Главная » 2023 » Март » 4 » ТРОЕ В КУПЕ. Владимир Маркович Санин
22:55
ТРОЕ В КУПЕ. Владимир Маркович Санин

***

===

Владимир Санин.
 ТРОЕ В КУПЕ

---

Рассказ

---


Верная привычке не устраивать гонку со временем, Ольга Николаевна приехала на вокзал за полчаса до отправления поезда. В купе никого не было, можно без помех привести себя «в боевую готовность», как шутил когда-то Евгений. Сняла платье, облачилась в спортивный костюм и посмотрела в зеркало: сделала «несколько гримас», чуть выпятила нижнюю губу (когда-то очень шло), слабо, как-то загадочно улыбнулась и пришла к выводу, что для своей полсотни она еще ничего. А если перевязать волосы газовой косынкой (перевязала), чтобы скрыть гнусные морщинки под ушами, и задраить до отказа молнию куртки (горло, шея — никакие, зарядки не спасают), то перед вами, уважаемые попутчики, моложавая, спортивная черноглазая женщина лет сорока пяти. «Больше не дадут, — решила, вглядываясь в зеркало, — а дадут — не возьму».
Она постелила себе на нижней полке, вытащила из сумки журнал и улеглась. До отправления еще минут пятнадцать, в коридоре гремят чемоданами, вот-вот ввалятся, заполнят суетой крохотное пространство, начнут скучные и ненужные разговоры… Попутчики — это лотерея, и как в лотерее чаще всего выпадают пустышки или рубли, так и попутчики — люди обычно малоинтересные и приземленные, и поэтому лучше всего к первому стуку колес прикрыть глаза и односложно отвечать на вопросы — авось оставят в покое. Ольга Николаевна преподавала в институте историю, говорить приходилось много, даже утомительно много, и после нескончаемого рабочего дня она предпочитала уединение. Конечно, как и в лотерее, иной раз выпадали удачные номера: с полгода назад в таком же купе экспресса «Москва — Ленинград» она до утра не сомкнула глаз, слушая лишь в дороге возможную исповедь молодого, брошенного женой мужчины, для которого вся жизнь сосредоточилась в шестилетней дочери, очень серьезном голубоглазом существе. «Меня можно бросить, я некрасив, но как она могла оставить Светочку!» Трогательная исповедь на годы травмированного, слабого и очень симпатичного человека, дай бог им удачи. В другой раз (а в Ленинград, к старшей сестре Ольга Николаевна ездила по нескольку раз в году — очищаться, как она говорила, в неповторимой атмосфере неповторимого города) попутчиками были трое бывалых полярников, рассказы под коньяк до утра; пикантная, но безгрешная ночь один на один с умным престарелым актером («Огни рампы» — будто про него), еще что-то. Но чаще с попутчиками не везло, чаще были приземленные. А сегодня, после шести часов лекций и заседания кафедры с ее вечными дрязгами, лучше бы никого не было вовсе — такое раза два случалось, до утра спокойно спала. Шанс невелик, но ведь две минуты осталось, провожающие уже уходят, чем черт не шутит.
Она привстала, сдвинула шторку. По перрону люди не шли, а бежали, задыхаясь, некрасивые в своей спешке, кто мешал им вовремя прийти к уходящему в полночь поезду? Ворвутся потные, с полубезумными от стресса глазами, отдышатся и обязательно начнут докладывать, по какой причине чуть не опоздали…
Вагон дернулся (слава богу!), Ольга Николаевна хотела было задернуть шторку, и — вот черт бы их побрал! — подбегают двое… И тут сердце стукнуло, в голову рванулась кровь — Он и Она! Прислушалась — вошли, нет, влетели, — поезд двинулся… Укрыться с головой и притвориться мертвой? А почему она должна прятаться? Дудки! Сбросила ноги на пол, сунула их в туфли, уселась поудобнее и уткнулась в журнал.
Вежливо постучали, открыли дверь купе. Что же, приятно встретиться, поговорить с ней о погоде, а с ним о боксе — ни одного чемпионата не пропускали, знаменитостей лично знали. И — ему, окаменевшему в дверном проеме:
— Добрый вечер, располагайтесь, пожалуйста.
На мгновение, но окаменел — это при его-то умении держать удар!
— Ольга Николаевна, — представилась она.
— Евгений Иванович. — Нашел в себе силы раздвинуть губы в улыбке, все-таки в прошлом неплохой боксер. Падал, но успел сгруппироваться.
— А я Наташа!
Знаю, что ты Наташа, улыбнулась Ольга Николаевна. Сто раз по телефону с тобой говорила, да и видела два-три раза, мельком, правда. Ничего не скажешь, красивая зверюшка, породистая. Такой ты и должна быть, Евгений Иваныч большой ценитель зверюшек — это его словечко. Лет тридцать назад он так ее и прозвал — «зверюшка моя таежная». А таежная потому, что он из сибиряков, и не городских, а с глубинки, все предки охотники, до самого Ермака Тимофеича. Я была зверюшкой номер один, а ты, Наташенька, номер два, хотя, признаться, имелись у нашего Евгения Иваныча и промежуточные зверюшки, тайные, одной ему всегда не хватало — особенно по молодости. Теперь, наверное, хватает, усмехнулась про себя Ольга Николаевна, теперь и одна — это много, сибиряки тоже не живой водой утоляют жажду.
— Чудом не опоздали! — доверчиво сообщила Наташа, сбрасывая шубку на руки Евгению Ивановичу. — Но все-таки успели! — Она счастливо засмеялась, села на полку напротив. — Мы каких-нибудь два часа назад решили ехать, примчались на вокзал, схватили билеты, какие были… Ольга Николаевна, хотите чаю с бутербродами? У нас с собой термос, Евгений Иваныч крепкий любит, у проводников такого не получишь, я ему ложку с верхом на стакан завариваю.
Без тебя знаю, какой он любит, улыбнулась Ольга Николаевна. Он даже после крепкого кофе спит без задних ног, если, конечно, зверюшка в хорошем настроении. А у тебя, наверное, всегда хорошее настроение, правда, номер два? Мечтать боялась о такой удаче, верно? Тебе двадцать шесть или двадцать семь, кажется? Номер один, к твоему сведению, в твои годы к ночи не капризничал, «снотворного» — это тоже его словечко — Евгений Иваныч получал по потребностям. Вот только сегодня ночью будет ему великий пост! Ты уж его прости, Наташенька, ситуация такая. Много лет назад, когда ты только из колыбельки выползла, он ухитрялся и в купе любить свою зверюшку номер один, под храп попутчиков.
— Не откажусь, Ольга Николаевна достала из сумки и положила на стол сверток. — Пирожки с зеленым луком и яйцами, для ленинградской сестры напекла, их много, не стесняйтесь. Любите такие, Евгений Иванович?
Усмехнулся, кивнул. Ему-то их не любить! «У-угоди-ла, зверюшка!» — ревел, когда домой приходил и аромат из кухни улавливал. Бесцеремонно развернул сверток, сунул в рот пирожок…
— Вкусноти-ища! Перепиши рецепт, Наташа.
Я тебе много разных рецептов могу продиктовать, улыбкой сообщила Ольга Николаевна. И кулинарных, и других, поважнее. Хотя поважнее ты небось лучше меня знаешь, каждый мускул тела играет, изгибы… Ты, девочка, вряд ли читала Достоевского, это у него про изгибы, которые мужчину с ума сводят, и у тебя они есть. Если уж я это тебе говорю, значит, точно есть.
— Чай разливайте, — предложила Наташа, вынимая из сумки шелковый халат и запросто, как в предбаннике, сбрасывая юбку. И со смехом: — Мужчинам отвернуться!
Да, хороша, констатировала Ольга Николаевна, сегодняшний стандарт: ноги длинные, тренированные аэробикой, конечно, увлекается; грудь высокая, личико отбеленное, глаза огромные, с поволокой — нет, безусловно и очень хороша, за таких когда-то дрались на дуэлях, вышибали мозги и ломали судьбы. Честно скажу, я тебя в свое время недооценила, сочла, что быть тебе зверюшкой промежуточной — при всей своей неистребимой тяге к нашей сестре Евгений Иваныч очень ценил, как теперь говорят, и интеллектуальную близость. А о чем он может беседовать с тобой — пока не пойму. Но он нас наверняка познакомит, уж чего в нем никогда не замечала, так это трусости. Он сейчас все в мозгу просчитывает, ищет слова — как наипростейшим и непринужденнейшим образом познакомить близких родственниц. Ну а пока не познакомил, мне и так с тобой интересно, настолько, что и сна ни в одном глазу. А ты считай, друг мой, считай и ищи слова. Ведь чего ты больше всего не выносишь, так это если не ты хозяин положения. А ведь пока что не ты, явно не ты! И я тебе помогать не стану, выкручивайся сам.
Ерунда, ответил он ей глазами, не в таких передрягах бывали. В таких не бывали, возразила она, тебе будет непросто. Да, согласился он, но зато теперь ты видишь, почему проиграла.
Обычная история, подумала она. Уходил он утром на работу и целыми днями видел ее, юную, свежую, грациозную, и ею любовался и очень ее хотел, а если она поощряла, если, стенографируя, красиво садилась напротив — ох, как умеет женщина сесть красиво, когда ей это нужно! — так чему удивляться? А домой приходил усталый, выжатый и видел ее усталой и выжатой, и сравнивал, сравнивал… Обычная история. Не выдержала сравнения — и проиграла, сама виновата, не надо было стариться.
— А нам повезло, радостно продолжала Наташа, — четвертого-то нет! Представляете, ворчал бы здесь какой-нибудь старикашка или толстая баба с узлами! Знаете, как Евгений Иваныч говорит? «Попутчики — это лотерея». Угощайтесь, пожалуйста, я схватила из холодильника, что попалось под руку. Женя, а если по рюмочке — для-ради знакомства? Вы не против, Ольга Николаевна? Извините, но вы мне очень нравитесь, будто я с вами давно знакома. Бывает так, правда? Как старшая подруга. И на кого-то очень похожи, я как вас увидела, сразу подумала, что очень похожи.
— Ты не ошиблась, милая, — Евгений Иванович достал из чемоданчика бутылку и серебряные рюмочки, наполнил их коньяком. — Я тоже подумал, как вошел, что очень похожа. И знаешь, на кого? Помнишь фотокарточку на столе в моем кабинете? Правда, на ней Леля моложе лет на пятнадцать, но она и сейчас в отличной форме. Ваше здоровье, друзья мои.
Ты, никогда не был трусом, залпом выпив коньяк, подумала Ольга Николаевна. Не хлюпик, никогда и нигде не терялся — настоящий мужчина. В юности за то и полюбила — сильный, надежный (был), верный (был, да сплыл).
— Простите, — пролепетала Наташа. Поставила на стол рюмку, вытащила пачку сигарет.
Простите — это если наступила на ногу, усмехнулась Ольга Николаевна. Не стану я тебя прощать, девочка, хотя тебе это и не надо, легко переживешь. Неприятные минуты преходящи, особенно когда жизнь — сплошной праздник.
— Курить будем в коридоре, — решил Евгений Иванович. — В этих вагонах отвратительная вентиляция… К черту теорию вероятности, — продолжал он, когда Наташа выскользнула из купе. — Три года не виделись — и нашли удивительно подходящее время и место.
— Эффектная зверюшка, — сказала Ольга Николаевна.
— А ты превосходно выглядишь, на сорок пять, не больше.
— Беру. Ты тоже не сдаешься, не начальник главка, а тренер по боксу. Не боксер, а тренер.
— Зверюшкой была только ты, — припомнил Евгений Иванович.
— Это меняет дело.
— Нет, не меняет. Но ты была отличной зверюшкой.
— Ты так говорил о своем любимом «паркере». Помнишь, сломалось перо, пришлось выбросить.
— Эх, ты, историк, ностальгия по прошлому расслабляет.
— В перерывах между раундами ты всегда расслаблялся.
— Это тоже в прошлом. Да и боксером я был посредственным, на мастера так и не вытянул. А Наташа и неподозревала, что ты еще вполне боеспособна. Это повышает мой кредит.
— А она знает, что я была отличной зверюшкой?
— Она много не знает. Но цену себе она знает хорошо. Пожалуй, даже слишком хорошо.
— А ты становишься сухарем. Кредит, цена, рентабельность…
— Сегодня это важнейшие вещи, старое и привычное приходится вырывать с корнем.
—Теперь я лучше понимаю, почему ты ушел.
— Брось демагогию, дорогая, историки тоже должны перестраиваться.
— Впрочем, ты всегда и во всеуслышание шутил, что я дорога тебе как память о молодости.
— Я вовсе не шутил, могу и сейчас повторить.
— Ну, если не шутил, тогда не повторяй. А ты помолодел — джинсы, куртка, кроссовки… В «Молодежном» одеваешься? По утрам «бой с тенью», а вечером дискотека?
— А зверюшка кусается — запрещенный прием.
— В нокдаун укусами не пошлешь, только кулаком… А вот и Наташа. — Ольга Николаевна встала, взяла сигареты и зажигалку, вышла.
— Не спится? — поинтересовался в тамбуре седоватый моряк с погонами капитана первого ранга.
— Спасибо, у меня есть зажигалка.
Моряк внимательно взглянул на нее, коротко склонил голову, ушел.
Я, кажется, сказала ему не то, подумала Ольга Николаевна. А, все равно, хорошо, что он ушел. Со мной что-то творится, странно, мне казалось, что я тоже умею держать удары… Она назвала его Женей — смешно, это при мне. При мне! Пусть бы договорились и перешли в другое купе… А номер два даже не стандарт, бери ступенькой выше… Нет, вряд ли перейдут, Женя никогда не был трусом. Если, конечно, продолжает играть первую скрипку. Когда мужчине пятьдесят четыре… через три недели пятьдесят пять — на пятерках покатится! — а зверюшка в два раза моложе, первую скрипку играть все труднее. Скоро тебе, друг мой, куда легче будет отчитываться перед министром, ох, каким строгим экзаменатором станет номер два! Впрочем, зверюшкой была только я, она, наверное, козочка или лапочка… Помолодел! Ему важнее карьеры помолодеть, чтобы экзамены сдавать. Ну, сегодня сдаст, завтра сведет на ничью, а послезавтра… Хотя это его заботы. Но — помолодел! На пользу козочка пошла, вдохновляет! Джинсы, прическа, выправка курсанта…
— Извините великодушно, — входя в тамбур, сказал моряк. — В поездке нравы упрощаются. Мне показалось, что вам нехорошо, не могу ли быть чем полезным? — С чего вы взяли?
— Слезы появляются либо от счастья, либо от печали.
— От лука тоже.
— На море привыкаешь идти на помощь, если даже не слышен SOS.
— Вам не спится и скучно?
— И то, и другое, и третье — грустновато. И вам, кажется, тоже.
— Я не готова продолжать разговор.
— Сейчас или вообще?
— Кто знает.
Оставшись одна, Ольга Николаевна вошла в туалет, взглянула в зеркало и вынула из кармана платочек. Да, за какой-то час сорокапятилетняя женщина здорово постарела, слезы украшают козочек, но совсем не к лицу зверюшке в отставке. Жаль, что ты, капитан, не Мастер, а я не Маргарита, а еще лучше, если б ты был Азазелло и принес золотую коробочку с кремом, пахнущим болотной тиной. Сейчас, сию минуту, я за такую коробочку весело и бездумно отдала бы все, чем владею, вместе с дипломом доктора наук в придачу. Завтра — не знаю, а сейчас, сию минуту, — весело и бездумно.
Ольга Николаевна сполоснула лицо, пожалела, что не взяла с собой сумочки с «боезапасом» (тушь, крем, помада, расческа) и пошла в купе. Евгений Иванович поднялся, размял сигарету.
— Раз уж так получилось, почему бы вам не познакомиться поближе.
— Мы давно знакомы, по телефону.
— Я сказал — поближе.
— Ты уверен, что Наташа в этом нуждается?
— Да, — проникновенно сказала Наташа, когда Евгений Иванович вышел. — Мне хотелось бы, чтобы вы знали: я привыкла относиться к вам с большим уважением, я слышала о вас только хорошее.
— Евгений Иванович всегда был джентльменом.
— О да, — подхватила Наташа. — Он самый тактичный, он и на работе если кого-нибудь обижает, то только за дело.
— Холстомера тоже обидели за дело — он одряхлел, и за этот проступок с него содрали шкуру.
— Я не совсем понимаю…
Ума среднего, заметила Ольга Николаевна, но красота всегда ценилась выше ума, всегда и во все времена. Ум и красота — это случается редко, чаще бог дарует женщине либо одно, либо другое. И глупо укорять мужчину за то, что молодость и красота вдохновляют его больше, чем ум и старость. Природу не обманешь, все мы рабы страстей, и стареющие мужчины, и женщины. Но больше шансов природа дала мужчине, В пятьдесят пять ему своего ума хватает, и женщина ему нужна не та, которая экспромтом прочитает лекцию о «птенцах гнезда Петрова» или о Лже-Дмитриях, а та, которая умеет красиво полулежать на тахте, извиваться в аэробике и выходить из одежды, как Афродита из морской пены. И все попытки поспорить с природой ни к чему хорошему не приводили, ибо ее законы писаны не людьми и редактированию не подлежат. Клеопатра потому и проиграла, что если для зрелого мужа Марка Антония она была совершенством, то для юного Октавиана Августа — стареющей кокеткой. Младое племя — оно всегда незнакомое, у него другое естество.
— Давайте выпьем, Наташа, за вашу удачу.
— Нет, спасибо, за вашу.
— Спасибо.
Чокнулись, выпили, две закадычные подружки. Чистые, правдивые, лживые глаза торжествующей победу козочки. Не заберись ты в мою постель — бог с тобой, опьяняйся взглядами, молодостью и надеждами. Странная вещь, унеси она мое пальто или сапожки, это считалось бы воровством. А украсть мужа освящается законом. Ну, не очень этично, даже в чьих-то глазах предосудительно, никто за это вслух не хвалит, но никто и не наказывает. Как шаловливого ребенка, который унес из гостей оловянного солдатика.
— Вы занимаетесь аэробикой?
— Да, — оживилась Наташа (не какой-то никому не известный Холстомер, предмет знакомый). — У нас есть видеокассеты, мы с Женей… с Евгением Иванычем вместе. И вы, конечно, тоже, у вас просто замечательная фигура, вы совсем молодая! Это не я, то есть я тоже, но это Евгений Иванович так считает, перепиши, мол, у Ольги Николаевны не только про пирожки, но и рецепт молодости!
Льстит козочка, завоевывает признательность, улыбнулась Ольга Николаевна. Совсем как студентка, которой смертельно не хочется схватить в зачетку пару. Да, ведь тебя тоже отдали в институт — изучать язык, негоже супруге начальника главка, а может, будущего министра оставаться стенографисткой, не престижно. Ты даже не догадываешься, девочка, как много я о тебе знаю, старые друзья заботливо докладывают, это доставляет им большое удовольствие — информировать брошенную. Странно, но я не чувствую к тебе ненависти, я просто пытаюсь понять, что, кроме физической близости, объединяет тебя с моим бывшим мужем. О чем он с тобой разговаривает, о модах на юбки? Об инструментальных ансамблях к Алле Пугачевой? Прошлого у вас нет, а будущее — оно не такое уж радужное, об этом позаботится природа, ты в этом убедишься, девочка. Ты преувеличиваешь, милая, — сказала Ольга Николаевна. — У нас, женщин, этот секрет прост и жесток: мы молоды, пока нас любят. А дальше — тишина, как сказано в очень хорошей пьесе, все позади.
— Только не у вас, — великодушно возразила Наташа. — Вы такая интересная женщина, профессор! Я была бы счастлива иметь такую старшую сестру, чтобы посоветоваться, излить душу.
А козочка хотя и немного примитивно, но умеет играть. Только, девочка, не надо в таких случаях делать слишком честные глаза, такого старого воробья, как я, на мякине не проведешь. Тебе, конечно, было бы приятно чуточку сблизиться с униженной и оскорбленной, оказывать ей мелкое покровительство («туфли по случаю продаются, как раз ваш размер, не хотите примерить?»), точно зная, что такое сближение и покровительство ничем тебе не повредят, наоборот, поднимут в глазах мужа. И обструкция со стороны старых знакомых мужа тогда бы кончилась, и в гости бы они приходили, солидные люди, а не твои сверстники, с которыми у Евгения Иваныча общего столько же, сколько у генерала с новобранцами. А если обласканная бывшая еще признает и закономерность своего поражения, поймет свое место, то твой муж вообще будет в восторге от твоего такта и доброты.
— Ты заблуждаешься, девочка, — почти ласково сказала Ольга Николаевна. — Я скорее гожусь тебе в мамы. Сколько лет твоей маме?
— Понимаю, — Наташа подобралась, напряглась, большие голубые глаза сузились до щелочек. — Вы, конечно, намекаете на то, что Евгений Иваныч мне в отцы годится. Я все время ожидала, когда вы это скажете, меня сто раз этим кололи, и Женю тоже, а он меня любит, любит, любит! Я виновата, что он меня любит? Я виновата, что молодая и красивая? Я…
— Ни в чем ты не виноват, котенок, — появляясь в дверях, сказал Евгений Иванович. — Разве что в том, что говоришь слишком громко. Поди остынь.
— А почему она намекает? — не унималась Наташа. — Пойдем вместе, не оставайся с ней, она меня ненавидит! Я не хочу, чтобы ты с ней оставался!
— Я тебе сказал — остынь. — Евгений Иванович протянул Наташе сигареты и зажигалку. — Ну? Иди… Итак, Леля, ваше знакомство не переросло в нежную дружбу, что и следовало доказать.
— Ты надеялся на иное?
— Самую малость. Не на дружбу, конечно, а на элементарную терпимость, взрыва страстей я не предвидел. Зверюшка, ты умна, как бес, в наших спорах ты всегда ставила логику выше страстей. Когда мы расстались, ты не сказала ни одного недоброго слова, ты была прекрасна в своей гордости — настолько, что я, поверь, до конца дней не избавлюсь от комплекса вины. Но от реальности никуда не уйдешь. Случай запер нас в одной клетке для того, чтобы мы, пусть с горечью от воспоминаний, но это осознали. Я был бы глуп, как курица, если бы надеялся, что ты желаешь нам счастья, но все эти три года дня не проходило, чтобы я не пожелал счастья тебе.
— Ты становишься сентиментальным.
— Я серьезен, сух и зол. Я не в восторге от этой встречи, она ненужная и достаточно тяжелая, а после многих месяцев без выходных, с рабочими днями по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки я впервые вырвался перевести дух.
— Мне нужно тебе посочувствовать?
— На это я не имею права. Я хочу от тебя другого: прими реальность со свойственной тебе логикой, подави в себе враждебные чувства…
А ведь когда-то его монологи сильно на меня действовали, припомнила Ольга Николаевна. Этот — не подействовал, чего-то в нем не хватает, благородства, что ли. Да ты и сам это понимаешь, в твоих глазах принуждение и боль. Тебе ли не понимать, что ты меня предал, дорогой, оставил свою зверюшку, как только мех на ней пообтерся. Помнишь, как ты бушевал, когда сосед по даче вывез за полсотни километров и бросил в лесу старого ослепшего пса? Ты шутил, что «левак укрепляет брак», а я знала, что это не просто шутка, на многое закрывала глаза, но предательства простить не могу. Извини, дорогой, не могу. Так что индульгенции я тебе не дам, мучайся своими комплексами, хотя я не очень в эти мучения верю. А если даже они есть, котенок поможет забыться — и как это я ошиблась, конечно, не козочка, а котенок, пушистый, ласковый, трогательно глупенький…
— Женя, а ведь индульгенции я тебе не дам. Развод — дала, а вот индульгенцию… Не проси, друг мой, не дам.
Ольга Николаевна испытала острую жалость: он вдруг как-то обмяк, постарел. Она вспомнила картинку с натуры, когда несколько лет назад они вместе отдыхали в санатории. Красивая дружная пара — известный художник с женой, ему лет под сорок, она много старше, лет на двенадцать, хотя с виду этого никак не скажешь: отличная теннисистка и пловчиха, отчаянная танцорша, она казалась ровесницей ему. Однажды Ольга Николаевна увидела ее в темной пустынной аллее и не подошла, замерла, терзаемая глубоким сочувствием. Жену художника трудно было узнать. Бессильно раскинув натруженные руки и ноги, на скамье сидела пожилая женщина, выжатая, как лимон, непосильным, ею самою взятым темпом. Весь день, она блестяще играла свою роль, срывала аплодисменты — и теперь расплачивалась, мучилась от боли в суставах, от безмерной усталости, от сознания того, что завтра и послезавтра нужно снова резвиться и прыгать, ходить быстрой пружинистой походкой и вызывать восхищение тогда, когда она больше всего нуждается в отдыхе и сочувствии. Так и ты, друг мой, захотел обмануть природу, продлить молодость, ну, совсем так, как люди едут в сентябре — октябре на юг, чтобы продлить лето. Что ж, это бывает приятно, но когда возвращаешься домой, в сырую холодную осень, за кратковременные радости с лихвой расплачиваешься долгими насморками и мучительными бронхитами…
— Ты права, зверюшка, не заслужил. Но все-таки пожили мы с тобой неплохо, вот только концовка не получилась.
— Ты и мастером не стал потому, что на третий раунд тебя часто не хватало.
— Ольга Николаевна, — входя, сказала Наташа, — вы можете думать обо мне все, что угодно, но я люблю Евгения Ивановича всем сердцем.
— Ты не оригинальна, девочка, его любили многие.
— Изобразила Казанову… — проворчал Евгений Иванович. — Наташа, чай еще остался?
— Лучше бы ты лег отдохнуть, — поднимаясь, сказала Ольга Николаевна.
— В самом деле, Женя, — задвигая дверь, услышала она горячий шепот. — Ну обними своего котенка, поцелуй вот здесь и здесь…
Ольга Николаевна прижалась пылающим лицом к холодному окну в коридоре. Ноги ее не держали, на глаза набегали слезы. Просидеть здесь до утра? Жаль, Надя будет встречать в Ленинграде, а то можно было бы сойти в Бологом. Или — перебраться в другой вагон? Смешно и глупо, беспорядочное бегство под аплодисменты торжествующего котенка, придется испить чашу до дна. Не взяла сигареты! Вот и пригодился капитан.
— Беспокойные у вас соседи, — поднося зажигалку, сказал он. — Не дают спать?
— Спасибо. Вам тоже?
— Терпеть не могу храпа, — признался моряк. — Привык к отдельной каюте. Впрочем, я вообще мало сплю.
— В наши годы, — подчеркнула Ольга Николаевна, — это вполне естественно. В молодости я спала, как сурок.
И подумала: если начнет сыпать комплименты — уйду.
— В молодости, — эхом повторил моряк. — Хорошее было время.
Они долго и молча курили. Чувствуя на себе его взгляд, Ольга Николаевна думала о том, что он, кажется, неплохой и очень одинокий человек, и если она пойдет навстречу, могут возникнуть отношения. Он интересен и умен, в его черной с золотом форме есть что-то траурное, возможно, он свободен, и отношения, если они возникнут, могут стать перспективными. Она мрачно усмехнулась: свободен или не свободен — обстоятельство, которое не удерживало еще ни одну женщину, какой бы мыслящей и благовоспитанной она ни была. Законы природы жестоки, выживает сильнейший, и женщина, поставившая перед собой цель завоевать мужчину, меньше всего на свете станет терзаться угрызениями совести. Сначала завоюет, а потом позволит себе чуть-чуть изобразить жалость и сострадание к проигравшей — сквозь сытое и плохо скрытое торжество победительницы. И вновь усмехнулась: чем не мысли старшей сестры котенка?
— Спасибо, — сказала Ольга Николаевна. — Все-таки — спокойной ночи.
Наташа, отвернувшись, лежала на верхней полке и читала книгу или делала вид, что читает. Евгений Иванович медленно и задумчиво пил чай, невидящими глазами уставившись в одну точку. В купе было душно, он снял куртку и расстегнул сорочку, и Ольга Николаевна заметила, что черные когда-то волосы на его груди поседели. И ее вновь окатила волна жалости к этому столь долгие годы самому родному ей человеку, изнуренному работой и поздней любовью, человеку, с которым ей суждено было стариться вместе и который выбрал другую долю. О чем он думает? Сама опустошенная, Ольга Николаевна стала уверять себя, что ей это безразлично, но очень быстро поняла, что пытается обмануть себя и что этот человек был и остается единственным, кто ей по-настоящему дорог, каждым прошлым днем своим и годом, каждой клеточкой тела.
Ложечка, которую он держал в руке, упала и звякнула, он вздрогнул и взглянул на Ольгу Николаевну, совсем по-другому, почти так, как когда-то, будто хотел сказать: «Мы оба проиграли, зверюшка, мы оба, и ты, и я». А может, он хотел сказать ей что-то другое, и сказал бы, если бы на верхней полке не лежала юная красавица, которая обрела над ним огромную и страшную власть.
Ты любишь и пока еще, возможно, немного любим, думала Ольга Николаевна, но рукоятка реостата уже неумолимо двинулась вниз, и лампочка будет светить все тусклее. А лет через пять, это по статистике, начнутся радикулиты и спазмы сосудов, потом еще что-то, и ты будешь лежать, седой и небритый, слушая, как в соседней комнате она хохочет с подружками, поет и танцует под видеокассету. Потом, такой день не может не наступить, ей станет тягостно смотреть на жалкое подобие того, кого когда-то покорила, и она разменяет квартиру и уйдет. И прошлое навалится на тебя с неудержимой силой, как сейчас оно навалилось на меня, так, что трудно дышать, и ты, наверное, очень захочешь, чтобы все это было тягостным сном и чтобы, проснувшись, ты увидел рядом с собой свою верную зверюшку. Но я тебе этого не обещаю, прости, родной, не обещаю.
— Нужно немного поспать, — сказала она. — Спокойной ночи.

---

 СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

---

***

***

***

 Источник :  https://coollib.com/b/246703/read  ===

***

***

***

***

***

---

Вера Васильева читает рассказ "Трое в купе" Владимира Санина (1988)

***

***

***

***

***

ПОДЕЛИТЬСЯ

---

 

Яндекс.Метрика

---

***

***

***

Прекрасной чуши лёгкий перезвон
Нас облаком восторженным касался,
И юности уверенной канон,
Незыблемым и правильным казался.

…Вспорхнули годы, в небо улетели,
Осколок зеркала являет лик иной…
Ровесники… Вы сильно преуспели
В науке взрослости, степенной и седой…

На фото девушка, явилась… из соцсети,
До боли близкая, улыбкой глаз милейшего лица…
А годы минули, у ней седеющие, нынче, дети,
Морщины, полнота, и внуки, у крыльца…

Но мысль одна, являясь нам обоим,
Уносит на волшебном корабле,
В тот март, в Весну, к цветам поющим,

                им мы вторим!
Семнадцать лет… Прекрасна ты, я рядом, на Земле.

Март 2023

 Мартовское, нежное, виртуальное 

О. Грустин   

Источник :  http://svistuno-sergej.narod.ru/news/troe/2023-03-04-5139

***

***

 

---

---

Вернёмся...Не бывает у света начала,
Как не будет у жизни конец,
Коль симфония вечно звучала
Про сверкание вечных колец…

Если вдруг прекратилось движение,
Наших лет миллиарды прошли…
Незамеченный миг воскрешения
Дарит фразу «Часы вновь пошли»…

...и вновь часы  

***

***


Мир понимает седая глава,
Строчки, что создал нам Пушкин.

...на берегу

Читать дальше »

 

---

***

***

***

***

***

***

***

***

---

---

---

Реанимация

---

---

Что важнее?

---

---

Фотоистория в папках № 1

 002 ВРЕМЕНА ГОДА

 003 Шахматы

 004 ФОТОГРАФИИ МОИХ ДРУЗЕЙ

 005 ПРИРОДА

006 ЖИВОПИСЬ

007 ТЕКСТЫ. КНИГИ

008 Фото из ИНТЕРНЕТА

009 На Я.Ру с... 10 августа 2009 года 

010 ТУРИЗМ

011 ПОХОДЫ

012 Точки на карте

014 ВЕЛОТУРИЗМ

015 НА ЯХТЕ

017 На ЯСЕНСКОЙ косе

018 ГОРНЫЕ походы

Страницы на Яндекс Фотках от Сергея 001

---

***

***

***

 

***

***

***

Фишт. Поход на грани выживания

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

---

О книге -

На празднике

Поэт  Зайцев

Художник Тилькиев

Солдатская песнь 

Шахматы в...

Обучение

Планета Земля...

Разные разности

Новости

Из свежих новостей

Аудиокниги

Новость 2

Семашхо

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

Прикрепления: Картинка 1
Просмотров: 315 | Добавил: iwanserencky | Теги: литература, Владимир Санин, Владимир Маркович Санин, ТРОЕ В КУПЕ, слово, человек, рассказ, проза, из интернета, отношения, текст, люди, Мужчина и Женщина | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: