Современница Пушкина Каратыгина, Александра Михайловна.
Александра Михайловна Каратыгина, до замужества более известная как Колосова (4(16).II.1802 — 7(19).III.1880) — дочь известной танцовщицы Е. И. Колосовой, жена трагика Василия Каратыгина, лучшая драматическая актриса своего времени.
«8 июня 1822 г. она уехала с матерью за границу и провела целый год в Париже, где училась у знаменитой французской артистки m-lle Марс, первоклассной исполнительницы Мольеровских ролей. Вернувшись в Петербург, Колосова 27 ноября 1823 г. выступила в роли Селимены ("Мизантроп" Мольера). Естественность и простота исполнения этой роли, невиданная дотоле на русской сцене, привели публику в восторг; с тех пор Колосова стала выступать преимущественно в так называемой высокой комедии» Пушкин в статье "Мои замечания об русском театре" (1820) отмечал недостаток естественности и простоты в игре К.» и написал эпиграмму «На Колосову» и исполнение ею роли Эсфири в пьесе Расина:
Все пленяет нас в Эсфири:
Упоительная речь,
Поступь важная в порфире,
Кудри черные до плеч,
Голос нежный, взор любови,
Набеленная рука,
Размалеванные брови
И огромная нога!
Правда, чуть позже величайший поэт загладил свою вину перед "волшебницей прекрасной" в послании «К Катенину» (1821):
Кто мне пришлет ее портрет,
Черты волшебницы прекрасной?
Талантов обожатель страстный,
Я прежде был ее поэт.
С досады, может быть, неправой,
Когда одна в дыму кадил
Красавица блистала славой.
Я свистом гимны заглушил.
Погибни злобы миг единый,
Погибни лиры ложный звук:
Она виновна, милый друг,
Пред Селименой и Моиной.
Так легкомысленной душой,
О боги! смертный вас поносит;
Но вскоре трепетной рукой
Вам жертвы новые приносит.
(Селимена — роль Колосовой в комедии Мольера «Мизантроп»; Моина — её роль в трагедии Озерова «Фингал»).
Оставила сцену в 1844 или 1845 году.
Занималась литературной деятельностью: перевела с немецкого драму писательницы Бирх-Пфейфер "Эсмеральда" и написала «Воспоминания»
---
А. М. КАРАТЫГИНА
МОЕ ЗНАКОМСТВО С А. С. ПУШКИНЫМ В 1879 году на страницах "Русской старины" была напечатана эпиграмма, написанная на меня Александром Сергеевичем Пушкиным в лета нашей с ним юности.
Все пленяет нас в Эсфири:
Упоительная речь,
Поступь важная в порфире,
Кудри черные до плеч,
Голос нежный, взор любови,
Набеленная рука,
Размалеванные брови
И огромная нога!
Стихотворениям подобного рода знаменитый наш поэт не только не придавал никакого значения, но всего чаще, по миновании его безотчетной досады на лиц, не только совершенно безвинно, но и поделом им уязвленных, спешил залечить укол своей сатиры каким-нибудь любезным мадригалом или хвалебным дифирамбом. То же самое было и со стихами, которыми поэт ни за что ни про что ядовито посмеялся надо мною в роли "Эсфири". Его "Послание к П. А. Катенину":
Кто мне пришлет ее портрет,
Черты волшебницы прекрасной?
Талантов обожатель страстный,
Я прежде был ее поэт.
С досады, может быть, неправой,
Когда одна в дыму кадил
Красавица блистала славой,
Я свистом гимны заглушил.
Погибни, злобы миг единый,
Погибни, лиры ложный звук!
Она виновна, милый друг,
Пред Селименой и Моиной.
Так легкомысленной душой,
О боги! смертный вас поносит;
Но вскоре трепетной рукой
Вам жертвы новые приносит,
должно было изгладить злую эпиграмму из памяти лиц, которым Пушкин читал ее; меня самое она более смешила, нежели огорчила: и теперь, по прошествии стольких лет, я не обратила бы особенного внимания на эту эпиграмму, явившуюся в печати, если бы это появление не было нарушением слова, данного мною Пушкину, - никогда не вспоминать о ней.
На эту строгость в исполнении данного слова мне могут возразить напоминанием о давности времени... Но Пушкин - вне законов давности: бессмертный в памяти всей России, он должен оставаться чист и безукоризнен в глазах потомства! Стихи, которых он впоследствии сам стыдился, не должны входить в собрание его сочинений, как бы мы ни дорожили его памятью... Скажу более: самое уважение к памяти Пушкина требует умолчания о тех из его мелких стихотворений, которым он сам не придавал никакой цены. Как бы то ни было, но эпиграмма на мой третий дебют в роли Эсфири (3 января 1819 года) напечатана в весьма распространенном, уважаемом публикою издании; перепечатана во всех наших газетах. Эта огласка вызывает меня припомнить давно минувшее время и на страницах той же уважаемой "Русской старины" передать небольшой рассказ о моем знакомстве с незабвенным А. С. Пушкиным.
Готовясь к дебюту под руководством князя Шаховского (о котором так много любопытных рассказов в "Записках" моего покойного деверя П. А. Каратыгина, напечатанных в "Русской старине"), я иногда встречала Пушкина у него в доме. Князь с похвалою отзывался о даровании этого юноши, не особенно красивого собою, резвого, вертлявого, почти мальчика...
"Сашу Пушкина" он рекомендовал своим гостям покуда только как сына Сергея Львовича и Надежды Осиповны; лишь через пять лет для этого "Саши" наступила пора обратной рекомендации, и о родителях его говорили: "они отец и мать Пушкина"; их озарил отблеск славы гениального сына. Знакомцы князя Шаховского - А. С. Грибоедов, П. А. Катенин, А. А. Жандр - ласкали талантливого юношу, но покуда относились к нему как старшие к младшему; он дорожил их мнением и как бы гордился их приязнью. Понятно, что в их кругу Пушкин не занимал первого места и почти не имел голоса. Изредка, к слову о театре и литературе, будущий гений смешил их остроумною шуткой, экспромтом или справедливым замечанием, обличавшим его тонкий эстетический вкус и далеко не юношескую наблюдательность.
Встречаясь у князя Шаховского, мы взаимно не обращали друг на друга особенного внимания; а между тем семейство Пушкиных, жившее тогда в доме рядом с графинею Екатериною Марковною Ивелич (на Фонтанке, близ Калинкина моста), было точно так же близко знакомо с нею, как и мы с матушкою.
Пушкины и графиня Ивелич на страстной неделе говели вместе с нами в церкви театрального училища (на Офицерской улице, близ Большого театра).
Помню, как графиня Екатерина Марковна рассказывала мне, что Саша Пушкин, видя меня глубоко растроганною за всенощною великой пятницы, при выносе святой плащаницы, просил сестру свою, Ольгу Сергеевну, напомнить мне, что ему очень больно видеть мою горесть, тем более что спаситель воскрес; о чем же мне плакать?
Этой шуткой он, видимо, хотел обратить на себя мое внимание; сам же, конечно, не мог быть равнодушен к шестнадцатилетней девочке. Vous aviez seize ans, lorsque je vous ai vue, - говорил он мне впоследствии, - pourquoi ne me l'avez vous pas dit? [ Вам было шестнадцать лет, когда я вас увидел, почему вы мне этого не сказали? ] Et alors? [ А что бы тогда? ] - смеялась я ему. C'est que j'adore ce bel вge! [ А то, что я обожаю этот прекрасный возраст! ]
В "Онегине" Пушкин жестоко нападает на альбомы провинциальных барышень и великосветских барынь:
...Разрозненные томы
Из библиотеки чертей...
но в то время альбом был такой же неизбежной принадлежностью каждой барышни, как во времена наших бабушек опахала. Я завела себе хорошенький альбом еще в бытность мою в пансионе. Бережливости ради я обложила его сафьянный переплет листом чистой бумаги. Впоследствии эту обертку и я сама и мои подруги испестрили разными росчерками, "пробами пера", карикатурными рожицами. Раз, бывши в гостях у графини Ивелич, Пушкин увидал мой альбом и принялся его рассматривать; потом начал приставать к графине, чтобы она тайком от меня одолжила ему этот альбом на несколько времени, обещая написать в него стихи и что-нибудь нарисовать...
Графиня уступила его просьбам. Пушкин сдержал свое обещание: исписал несколько страниц очень милыми стихами и что-то нарисовал.
Грустно мне каяться в моем вандализме: впоследствии я затеряла этот альбом, не придавая ни стихам, ни рисункам Пушкина никакого значения!.. Так, увы, в большинстве случаев относятся современники гениальных писателей к их автографам: не дорожат ими, не сберегают их, тогда как потомство вполне справедливо считает бесценным малейший лоскут бумаги, к которому прикасалась рука творца "Руслана", "Онегина", "Кавказского пленника".
Но стихами и рисунками в моем альбоме Пушкин не ограничился. Он имел терпение скопировать все росчерки и наброски пером на бумажной обложке переплета: подлинную взял себе, а копиею подменил ее, и так искусно, что мы с графинею долгое время не замечали этого "подлога".
- Зачем вы это сделали? - спрашивали мы его.
- Старую обложку я оставил себе на память! - смеялся милый шалун.
Наконец он познакомился с нами и стал довольно часто посещать нас. Мы с матушкой от души его полюбили. Угрюмый и молчаливый в многочисленном обществе, "Саша Пушкин", бывая у нас, смешил своею резвостью и ребяческою шаловливостью. Бывало, ни минуты не посидит спокойно на месте; вертится, прыгает, пересаживается, перероет рабочий ящик матушки, спутает клубки гаруса в моем вышиванье, разбросает карты в гранпасьянсе, раскладываемом матушкою...
- Да уймешься ли ты, стрекоза! - крикнет, бывало, моя Евгения Ивановна, перестань, наконец!
Саша минуты на две приутихнет, а там опять начинает проказничать. Как-то матушка пригрозилась наказать неугомонного Сашу: "остричь ему когти", - так называла она его огромные, отпущенные на руках ногти.
- Держи его за руку, - сказала она мне, взяв ножницы, - а я остригу! Я взяла Пушкина за руку, по он поднял крик на весь дом, начал притворно всхлипывать, стонать, жаловаться, что его обижают, и до слез рассмешил пас... Одним словом, это был сущий ребенок, но истинно благовоспитанный, - enfant de bonne maison. В 1818 году, после жестокой горячки, ему обрили голову, и он носил парик. Это придавало какую-то оригинальность его типичной физиономии и не особенно ее красило.
Как-то в Большом театре он вошел к нам в ложу. Мы усадили его в полной уверенности, что здесь наш проказник будет сидеть смирно. Ничуть не бывало! В самой патетической сцене Пушкин, жалуясь на жару, снял с себя парик и начал им обмахиваться, как веером. Это рассмешило сидевших в соседних ложах, обратило на нас внимание и находившихся в креслах. Мы стали унимать шалуна, он же со стула соскользнул на пол и сел у нас в ногах, прячась за барьер; наконец кое-как надвинул парик на голову, как шапку: нельзя было без смеха глядеть на него! Так он и просидел на полу во все продолжение спектакля, отпуская шутки насчет пиесы и игры актеров. Можно ли было сердиться на этого забавника? Но за что Пушкин мог рассердиться на меня, чтобы после наших добрых отношений бросить в меня пасквилем? Нет действия без причины, и в данном случае, как я узнала впоследствии, причиною озлобления Пушкина была нелепая сплетня, выдуманная на мой счет каким-то "доброжелателем".
Говоря о Пушкине у князя Шаховского, Грибоедов назвал поэта "мартышкой" (un sapajou). Пушкину перевели, будто бы это прозвище было дано ему мною! Плохо же он знал меня, если мог поверить, чтобы я позволила себе так дерзко отозваться о нем, особенно о его наружности; но как быть! Раздраженный, раздосадованный, не взяв труда доискаться правды, поэт осмеял меня (в 1819 году) в этом пасквиле. Катенин и Грибоедов пеняли ему, настаивали на том, чтобы он извинился передо мною; укоряя его, они говорили, что выходка его тем стыднее, что ее могут приписать угодливости поэта "Клитемнестре" (так называли они К. С. Семенову). Пушкин сознался в своей опрометчивости, ругал себя и намеревался ехать ко мне с повинной... Но тут последовала его высылка из Петербурга, и в течение семи или восьми лет мы с ним не видались. Далее я расскажу о нашей встрече после этой долгой разлуки: теперь же, к слову, припомню о Катерине Семеновне Семеновой. Никогда, во все продолжение одновременной моей службы с Семеновой, я не унижала себя завистью и, еще того менее, соперничеством с нею. Одаренная громадным талантом, но равномерно ему и себялюбивая, Семенова желала главенствовать на сцене. Желание неисполнимое! Превосходная трагическая актриса, она была невозможна в высокой комедии и современной драме ( la haute comйdie et le drame moderne ), то есть именно в тех ролях, в которых я заслуживала лестное для меня одобрение публики. Каждому свое! Неподражаемая Федра, Клитемнестра, Гекуба, Медея, Семенова не могла назваться безукоризненною в ролях Моины, Химены, Ксении, Антигоны, Ифигении. П. А. Каратыгин в своих "Записках" рассказывает, как однажды Катерина Семеновна Семенова и Софья Васильевна Самойлова играли наивных девочек в комедии И. А. Крылова "Урок дочкам"; в другой раз, по той же шаловливости, Семеновой вздумалось играть роль субретки Саши в "Воздушных замках" Н. И. Хмельницкого... Оно, действительно, было очень смешно; но с тем вместе это было глумление самой актрисы над собственным талантом и над сценическим искусством... Ни за какие блага в мире я не позволила бы себе, в бытность мою на сцене, играть роль в каком-нибудь водевиле!
Впоследствии времени, когда Катерина Семеновна, тогда уже княгиня Гагарина, приезжала в Петербург из Москвы по поводу несчастного семейного процесса ее дочери, она часто бывала у нас, обедывала и проводила вечера. Мы вспоминали с нею былое, ее беспричинную вражду, неосновательное подозрение меня в невозможном соперничестве и от души смеялись...
До самой кончины княгини Гагариной мы были с нею в самых добрых и приязненных отношениях. Когда она скончалась, мы с мужем провожали ее прах на Митрофаниевское кладбище и присутствовали на отпевании. Немногие лица из театрального мира отдали последний долг знаменитой актрисе. При этих проводах я вспомнила погребение Ивана Афанасьевича Дмитревского (в октябре <1821> года); тогда представителями драматической труппы точно так же были: В. А. Каратыгин и я - тогда еще Колосова-младшая.
2
Пушкина, после его отъезда на юг России и возвращения из ссылки, я увидела в 1827 году, когда я была уже замужем за Василием Андреевичем. Это было на Малом театре (он находился на том самом месте, где теперь Александринский).
В тот вечер играли комедию Мариво "Обман в пользу любви" ("Les fausses confidences"), в переводе П. А. Катенина. Он привел ко мне в уборную "кающегося грешника", как называл себя Пушкин.
- "Размалеванные брови", - напомнила я ему, смеясь.
- Полноте, бога ради, - перебил он меня, конфузясь и целуя мою руку, - кто старое помянет, тому глаз вон! Позвольте мне взять с вас честное слово, что вы никогда не будете вспоминать о моей глупости, о моем мальчишестве!..
Слово было дано; мы вполне примирились... За "Сашу Пушкина" передо мною извинился Александр Сергеевич Пушкин - слава и гордость родной словесности!
С мужем моим он сблизился в доме покойного князя Владимира Федоровича Одоевского, где собирались: граф Михаил Юрьевич Виельгорский, Веневитинов, граф В. А. Соллогуб и многие другие. Впоследствии времени, уже в начале тридцатых годов, Александр Сергеевич при И. А. Крылове читал у нас своего "Бориса Годунова". Он очень желал, чтобы мы с мужем прочитали на театре сцену у фонтана, Димитрия с Мариною. Несмотря, однако же, на наши многочисленные личные просьбы, гр. А. X. Бенкендорф, с обычною своею любезностью и извинениями, отказал нам в своем согласии: личность самозванца была тогда запрещенным плодом на сцене.
После того Пушкин подарил моему мужу, для его бенефиса, своего "Скупого рыцаря"... Но и эта пьеса не была играна при жизни автора по каким-то цензурным недоразумениям...
Одним словом, дружественные наши отношения к Пушкину продолжались по самый день его несчастной кончины. В самую ее минуту я дожидалась в санях у подъезда квартиры Александра Сергеевича, известясь о его положении: муж мой, выйдя ко мне с графом Виельгорским и князем Петром Андреевичем Вяземским, сообщил мне тогда роковую весть, что Пушкина не стало!
По присланному нам приглашению от Наталии Николаевны Пушкиной, мы с мужем присутствовали при отпевании великого поэта в Конюшенной церкви; мы оплакивали его, как родного... Да и могло ли быть иначе!
К сожалению, как говорят французы: le sinistre trйbuche quelquefois sur le ridicule (печальное иногда спотыкается о смешное). Я стояла близ гроба в группе дам, между которыми находилась добрая, искренно мною уважаемая Елизавета Михайловна Хитрово. Заливаясь слезами, выражая свое сожаление о кончине Пушкина, она шепнула мне сквозь слезы, кивнув головою на стоявших у гроба официантов во фраках, с пучками разноцветных лент на плечах:
- Voyez, je vous prie, ces gens: sont-ils insensibles? [ Посмотрите, прошу вас, на этих людей: не бесчувственны ли они? ] Хоть бы слезинку проронили! - Потом она тронула одного из них за локоть: - Что же ты, милый, не плачешь? Разве тебе не жаль твоего барина?
Официант обернулся и отвечал невозмутимо:
- Никак нет-с. Мы, значит, от гробовщика, по наряду.
- Плакать мне какая стать:
Ведь я не здешнего прихода! -
шепнул нам С. А. Соболевский.
- И можно ли требовать слез от наемника? + продолжал он, обращаясь к Елизавете Михайловне. - Да и вы сами, быть может, умерите ваши сетования, если я вам напомню, что покойный отзывался о вас не совсем-то благосклонно...
- Что же такое? - спросила Елизавета Михайловна.
- Но вы не рассердитесь? Оно, конечно, здесь и не место и не время поминать лихом нашего Пушкина, однако же зачем скрываться. Как-то под веселый час Александр Сергеевич написал такого рода стишки:
Лиза в городе жила,
С дочкой Долинькой;
Лиза в городе слыла
Лизой голенькой.
Окончания не припомню; знаю только, что в этих стихах, прочитанных Соболевским, Пушкин довольно зло посмеялся над Елизаветой Михайловной, в особенности над ее слабостью рядиться не по летам.
При всей своей незлобивости и любви к Пушкину, она, видимо, рассердилась и во все продолжение церковной службы была угрюма и молчалива.
Эта выходка Соболевского, неуместная и неприличная, - тем более со стороны человека, имевшего притязания быть другом Пушкина, - раздосадовала и меня. Не ручаюсь за подлинность стихов, читанных Соболевским: не были ли они его собственным произведением, выданным за сочинение Пушкина? По окончании богослужения я заметила Сергею Александровичу, что эти стихи он мог бы прочитать при иной обстановке.
- Совершенно с вами согласен, - отвечал он, - но мне надоели стенания и причитывания Елизаветы Михайловны: вы видели, что после стихов она их прекратила!
Весьма сожалею, что с воспоминанием о прощании с останками Пушкина у меня сопряжен этот эпизод со стихами его или Соболевского... Не имею причин злословить памяти ни того, ни другого; тем не менее - факт налицо. К слову о Пушкине, припомню о его отце, Сергее Львовиче. В одну из моих с ним встреч он рассказывал мне о своем участии в любительских спектаклях в Москве. Он отличался во французских пиесах, а Федор Федорович Кокошкин (по его словам) был его несчастным соперником в русских. Он играл в "Димитрии Донском" и в "Мизантропе" своего перевода. Шутливые свои рассказы он заключил анекдотом: - Когда хоронили жену Кокошкина (рожденную Архарову) и выносили ее гроб мимо его кабинета, - куда отнесли лишившегося чувств Федора Федоровича, дверь вдруг отворилась, и на пороге явился он сам, с поднятыми на лоб золотыми очками, с распущенным галстухом и с носовым платком в приподнятой руке.
- Возьми меня с собою! - продекламировал он мрачным голосом вслед за уносимым гробом. - C'etait la scиne la plus rйussie de toutes celles que je lui ai vu reprйsenter! [ Это была сцена, наиболее удавшаяся из всех тех, которые я видел в его исполнении. ] - заключил свой рассказ Сергей Львович Пушкин.
Когда я потом рассказывала это Александру Сергеевичу, он заметил, смеясь:
- Rivalitй de mйtier! [ Соперничество по ремеслу. ] Вот все, что сохранилось в моей памяти о Пушкине, вместе с благоговением к его бессмертному имени.
*** Негде, в тридевятом царстве,
В тридесятом государстве,
Жил-был славный царь Дадон.
С молоду был грозен он
И соседям то и дело
Наносил обиды смело;
Но под старость захотел
Отдохнуть от ратных ... Читать дальше »
Коллежский регистратор,
Почтовой станции диктатор Князь Вяземский.
Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? Кто, в минуту гнева, не требовал от них роковой книги, дабы вписать в оную свою бесполезную жалобу на притеснение, грубость и неисправность? Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подъячим или, по крайней мере, муромским разбойникам? Будем однако справедливы, постараемся войти в их положение, и может быть, станем судить о них ... Читать дальше »
В наше время биография А.С. Пушкина настолько "отлакирована", что обычные человеческие слабости ему вроде как не к лицу. Ничего "такого" про многочисленные любовные увлечения и интрижки А.С. Пушкина, бывшего в те годы еще не классиком, а одним из сонма поэтов и любвеобильным человеком, вечно стесненным в средствах, вы не найдете. Тем не менее, однажды мне поведали такую историю.
***
Время балов и волнующих душу поэта свиданий закончилось. Впрочем также, как и восковые свечи. Так что заняться в болдинском сумраке было нечем. После ужина, который прошел совсем не по-столичному (постные щи с грибами, каша и соленые огурцы) А.С. Пушкин взгрустнул.
...Много было в жизни семьи не самых простых эпизодов, событий и времён.
И, тем не менее, жизнь идёт.
Антонина Петровна Пушкина с внуками. 1952 г. Ленинград.
И ныне потомки рода, кто сохранив фамилию, кто уже утратив её, живут, трудятся, стараясь соблюсти фамильные честь и достоинство, которые, конечно, не приносят дивидендов, но обязывают строже и требовательнее относиться ко всему, что делаешь и совершаешь, помнить об ответственности перед Богом и страной и не забывать о тех, кому мы обязаны самим своим бытием на этой Земле.
P.S. В последние пару десятков лет на исторических местах в Давыдково и Козловке ежегодно проходят праздники, приуроченные ко дню рождения А.С. Пушкина, куда периодически приезжают из Петербурга потомки Костромских Пушкиных, посещая родные могилы и места.
"Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно, не уважать оной есть постыдное малодушие." А.С. Пушкин.
День 6 июня так или иначе не оставляет равнодушными многих и многих из тех, для кого русский язык является родным, а фамилия Пушкин - знакомой с детства.
Род Пушкиных ведёт своё начало от некоего Ратши, явившегося в Новгород Великий на службу, как гласят родословные, "из немец", будучи сам "из рода королей словенских", в первой половине или середине 12 века. Более точно о нём ничего не известно. Его правнук Гаврила Олексич был боярином св. князя Александра Невского и участвовал в Невской битве, что подтверждают летописи.
***
Старший сын Гаврилы Акинф Великий с братом Иваном Морхиней служили детям Александра, а после смерти князя Андрея Александровича пошли на службу Тверскому княжескому дому, а именно - ставшему великим князем Михаилу Ярославичу Тверскому. В 1304 году Акинф своей дружиной предпринял попытку захватить Переяславль (нынешний Переславль-Залесский), незадолго до этого переданный по завещанию последнего переяславского князя Ивана Дмитриевича его дяде князю Даниилу Александровичу Московскому, младшему сыну Александра Ярославича Невского. Факт передачи Переяславского княжества Москве неоднозначно восприняли другие князья, в первую очередь Михаил Тверской. На момент похода Акинфа Даниил уже умер и город принадлежал его старшему сыну Юрию. Михаил же Тверской был в Орде. Акинф Великий с войском обложил Переяславль, заняв окрестные монастыри и начал уже штурм, когда ему в тыл ударила подошедшая московская "кованая рать" во главе с воеводой Родионом Нестеровичем. Войско Акинфа было разбито, сам он в поединке был повержен Родионом, и тот, вопреки обычаю, отрубил ему голову.
Младший брат Акинфа Иван Гаврилович Морхиня имел меньше склонности к авантюрам и служил Тверским князьям, что продолжил его сын Александр Иванович Морхинин, бывший одно время тысяцким у князя Александра Михайловича Тверского.В конце 30-х годов 14 века московский князь Иван Данилович Калита перезвал к себе несколько боярских родов из Твери, в том числе Ивана и Фёдора Акинфичей с Александром Морхининым, а также Андрея Ивановича Кобылу, ставшего родоначальником Романовых. Уже в Москве у Александра Морхинина родился сын Григорий, получивший прозвище "Пушка" (7-е поколение от Ратши), впоследствии участник Куликовской битвы, от которого пошёл род уже непосредственно Пушкиных.
Стоит упомянуть, что двоюродная сестра Александра Морхинина Клавдия Акинфична, не только осиротевшая в 1304 году, но и овдовевшая, ибо в войске отца погиб и её молодой муж, спустя четверть века после боя у Переславских стен по сватовству великого князя Ивана Калиты вышла замуж за того самого Родиона Нестеровича, убившего её отца. И родился у них сын, Иван Родионович, прозванный Квашня, прославивший себя на Куликовом поле и положивший начало роду Квашниных и Квашниных-Самариных. Также можно сказать о том, что правнук Акинфа, боярин Дмитрия Донского Фёдор Андреевич Свибл участвовал в строительстве каменного Кремля, московский район Свиблово, как и Свиблова башня московского Кремля своими названиями обязаны ему, а его брат Михаил Андреевич сложил голову на том же Куликовом поле.
В 16 поколении от Ратши среди многих его потомков был и стольник царя Алексея Михайловича Пётр Петрович Пушкин (1644-1692), среди детей которого были Александр, прямым внуком которого стал отец поэта Сергей Львович (18-е поколение от Ратши), и Фёдор, внучка которого Мария Алексеевна стала бабкой поэта по матери, выйдя замуж за Осипа Абрамовича Ганнибала, при этом будучи троюродной сестрой отца поэта Сергея Львовича Пушкина. Таким образом, её дочь (мать поэта) Надежда Осиповна, урождённая Ганнибал, была своему мужу Сергею Львовичу Пушкину троюродной племянницей.
На приводимом ниже фрагменте родословной это видно.
Предполагаемый портрет Марии Алексеевны Ганнибал, урождённой Пушкиной.
“Друзья Пушкина с чуткостью, за которую им должна быть благодарна Россия, улавливали уже тогда, что по существу своего духа он не мог быть заговорщиком” (философ С. Франк). Тем не менее, в этот период Пушкин пишет такие произведения, за которые власти его чуть было не отправили в 1820 году в Сибирь. Но благодаря заступничеству Карамзина он отправился в ссылку на юг, где вступил в масонскую ложу «Овидий», дал клятву, отступничество от которой в последствии стоило ему жизни. Из Кишинёва
Пушкин переехал на Кавказ, потом в Одессу, затем в Михайловское Псковской губернии. Жизнь в Михайловском в уединении и раздумьях пошла ему на пользу: его взгляды стали меняться, он начал отдаляться от своих друзей-декабристов.
...5 декабря 1830 года Пушкин возвращается из Болдина в Москву. 18 февраля(2 марта) 1831 венчается с Натальей Гончаровой в московской церкви Большого Вознесения у Никитских ворот. При обмене кольцами кольцо Пушкина упало на пол. Потом у него погасла свеча. Он побледнел и сказал: «Всё — плохие предзнаменования!».
Сразу после свадьбы семья Пушкиных ненадолго поселилась в Москве на Арбате, дом 53 (по современной нумерации; сейчас музей). Там супруги прожили до середины мая 1831 года, когда, не дождавшись срока окончания аренды, уехали в столицу, так как Пушкин рассорился с тёщей, вмешивавшейся в его семейную жизнь.
На лето Пушкин снял дачу в Царском Селе. Здесь он пишет «Письмо Онегина», тем самым окончательно завершая работу над романом в стихах, который был его «спутником верным» на протяжении восьми лет жизни.
Новое восприятие действительности, наметившееся в его творчестве в конце 1820-х годов, требовало углублённых занятий историей: в ней следовало найти истоки коренных вопросов современности.
... В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей.
Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и следственно была влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстию, и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя.
Наши любовники были в переписке, и всякой день видались на едине в сосновой роще или у старой часовни. Там они клялися друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего рассуждения: если мы друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет обойтись без нее? Разумеется, что эта счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку, и что она весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны.
Наступила зима и прекратила их свидания; но переписка сделалась тем живее. Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастием любовников, и скажут им непременно: Дети! придите в наши объятия.
Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выдти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.
Накануне решительного дня, Марья Гавриловна не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала белье и платье, написала длинное письмо к одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она прощалась с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой проступок неодолимою силою страсти, и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда позволено будет ей броситься к ногам дражайших ее родителей. Запечатав оба письма тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие сердца с приличной надписью, она бросалась на постель перед самым рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что в самую минуту, как она садилась в сани, чтоб ехать венчаться, отец ее останавливал ее, с мучительной быстротою тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное подземелие... и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешать с ним обвенчаться... другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала, бледнее обыкновенного и с непритворной головною болью. Отец и мать заметили ее беспокойство; их нежная заботливость и беспрестанные вопросы: что с тобою, Маша? не больна ли ты, Маша? раздирали ее сердце. Она старалась их успокоить, казаться веселою, и не могла. Наступил вечер. Мысль, что уже в последний раз провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее сердце. Она была чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшими.
Подали ужинать; сердце ее сильно забилось. Дрожащим голосом объявила она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью. Они ее поцаловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришед в свою комнату, она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка уговаривала ее успокоиться и ободриться. Вс° было готово. Через полчаса Маша должна была навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическую жизнь... На дворе была мятель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; вс° ёказалось ей угрозой и печальным предзнаменованием. Скоро в доме вс° утихло и заснуло. Maшa окуталась шалью, надела теплый капот, взяла в руки шкатулку свою и вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два узла. Они сошли в сад. Мятель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу. Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял возжи, и лошади полетели. Поручив барышню попечению судьбы и искусству Терешки кучера, обратимся к молодому нашему любовнику.
Целый день Владимир был в разъезде. Утром был он у жадринского священника; насилу с ним уговорился; потом поехал искать свидетелей между соседними помещиками. Первый, к кому явился он отставной сорокалетний корнет Дравин, согласился с охотою. Это приключение, уверял он, напоминало ему прежнее время и гусарские проказы. Он уговорил Владимира остаться у него отобедать, и уверил его, что за другими двумя свидетелями дело не станет. В самом деле тотчас после обеда явились землемер Шмит в усах и шпорах, и сын капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно поступивший в уланы. Они не только приняли предложение Владимира, но даже клялись ему в готовности жертвовать для него жизнию. Владимир обнял их с восторгом, и поехал домой приготовляться. ... Читать дальше »
... Лена - единственная дочь крупного бизнесмена Виталия Михайловича Сазонова. Замуж девушка не торопится, зато этого очень хочет ее папа. Он даже подобрал ей подходящего по статусу жениха - Максима, сына друга и нынешнего партнера. Отцы, как говорится, уже ударили по рукам. Но Лена знакомится с молодым псковским ученым-пушкинистом Александром Зверевым, и все планы рушатся. Тогда Сазонов решает нанять агента для сбора информации об объекте под кодовым именем «Пушкин». Агентом становится сотрудник полиции Паша Суриков..
Источник : ( 
