василия Каратыгина, лучшая драматическая актриса своего времени.            «8 июня 1822 г. она уехала с матерью за границу и провела целый год в Париже, где училась у знаменитой французской артистки m-lle Марс, первоклассной исполнительницы Мольеровских ролей. Вернувшись в Петербург, Колосова 27 ноября 1823 г. выступила в роли Селимены ("Мизантроп" Мольера). Естественность и простота исполнения этой роли, невиданная дотоле на русской сцене, привели публику в восторг; с тех пор Колосова стала выступать преимущественно в так называемой высокой комедии»   Пушкин в статье "Мои замечания об русском театре" (1820) отмечал недостаток естественности и простоты в игре К.» и написал эпиграмму «На Колосову» и исполнение ею роли Эсфири в пьесе Расина:

   
Все пленяет нас в Эсфири:
    Упоительная речь,
    Поступь важная в порфире,
    Кудри черные до плеч,
    Голос нежный, взор любови,
    Набеленная рука,
    Размалеванные брови
    И огромная нога! 


Правда, чуть позже величайший поэт загладил свою вину перед "волшебницей прекрасной" в послании «К Катенину» (1821):

    Кто мне пришлет ее портрет,
    Черты волшебницы прекрасной?
    Талантов обожатель страстный,
    Я прежде был ее поэт.
    С досады, может быть, неправой,
    Когда одна в дыму кадил
    Красавица блистала славой.
    Я свистом гимны заглушил.
    Погибни злобы миг единый,
    Погибни лиры ложный звук:
    Она виновна, милый друг,
    Пред Селименой и Моиной.
    Так легкомысленной душой,
    О боги! смертный вас поносит;
    Но вскоре трепетной рукой
    Вам жертвы новые приносит.


(Селимена — роль Колосовой в комедии Мольера «Мизантроп»; Моина — её роль в трагедии Озерова «Фингал»).                Оставила сцену в 1844 или 1845 году.             Занималась литературной деятельностью: перевела с немецкого драму писательницы Бирх-Пфейфер "Эсмеральда" и написала «Воспоминания»

А. М. КАРАТЫГИНА
МОЕ ЗНАКОМСТВО С А. С. ПУШКИНЫМ

      

      В 1879 году на страницах "Русской старины" была напечатана эпиграмма, написанная на меня Александром Сергеевичем Пушкиным в лета нашей с ним юности.

          Все пленяет нас в Эсфири:
          Упоительная речь,
          Поступь важная в порфире,
          Кудри черные до плеч,
          Голос нежный, взор любови,
          Набеленная рука,
          Размалеванные брови
          И огромная нога!


      Стихотворениям подобного рода знаменитый наш поэт не только не придавал никакого значения, но всего чаще, по миновании его безотчетной досады на лиц, не только совершенно безвинно, но и поделом им уязвленных, спешил залечить укол своей сатиры каким-нибудь любезным мадригалом или хвалебным дифирамбом. То же самое было и со стихами, которыми поэт ни за что ни про что ядовито посмеялся надо мною в роли "Эсфири".
      Его "Послание к П. А. Катенину":

          Кто мне пришлет ее портрет,
          Черты волшебницы прекрасной?
          Талантов обожатель страстный,
          Я прежде был ее поэт.

          С досады, может быть, неправой,
          Когда одна в дыму кадил
          Красавица блистала славой,
          Я свистом гимны заглушил.

          Погибни, злобы миг единый,
          Погибни, лиры ложный звук!
          Она виновна, милый друг,
          Пред Селименой и Моиной.

          Так легкомысленной душой,
          О боги! смертный вас поносит;
          Но вскоре трепетной рукой
          Вам жертвы новые приносит,


      должно было изгладить злую эпиграмму из памяти лиц, которым Пушкин читал ее; меня самое она более смешила, нежели огорчила: и теперь, по прошествии стольких лет, я не обратила бы особенного внимания на эту эпиграмму, явившуюся в печати, если бы это появление не было нарушением слова, данного мною Пушкину, - никогда не вспоминать о ней.
      На эту строгость в исполнении данного слова мне могут возразить напоминанием о давности времени... Но Пушкин - вне законов давности: бессмертный в памяти всей России, он должен оставаться чист и безукоризнен в глазах потомства! Стихи, которых он впоследствии сам стыдился, не должны входить в собрание его сочинений, как бы мы ни дорожили его памятью... Скажу более: самое уважение к памяти Пушкина требует умолчания о тех из его мелких стихотворений, которым он сам не придавал никакой цены.
     
Как бы то ни было, но эпиграмма на мой третий дебют в роли  Эсфири  (3 января 1819 года) напечатана в весьма распространенном, уважаемом публикою издании; перепечатана во всех наших газетах. Эта огласка вызывает меня припомнить давно минувшее время и на страницах той же уважаемой "Русской старины" передать небольшой рассказ о моем знакомстве с незабвенным А. С. Пушкиным.
      Готовясь к дебюту под руководством князя Шаховского (о котором так много любопытных рассказов в "Записках" моего покойного деверя П. А. Каратыгина, напечатанных в "Русской старине"), я иногда встречала Пушкина у него в доме. Князь с похвалою отзывался о даровании этого юноши, не особенно красивого собою, резвого, вертлявого, почти мальчика...
      "Сашу Пушкина" он рекомендовал своим гостям покуда только как сына Сергея Львовича и Надежды Осиповны; лишь через пять лет для этого "Саши" наступила пора обратной рекомендации, и о родителях его говорили: "они отец и мать Пушкина"; их озарил отблеск славы гениального сына.
     
Знакомцы князя Шаховского - А. С. Грибоедов, П. А. Катенин, А. А. Жандр - ласкали талантливого юношу, но покуда относились к нему как старшие к младшему; он дорожил их мнением и как бы гордился их приязнью. Понятно, что в их кругу Пушкин не занимал первого места и почти не имел голоса. Изредка, к слову о театре и литературе, будущий гений смешил их остроумною шуткой, экспромтом или справедливым замечанием, обличавшим его тонкий эстетический вкус и далеко не юношескую наблюдательность.
      Встречаясь у князя Шаховского, мы взаимно не обращали друг на друга особенного внимания; а между тем семейство Пушкиных, жившее тогда в доме рядом с графинею Екатериною Марковною Ивелич (на Фонтанке, близ Калинкина моста), было точно так же близко знакомо с нею, как и мы с матушкою.
      Пушкины и графиня Ивелич на страстной неделе говели вместе с нами в церкви театрального училища (на Офицерской улице, близ Большого театра).
      Помню, как графиня Екатерина Марковна рассказывала мне, что Саша Пушкин, видя меня глубоко растроганною за всенощною великой пятницы, при выносе святой плащаницы, просил сестру свою, Ольгу Сергеевну, напомнить мне, что ему очень больно видеть мою горесть, тем более что спаситель воскрес; о чем же мне плакать?
      Этой шуткой он, видимо, хотел обратить на себя мое внимание; сам же, конечно, не мог быть равнодушен к шестнадцатилетней девочке.
       Vous aviez seize ans, lorsque je vous ai vue, - говорил он мне впоследствии, - pourquoi ne me l'avez vous pas dit? [  Вам было шестнадцать лет, когда я вас увидел, почему вы мне этого не сказали? ]
       Et alors? [  А что бы тогда? ] - смеялась я ему.
        C'est que j'adore ce bel вge!  [  А то, что я обожаю этот прекрасный возраст! ]
      В "Онегине" Пушкин жестоко нападает на альбомы провинциальных барышень и великосветских барынь:

          ...Разрозненные томы
          Из библиотеки чертей... 


      но в то время альбом был такой же неизбежной принадлежностью каждой барышни, как во времена наших бабушек  опахала. Я завела себе хорошенький альбом еще в бытность мою в пансионе. Бережливости ради я обложила его сафьянный переплет листом чистой бумаги. Впоследствии эту обертку и я сама и мои подруги испестрили разными росчерками, "пробами пера", карикатурными рожицами.
     
Раз, бывши в гостях у графини Ивелич, Пушкин увидал мой альбом и принялся его рассматривать; потом начал приставать к графине, чтобы она тайком от меня одолжила ему этот альбом на несколько времени, обещая написать в него стихи и что-нибудь нарисовать...
      Графиня уступила его просьбам. Пушкин сдержал свое обещание: исписал несколько страниц очень милыми стихами и что-то нарисовал.
      Грустно мне каяться в моем вандализме: впоследствии я затеряла этот альбом, не придавая ни стихам, ни рисункам Пушкина никакого значения!.. Так, увы, в большинстве случаев относятся современники гениальных писателей к их автографам: не дорожат ими, не сберегают их, тогда как потомство вполне справедливо считает бесценным малейший лоскут бумаги, к которому прикасалась рука творца "Руслана", "Онегина", "Кавказского пленника".

      Но стихами и рисунками в моем альбоме Пушкин не ограничился. Он имел терпение скопировать все росчерки и наброски пером на бумажной обложке переплета: подлинную взял себе, а копиею подменил ее, и так искусно, что мы с графинею долгое время не замечали этого "подлога".
      - Зачем вы это сделали? - спрашивали мы его.
      - Старую обложку я оставил себе на память! - смеялся милый шалун.
      Наконец он познакомился с нами и стал довольно часто посещать нас. Мы с матушкой от души его полюбили. Угрюмый и молчаливый в многочисленном обществе, "Саша Пушкин", бывая у нас, смешил своею резвостью и ребяческою шаловливостью. Бывало, ни минуты не посидит спокойно на месте; вертится, прыгает, пересаживается, перероет рабочий ящик матушки, спутает клубки гаруса в моем вышиванье, разбросает карты в гранпасьянсе, раскладываемом матушкою...
      - Да уймешься ли ты, стрекоза! - крикнет, бывало, моя Евгения Ивановна,  перестань, наконец!
      Саша минуты на две приутихнет, а там опять начинает проказничать. Как-то матушка пригрозилась наказать неугомонного Сашу: "остричь ему когти", - так называла она его огромные, отпущенные на руках ногти.
      - Держи его за руку, - сказала она мне, взяв ножницы, - а я остригу!
      Я взяла Пушкина за руку, по он поднял крик на весь дом, начал притворно всхлипывать, стонать, жаловаться, что его обижают, и до слез рассмешил пас... Одним словом, это был сущий ребенок, но истинно благовоспитанный, - enfant de bonne maison.
     
В 1818 году, после жестокой горячки, ему обрили голову, и он носил парик. Это придавало какую-то оригинальность его типичной физиономии и не особенно ее красило.
      Как-то в Большом театре он вошел к нам в ложу. Мы усадили его в полной уверенности, что здесь наш проказник будет сидеть смирно. Ничуть не бывало! В самой патетической сцене Пушкин, жалуясь на жару, снял с себя парик и начал им обмахиваться, как веером. Это рассмешило сидевших в соседних ложах, обратило на нас внимание и находившихся в креслах. Мы стали унимать шалуна, он же со стула соскользнул на пол и сел у нас в ногах, прячась за барьер; наконец кое-как надвинул парик на голову, как шапку: нельзя было без смеха глядеть на него! Так он и просидел на полу во все продолжение спектакля, отпуская шутки насчет пиесы и игры актеров. Можно ли было сердиться на этого забавника?

      Но за что Пушкин мог рассердиться на меня, чтобы после наших добрых отношений бросить в меня пасквилем? Нет действия без причины, и в данном случае, как я узнала впоследствии, причиною озлобления Пушкина была нелепая сплетня, выдуманная на мой счет каким-то "доброжелателем".
      Говоря о Пушкине у князя Шаховского, Грибоедов назвал поэта "мартышкой" (un sapajou). Пушкину перевели, будто бы это прозвище было дано ему  мною! Плохо же он знал меня, если мог поверить, чтобы я позволила себе так дерзко отозваться о нем, особенно о его наружности; но как быть! Раздраженный, раздосадованный, не взяв труда доискаться правды, поэт осмеял меня (в 1819 году) в этом пасквиле.
     
Катенин и Грибоедов пеняли ему, настаивали на том, чтобы он извинился передо мною; укоряя его, они говорили, что выходка его тем стыднее, что ее могут приписать угодливости поэта "Клитемнестре" (так называли они К. С. Семенову). Пушкин сознался в своей опрометчивости, ругал себя и намеревался ехать ко мне с повинной... Но тут последовала его высылка из Петербурга, и в течение семи или восьми лет мы с ним не видались.
      Далее я расскажу о нашей встрече после этой долгой разлуки: теперь же, к слову, припомню о Катерине Семеновне Семеновой.
      Никогда, во все продолжение одновременной моей службы с Семеновой, я не унижала себя завистью и, еще того менее, соперничеством с нею. Одаренная громадным талантом, но равномерно ему и себялюбивая, Семенова желала главенствовать на сцене. Желание неисполнимое! Превосходная трагическая актриса, она была невозможна в высокой комедии и современной драме ( la haute comйdie et le drame moderne ), то есть именно в тех ролях, в которых я заслуживала лестное для меня одобрение публики. Каждому свое! Неподражаемая Федра, Клитемнестра, Гекуба, Медея, Семенова не могла назваться безукоризненною в ролях Моины, Химены, Ксении, Антигоны, Ифигении.
      П. А. Каратыгин в своих "Записках" рассказывает, как однажды Катерина Семеновна Семенова и Софья Васильевна Самойлова играли наивных девочек в комедии И. А. Крылова "Урок дочкам"; в другой раз, по той же шаловливости, Семеновой вздумалось играть роль субретки Саши в "Воздушных замках" Н. И. Хмельницкого... Оно, действительно, было очень смешно; но с тем вместе это было глумление самой актрисы над собственным талантом и над сценическим искусством... Ни за какие блага в мире я не позволила бы себе, в бытность мою на сцене, играть роль в каком-нибудь водевиле!
      Впоследствии времени, когда Катерина Семеновна, тогда уже княгиня Гагарина, приезжала в Петербург из Москвы по поводу несчастного семейного процесса ее дочери, она часто бывала у нас, обедывала и проводила вечера. Мы вспоминали с нею былое, ее беспричинную вражду, неосновательное подозрение меня в невозможном соперничестве и от души смеялись...

      До самой кончины княгини Гагариной мы были с нею в самых добрых и приязненных отношениях. Когда она скончалась, мы с мужем провожали ее прах на Митрофаниевское кладбище и присутствовали на отпевании. Немногие лица из театрального мира отдали последний долг знаменитой актрисе. При этих проводах я вспомнила погребение Ивана Афанасьевича Дмитревского (в октябре <1821> года); тогда представителями драматической труппы точно так же были: В. А. Каратыгин и я - тогда еще Колосова-младшая.


      2

     
Пушкина, после его отъезда на юг России и возвращения из ссылки, я увидела в 1827 году, когда я была уже замужем за Василием Андреевичем. Это было на Малом театре (он находился на том самом месте, где теперь Александринский).
      В тот вечер играли комедию Мариво "Обман в пользу любви" ("Les fausses confidences"), в переводе П. А. Катенина. Он привел ко мне в уборную "кающегося грешника", как называл себя Пушкин.
      - "Размалеванные брови", - напомнила я ему, смеясь.
      - Полноте, бога ради, - перебил он меня, конфузясь и целуя мою руку, - кто старое помянет, тому глаз вон! Позвольте мне взять с вас честное слово, что вы никогда не будете вспоминать о моей глупости, о моем мальчишестве!..
      Слово было дано; мы вполне примирились... За "Сашу Пушкина" передо мною извинился Александр Сергеевич Пушкин - слава и гордость родной словесности!
      С мужем моим он сблизился в доме покойного князя Владимира Федоровича Одоевского, где собирались: граф Михаил Юрьевич Виельгорский, Веневитинов, граф В. А. Соллогуб и многие другие.
      Впоследствии времени, уже в начале тридцатых годов, Александр Сергеевич при И. А. Крылове читал у нас своего "Бориса Годунова". Он очень желал, чтобы мы с мужем прочитали на театре сцену у фонтана, Димитрия с Мариною. Несмотря, однако же, на наши многочисленные личные просьбы, гр. А. X. Бенкендорф, с обычною своею любезностью и извинениями, отказал нам в своем согласии: личность самозванца была тогда запрещенным плодом на сцене.
      После того Пушкин подарил моему мужу, для его бенефиса, своего "Скупого рыцаря"... Но и эта пьеса не была играна при жизни автора по каким-то цензурным недоразумениям...
     
Одним словом, дружественные наши отношения к Пушкину продолжались по самый день его несчастной кончины. В самую ее минуту я дожидалась в санях у подъезда квартиры Александра Сергеевича, известясь о его положении: муж мой, выйдя ко мне с графом Виельгорским и князем Петром Андреевичем Вяземским, сообщил мне тогда роковую весть, что Пушкина не стало!
      По присланному нам приглашению от Наталии Николаевны Пушкиной, мы с мужем присутствовали при отпевании великого поэта в Конюшенной церкви; мы оплакивали его, как родного... Да и могло ли быть иначе!

      К сожалению, как говорят французы:  le sinistre trйbuche quelquefois sur le ridicule  (печальное иногда спотыкается о смешное). Я стояла близ гроба в группе дам, между которыми находилась добрая, искренно мною уважаемая Елизавета Михайловна Хитрово. Заливаясь слезами, выражая свое сожаление о кончине Пушкина, она шепнула мне сквозь слезы, кивнув головою на стоявших у гроба официантов во фраках, с пучками разноцветных лент на плечах:
      - Voyez, je vous prie, ces gens: sont-ils insensibles? [  Посмотрите, прошу вас, на этих людей: не бесчувственны ли они? ] Хоть бы слезинку проронили! - Потом она тронула одного из них за локоть: - Что же ты, милый, не плачешь? Разве тебе не жаль твоего барина?
      Официант обернулся и отвечал невозмутимо:
      - Никак нет-с. Мы, значит, от гробовщика, по наряду.

          - Плакать мне какая стать:
          Ведь я не здешнего прихода! -


      шепнул нам С. А. Соболевский.
      - И можно ли требовать слез от наемника? + продолжал он, обращаясь к Елизавете Михайловне. - Да и вы сами, быть может, умерите ваши сетования, если я вам напомню, что покойный отзывался о вас не совсем-то благосклонно...
      - Что же такое? - спросила Елизавета Михайловна.
      - Но вы не рассердитесь? Оно, конечно, здесь и не место и не время поминать лихом нашего Пушкина, однако же зачем скрываться. Как-то под веселый час Александр Сергеевич написал такого рода стишки:

          Лиза в городе жила,
          С дочкой Долинькой;
          Лиза в городе слыла
          Лизой голенькой.


      Окончания не припомню; знаю только, что в этих стихах, прочитанных Соболевским, Пушкин довольно зло посмеялся над Елизаветой Михайловной, в особенности над ее слабостью рядиться не по летам.
      При всей своей незлобивости и любви к Пушкину, она, видимо, рассердилась и во все продолжение церковной службы была угрюма и молчалива.
      Эта выходка Соболевского, неуместная и неприличная, - тем более со стороны человека, имевшего притязания быть другом Пушкина, - раздосадовала и меня. Не ручаюсь за подлинность стихов, читанных Соболевским: не были ли они его собственным произведением, выданным за сочинение Пушкина? По окончании богослужения я заметила Сергею Александровичу, что эти стихи он мог бы прочитать при иной обстановке.
      - Совершенно с вами согласен, - отвечал он, - но мне надоели стенания и причитывания Елизаветы Михайловны: вы видели, что после стихов она их прекратила!
      Весьма сожалею, что с воспоминанием о прощании с останками Пушкина у меня сопряжен этот эпизод со стихами его или Соболевского... Не имею причин злословить памяти ни того, ни другого; тем не менее - факт налицо.
      К слову о Пушкине, припомню о его отце, Сергее Львовиче. В одну из моих с ним встреч он рассказывал мне о своем участии в любительских спектаклях в Москве. Он отличался во французских пиесах, а Федор Федорович Кокошкин (по его словам) был его несчастным соперником в русских. Он играл в "Димитрии Донском" и в "Мизантропе" своего перевода. Шутливые свои рассказы он заключил анекдотом:
      -
 Когда хоронили жену Кокошкина (рожденную Архарову) и выносили ее гроб мимо его кабинета, - куда отнесли лишившегося чувств Федора Федоровича, дверь вдруг отворилась, и на пороге явился он сам, с поднятыми на лоб золотыми очками, с распущенным галстухом и с носовым платком в приподнятой руке.
     - Возьми меня с собою! - продекламировал он мрачным голосом вслед за уносимым гробом.

     -  C'etait la scиne la plus rйussie de toutes celles que je lui ai vu reprйsenter!  [  Это была сцена, наиболее удавшаяся из всех тех, которые я видел в его исполнении. ] - заключил свой рассказ Сергей Львович Пушкин.
      Когда я потом рассказывала это Александру Сергеевичу, он заметил, смеясь:
     -  Rivalitй de mйtier!  [  Соперничество по ремеслу. ]
     
Вот все, что сохранилось в моей памяти о Пушкине, вместе с благоговением к его бессмертному имени.

 

*** 

CКУПОЙ РЫЦАРЬ             (Скупой рыцарь можно прослушать)

(СЦЕНЫ ИЗ ЧЕНСТОНОВОЙ ТРАГИ-КОМЕДИИ: THE COVETOUS KNIGHT. )


СЦЕНА I.

(В башне.)

АЛЬБЕР И ИВАН.


              Альбер.
Во что бы то ни стало, на турнире
Явлюсь я. Покажи мне шлем, Иван.

     (Иван подает ему шлем.)

Пробит насквозь, испорчен. Невозможно
Его надеть. Достать мне надо новый.
Какой удар! проклятый граф Делорж!

              Иван.
И вы ему порядком отплатили,
Как из стремян вы вышибли его,
Он сутки замертво лежал - и вряд ли
Оправился.

              Альбер.
           А всё ж он не в убытке;
Его нагрудник цел венецианской,
А грудь своя: гроша ему не стоит;
Другой себе не станет покупать.
Зачем с него не снял я шлема тут же!
А снял бы я, когда б не было стыдно
Мне дам и герцога. Проклятый граф!
Он лучше бы мне голову пробил.
И платье нужно мне. В последний раз
Все рыцари сидели тут в атласе
Да бархате; я в латах был один
За герцогским столом. Отговорился
Я тем, что на турнир попал случайно.
А нынче что скажу? О, бедность, бедность!
Как унижает сердце нам она!
Когда Делорж копьем своим тяжелым
Пробил мне шлем и мимо проскакал,
А я с открытой головой пришпорил
Эмира моего, помчался вихрем
И бросил графа на двадцать шагов,
Как маленького пажа; как все дамы
Привстали с мест, когда сама Клотильда,
Закрыв лицо, невольно закричала,
И славили герольды мой удар:
Тогда никто не думал о причине
И храбрости моей и силы дивной!
Взбесился я за поврежденный шлем;
Геройству что виною было? - скупость -
Да! заразиться здесь не трудно ею
Под кровлею одной с моим отцом.
Что бедный мой Эмир?

              Иван.
                     Он всё хромает.
Вам выехать на нем еще нельзя.

              Альбер.
Ну делать нечего: куплю Гнедого.
Не дорого и просят за него.

              Иван.
Не дорого, да денег нет у нас.

              Альбер.
Что ж говорит бездельник Соломон?

              Иван.
Он говорит, что более не может
Взаймы давать вам денег без заклада.

              Альбер.
Заклад! а где мне взять заклада, дьявол!

              Иван.
Я сказывал.

              Альбер.
            Что ж он?

              Иван.
         Кряхтит да жмется.

              Альбер.
Да ты б ему сказал, что мой отец
Богат и сам как жид, что рано ль, поздно ль
Всему наследую.

              Иван.
                Я говорил.

              Альбер.
 Что ж?

              Иван.
        Жмется да кряхтит.

              Альбер.
                           Какое горе!

              Иван.
Он сам хотел придти.

              Альбер.
            Ну, слава богу.
Без выкупа не выпущу его. (Стучат в дверь.)
Кто там? (Входит жид.)

              Жид.
         
  Слуга ваш низкий.

              Альбер.
               А, приятель!
Проклятый жид, почтенный Соломон,
Пожалуй-ка сюда: так ты, я слышу,
Не веришь в долг.

              Жид.
   
Ах, милостивый рыцарь,
Клянусь вам: рад бы... право не могу.
Где денег взять? весь разорился я,
Всё рыцарям усердно помогая.
Никто не платит. Вас хотел просить,
Не можете ль хоть часть отдать...


              Альбер.
                Разбойник!
Да если б у меня водились деньги,
С тобою стал ли б я возиться? Полно,
Не будь упрям, мой милый Соломон;
Давай червонцы. Высыпи мне сотню,
Пока тебя не обыскали.

              Жид.
             
Сотню!
Когда б имел я сто червонцев
!

              Альбер.
                  Слушай:
Не стыдно ли тебе своих друзей
Не выручать?

              Жид.
           
  Клянусь вам....

              Альбер.
             Полно, полно.
Ты требуешь заклада? что за вздор!
Что дам тебе в заклад? свиную кожу?
Когда б я мог что заложить, давно
Уж продал бы. Иль рыцарского слова
Тебе, собака, мало?

              Жид.
          
Ваше слово,
Пока вы живы, много, много значит.
Все сундуки фламандских богачей
Как талисман оно вам отопрет.
Но если вы его передадите
Мне, бедному еврею, а меж тем
Умрете (боже сохрани), тогда
В моих руках оно подобно будет
Ключу от брошенной шкатулки в море.


              Альбер.
Ужель отец меня переживет?

              Жид.

Как знать? дни наши сочтены не нами;
Цвел юноша вечор, а нынче умер,
И вот его четыре старика
Несут на сгорбленных плечах в могилу.
Барон здоров. Бог даст - лет десять, двадцать
И двадцать пять и тридцать проживет он.


              Альбер.
Ты врешь, еврей: да через тридцать лет
Мне стукнет пятьдесят, тогда и деньги
На что мне пригодятся?

              Жид.
         
Деньги? - деньги
Всегда, во всякой возраст нам пригодны;
Но юноша в них ищет слуг проворных
И не жалея шлет туда, сюда.
Старик же видит в них друзей надежных
И бережет их как зеницу ока.


              Альбер.
О! мой отец не слуг и не друзей
В них видит, а господ; и сам им служит
И как же служит? как алжирской раб,
Как пес цепной. В нетопленой конуре
Живет, пьет воду, ест сухие корки,
Всю ночь не спит, вс° бегает да лает -
А золото спокойно в сундуках
Лежит себе. Молчи! когда-нибудь
Оно послужит мне, лежать забудет.

              Жид.

Да, на бароновых похоронах
Прольется больше денег, нежель слез.
Пошли вам бог скорей наследство.


              Альбер.
                 Amen!

              Жид.

А можно б....

              Альбер.
              Что?

              Жид.
                      
Так - думал я, что средство
Такое есть...


              Альбер.
               Какое средство?

              Жид.
                              
Taк -
Есть у меня знакомый старичок,
Еврей, аптекарь бедный..
.

              Альбер.
                           Ростовщик
Такой же как и ты, иль почестнее?

              Жид.

Нет, рыцарь, Товий торг ведет иной -
Он составляет капли... право, чудно,
Как действуют они.


              Альбер.
                    А что мне в них?

              Жид.

В стакан воды подлить.... трех капель будет,
Ни вкуса в них, ни цвета не заметно;
А человек без рези в животе,
Без тошноты, без боли умирает.


              Альбер.
Твой старичок торгует ядом.

              Жид.
                            
Да -
И ядом.


              Альбер.
         Что ж? взаймы на место денег
Ты мне предложишь склянок двести яду
За склянку по червонцу. Так ли, что ли?

              Жид.

Смеяться вам угодно надо мною -
Нет; я хотел.... быть может вы... я думал,
Что уж барону время умереть.


              Альбер.
Как! отравить отца! и смел ты сыну....
Иван! держи его. И смел ты мне!...
Да знаешь ли, жидовская душа,
Собака, змей! что я тебя сейчас же
На воротах повешу.

              Жид.
                   
Виноват!
Простите: я шутил.


              Альбер.
                    Иван, веревку.

              Жид.

Я... я шутил. Я деньги вам принес.

              Альбер.
Вон, пес! (Жид уходит.)
          Вот до чего меня доводит
Отца родного скупость! Жид мне смел
Что предложить! Дай мне стакан вина,
Я весь дрожу... Иван, однако ж деньги
Мне нужны. Сбегай за жидом проклятым,
Возьми его червонцы. Да сюда
Мне принеси чернильницу. Я плуту
Расписку дам. Да не вводи сюда
Иуду этого... Иль нет, постой,
Его червонцы будут пахнуть ядом,
Как сребренники пращура его....
Я спрашивал вина.

              Иван.
                  У нас вина -
Ни капли нет.

              Альбер.
              А то, что мне прислал
В подарок из Испании Ремон?

              Иван.
Вечор я снес последнюю бутылку
Больному кузнецу.

              Альбер.
                  Да, помню, знаю...
Так дай воды. Проклятое житье!
Нет, решено - пойду искать управы
У герцога: пускай отца заставят
Меня держать как сына, не как мышь,
Рожденную в подполье.


СЦЕНА II.

(Подвал.)


              Барон.
Как молодой повеса ждет свиданья
С какой-нибудь развратницей лукавой
Иль дурой им обманутой, так я
Весь день минуты ждал, когда сойду
В подвал мой тайный, к верным сундукам.
Счастливый день! могу сегодня я
В шестой сундук (в сундук еще неполный)
Горсть золота накопленного всыпать.
Не много кажется, но понемногу
Сокровища растут. Читал я где-то,
Что царь однажды воинам своим
Велел снести земли по горсти в кучу,
И гордый холм возвысился - и царь
Мог с вышины с весельем озирать
И дол, покрытый белыми шатрами,
И море, где бежали корабли.
Так я, по горсти бедной принося
Привычну дань мою сюда в подвал,
Вознес мой холм - и с высоты его
Могу взирать на вс°, что мне подвластно.
Что не подвластно мне? как некий Демон
Отселе править миром я могу;
Лишь захочу - воздвигнутся чертоги;
В великолепные мои сады
Сбегутся Нимфы резвою толпою;
И Музы дань свою мне принесут,
И вольный Гений мне поработится,
И Добродетель и бессонный Труд
Смиренно будут ждать моей награды.
Я свистну, и ко мне послушно, робко
Вползет окровавленное Злодейство,
И руку будет мне лизать, и в очи
Смотреть, в них знак моей читая воли.
Мне вс° послушно, я же - ничему;
Я выше всех желаний; я спокоен;
Я знаю мощь мою: с меня довольно
Сего сознанья... (смотрит на свое золото).
          Кажется не много,
А скольких человеческих забот,
Обманов, слез, молений и проклятий
Оно тяжеловесный представитель!
Тут есть дублон старинный.... вот он. Нынче
Вдова мне отдала его, но прежде
С тремя детьми полдня перед окном
Она стояла на коленях воя.
Шел дождь, и перестал и вновь пошел,
Притворщица не трогалась; я мог бы
Ее прогнать, но что-то мне шептало,
Что мужнин долг она мне принесла,
И не захочет завтра быть в тюрьме.
А этот? этот мне принес Тибо -
Где было взять ему ленивцу, плуту?
Украл конечно; или, может быть,
Там на большой дороге, ночью, в роще...
Да! если бы все слезы, кровь и пот,
Пролитые за вс°, что здесь хранится,
Из недр земных все выступили вдруг,
То был бы вновь потоп - я захлебнулся б
В моих подвалах верных. Но пора.

     (Хочет отпереть сундук.)

Я каждый раз, когда хочу сундук
Мой отпереть, впадаю в жар и трепет.
Не страх (о, нет! кого бояться мне?
При мне мой меч: за злато отвечает
Честной булат), но сердце мне теснит
Какое-то неведомое чувство....
Нас уверяют медики: есть люди,
В убийстве находящие приятность.
Когда я ключ в замок влагаю, то же
Я чувствую, что чувствовать должны
Они, вонзая в жертву нож: приятно
И страшно вместе.

         (Отпирает сундук.)

                    Вот мое блаженство!

           (Всыпает деньги.)

Ступайте, полно вам по свету рыскать,
Служа страстям и нуждам человека.
Усните здесь сном силы и покоя,
Как боги спят в глубоких небесах...
Хочу себе сегодня пир устроить:
Зажгу свечу пред каждым сундуком,
И все их отопру, и стану сам
Средь них глядеть на блещущие груды.

(Зажигает свечи и отпирает сундуки один за другим.)

Я царствую! - - - Какой волшебный блеск!
Послушна мне, сильна моя держава;
В ней счастие, в ней честь моя и слава!
Я царствую - - но кто вослед за мной
Приимет власть над нею? Мой наследник!
Безумец, расточитель молодой,
Развратников разгульных собеседник!
Едва умру, он, он! сойдет сюда
Под эти мирные, немые своды
С толпой ласкателей, придворных жадных.
Украв ключи у трупа моего,
Он сундуки со смехом отопрет.
И потекут сокровища мои
В атласные, диравые карманы.
Он разобьет священные сосуды,
Он грязь елеем царским напоит -
Он расточит.... А по какому праву?
Мне разве даром это вс° досталось,
Или шутя, как игроку, который
Гремит костьми, да груды загребает?
Кто знает, сколько горьких воздержаний,
Обузданных страстей, тяжелых дум,
Дневных забот, ночей бессонных мне
Вс° это стоило? Иль скажет сын,
Что сердце у меня обросло мохом,
Что я не знал желаний, что меня
И совесть никогда не грызла, совесть,
Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть,
Незваный гость, докучный собеседник,
Заимодавец грубый, эта ведьма,
От коей меркнет месяц и могилы
Смущаются и мертвых высылают?...
Нет, выстрадай сперва себе богатство,
А там, посмотрим, станет ли несчастный
То расточать, что кровью приобрел.
О, если б мог от взоров недостойных
Я скрыть подвал! о, если б из могилы
Придти я мог, сторожевою тенью
Сидеть на сундуке и от живых
Сокровища мои хранить как ныне!..


СЦЕНА III.

(Во дворце.)

АЛЬБЕР, ГЕРЦОГ.


              Альбер.
Поверьте, государь, терпел я долго
Стыд горькой бедности. Когда б не крайность,
Вы б жалобы моей не услыхали.

            
     

 
А.С. ПушкинСкупой рыцарь      
            
 
А.С. ПушкинСцены из рыцарских времен
         
   
 *** ***    

Сказка ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок. (А.С.Пушкин)

            ***

***        Негде, в тридевятом царстве,
В тридесятом государстве,
Жил-был славный царь Дадон.  
С молоду был грозен он
И соседям то и дело
Наносил обиды смело;
Но под старость захотел
Отдохнуть от ратных ... Читать дальше »

Прикрепления: 1 · 2 · 3 · 4 · 5 · 6 · 7 · 8 · 9 · 1011 · 12 ·13

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ ***
*** ***
Прикрепления: Картинка 1 · Картинка 2
Просмотров: 1027 | Добавил: Администратор | Теги: Александр Сергеевич Пушкин, Пушкин, поэт, Каратыгина, Ко дню рождения Пушкина, воспоминания, Маленькие трагедии, о Пушкине, Скупой рыцарь, поэты | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: