С.9...м. 005 - 31 Января 2026 - Персональный сайт

Главная » » С.9...м. 005

15:38

С.9...м. 005

***

===

Глава 8. Избранница Двурогого

Когда брат Коры Децисиму, Лука, мистически переродившийся в теле императора Маджуро, собрался лично ехать к северным баронам, чтобы просить о помощи в войне с Рецинием, девушка тут же засобиралась с ним. Во-первых, ей хотелось побывать на родине отца, вдохнуть полной грудью свежий, пахнущий травами воздух, увидеть изумрудные склоны холмов, словно белым горохом, усыпанные пасущимися овцами, посмотреть на деревья, такие огромные, что их не обхватить даже вдвоем, взявшись за руки, а по стволу можно забраться на самые облака! Отец говорил, что люди на севере честнее, умеют держать слово и верны клятвам.
А во-вторых… или во-первых, это как посмотреть, у нее была еще одна причина всей душой и телом желать этой поездки. И у причины было имя: Кейн.
Этого бойкого и симпатичного парня Кора заприметила сразу.
Да, то, что Куница замешан в темных делишках, стало понятно быстро. Кора частенько встречала таких лихих удальцов, швыряющих деньги направо и налево, уверенных и дерзких. Но поведение парня изменилось, когда Маджуро привлек его к каким-то государственным делам.
Поначалу Куница воспринимал ее как фаворитку императора, тщательно скрывая свой интерес. Но Кора частенько ловила его взгляды… Такие, от которых металл плавится, не то что сердце. Но стоило посмотреть на него, как парень отворачивался. Кора слишком многое повидала в свои годы и отлично понимала, что интересна Кейну так же, как и он ей.
Этот парень ей не просто нравился. При одной мысли о нем сердце срывалось в галоп, звенело в ушах, а внизу живота разливалось тепло. Ни к кому она ничего подобного не испытывала. В детстве, лет, кажется, в семь, она считала, что влюбилась в кудрявого соседского мальчика — состоятельного, чисто одетого, с вымытыми волосами. Девочка ходила за ним тенью, у дома караулила, но делала все так, чтобы он не видел, и однажды, не замечая слежки, пацан громко и беззастенчиво пустил газы. Видимо, заряд был таким убойным, что перебил крылышки влюбленности Коры. После чего она решила, что мальчик не тот, кем казался поначалу, и разлюбила его.
Детский трепет ни в какое сравнение не шел с тем, что она испытывала к Кейну-Кунице, который должен был сопровождать Луку. Чувствуя, что просто умрет без него, тоже изъявила желание ехать. Лука уперся и был против, но она настаивала до тех пор, пока брат не согласился.
Всю дорогу они с Куницей украдкой целовались, держались за руки и не могли дождаться, когда же условия позволят им остаться вдвоем и в полной мере насладиться друг другом. На достойной обстановке настоял Куница, он хотел, чтобы от первого раза у Коры остались только хорошие впечатления.
Ночь в замке северного барона Расмуса стала первой, проведенной ею в постели с мужчиной…
Они занимались любовью в шестой раз подряд, когда Куница обостренным чутьем первым ощутил, что происходит. Короткий скрежет в замочной скважине, а в следующее мгновение он уже вскакивает с постели, одновременно веля Коре спрятаться под кровать, и как есть — обнаженный и на взводе — встречает непрошеных гостей.
Семеро вломились в их покои, и трое расстались с жизнью сразу же. Куница обучался выживанию и дракам в опаснейших трущобах Столицы, где чуть замешкался — и ты труп. Юркий и смертоносный Кейн уложил врагов кинжалом, выхваченным как из воздуха, в считанные мгновения. Почти расправился и с четвертым, но тут остальные опомнились от ошеломления — ожидали ведь, что в комнате будет одинокая спящая девушка, — схватили Куницу и обрушили на него шквал злых мстительных ударов. Что было дальше, Кора не увидела: дерущиеся вывалились в коридор, откуда доносились вопли и стоны.
А когда гости вернулись, Куницы среди них не было. Только тогда Кора разглядела, что в числе нападавших был и сам барон Расмус.
Ее обнаружили сразу, мгновенно перевернув комнату вверх дном, выволокли из-под кровати.
— Связать! — велел стражникам хозяин.
Девушку принялись скручивать, она билась бешеной кошкой, пыталась царапаться и брыкаться, пока ее не ударили по голове и мир не поплыл. Коре было плевать, выживет она или умрет, в голове пульсировала единственная мысль: Кейн!
Барон похотливо пожирал ее обнаженное тело взглядом, было видно, что он буквально слюной исходил, страстно желая здесь и сейчас надругаться над своей жертвой, но сдерживался.
И тут словно из ниоткуда появился Маджуро. Кора услышала лишь неясный шорох, всхлипы, а потом навалившиеся на нее северяне сползли на пол, и в комнате остались лишь она, дрожащая и лихорадочно натягивающая платье, барон и Маджуро. Оскалившись по-звериному, брат тяжело дышал, все его нагое тело было в крови. Одним невероятным прыжком он покрыл расстояние до барона, ударил его лбом в нос, и Расмус, хрюкнув, свалился на пол. Скорчился, застонал.
— Кора, ты в порядке? — спросил брат, метнулся к ней, прижался, погладил спутанные волосы.
— Лука… Где Кейн? — спросила она о том, что тревожило ее больше всего на свете.
— Сейчас… — пробормотал Маджуро.
Брат вышел из покоев и через пару секунд вернулся, затаскивая истекающего кровью Куницу, в котором еле теплилась жизнь. Кора хотела было броситься к нему, заголосить, но лишь до крови закусила губу — нельзя мешать Луке. Положив руку на шею Кейна, тот замер, будто к чему-то прислушался, а потому не увидел, как поднялся барон Расмус.
— Лука! — заорала Кора.
Брат обернулся.
— Где Давен? — спросил барон, сверля его взглядом. — Где мой сын? Что ты с ним сделал, Маджуро?
— За чертой, — прорычал брат. — Он покусился на меня и поплатился. Как поплатишься и ты, и твоя…
Что произошло секундой позже, Кора так и не поняла. Барон вытянул руку, в которой что-то блеснуло, Маджуро словно окаменел и рухнул замертво. Девушка бросилась на предателя, но получила удар в грудь и упала, скорчилась рядом с истекающим кровью Кейном. Она понимала, что будет потом, потянулась к кинжалу, чтобы убить себя, но Расмус отшвырнул его ногой.

Прибежали люди барона, и тот приказал вынести убитых, а тело Маджуро запереть в клетку. Казалось, негодяй боялся даже мертвого императора.
Утром, когда ее выволокли на двор, барон начал раздавать указания.
— Девку — тоже в клетку, — сказал он, указав на нее. Потом ткнул толстым пальцем в безжизненное тело Куницы: — Парня, если не сдохнет, — на рудники.
Внутри у Коры будто что-то омертвело, она не сопротивлялась, когда на ее глазах императору отсекли руки и ноги, а потом долго пытались отпилить голову. Брат был мертв, но эти мрази продолжали надругаться над его телом. Куницу к тому времени выволокли куда-то за пределы замка, и по тому, как тот безжизненно волочился тряпичной куклой по земле, Кора поняла, что любимый мертв.
Вскоре занялись и ею. Когда ее связали, девушка мысленно проговаривала одно и то же: «Это не мое тело, это не со мной, нет, со мной не может этого происходить, значит, это не я». Память, будто оберегая неокрепший юный разум, намертво заблокировала все, что происходило в этот хмурый по-северному промозглый полдень.
Позже Кору, без сознания и избитую так, что на ней не осталось живого места, посадили в клетку во дворе замка. Ее оскорбляли, называли подстилкой Кислого, забрасывали камнями и помоями. Поначалу она лежала неподвижно и всей душой желала перестать существовать, ведь все, что она любила, умерло. Ее лихорадило, она бредила, и только это спасло девушку от надругательства — все боялись заразиться. Но понемногу на пепелище души начали пробиваться ростки — багряно-красные ростки ненависти. Кора поняла, что хочет жить, чтобы любой ценой отомстить.
Когда сознание вернулось, чтобы пресечь попытки изнасилования, она измазалась нечистотами и стала изображать тихо помешанную: слонялась из угла в угол, бормотала, а мысленно рисовала картины возмездия: вот она вонзает стилет в горло Расмуса, вот вспарывает ему живот, вот подвешивает вниз головой и пускает кровь. Пожалуй, ненависть — единственное, что не дало ей сойти с ума.
В клетке она провела несколько недель. К ней запускали приговоренных к смерти преступников, давая им возможность насладиться юным телом в последние часы жизни, но даже те не рисковали приблизиться к грязной очень дурно пахнущей бестии, которая скалилась и шипела. «Лучше дерьмо, — уговаривала себя Кора, — чем эти нелюди». Если к ней и применяли насилие, хвала Пресвятой матери, она этого не помнила и душой принадлежала единственному человеку — Кейну.
Кормили Кору тухлятиной, а жажду она утоляла снегом, обильно устилавшим землю в те дни. Она бы погибла от холода, но ей не дали. Когда девушка свалилась от лихорадки и заметалась в бреду, ее перенесли в теплые покои замка, вылечили, отмыли и одели.
Барон Расмус зашел к ней лишь раз.
— Отошла тварь? — обращаясь к сопровождающему, спросил он. — Хорошо. Рециний требует выплатить ему подать, так что продадим. С паршивой овцы хоть шерсти клок…
Рабство? «Ни за что!» — подумал Кора и начала готовиться к побегу. Якобы случайно она разбила фарфоровую тарелку, из которой ела, и припрятала один осколок.
А когда немного отошла и попыталась сбежать, убив заготовленным орудием охранника, ее поймали, даже не дав покинуть пределы замка. Наказывать, как ни странно, не стали, а просто перевели в камеру.
Меря ее шагами, Кора думала о том, что все худшее уже произошло. Жизнь человека имеет ценность, когда что-то держит в этом мире, ее же существование превратилось в лезвие клинка, нацеленного на Расмуса. Повесят? Отрубят голову? Пусть, на прощание она плюнет в рожу палача, рассмеется и проклянет своего заклятого врага. Говорят, слово несправедливо приговоренного на смертном одре бьет без промаха.
Она притворялась малохольной, но покорной, и ее не трогали, а девушка лелеяла мысли о побеге.
Примерно через неделю пришла жирная бабень под два метра ростом в сопровождении двух мужиков. Те тоже были высокими, но в сравнении со своей спутницей выглядели мелкими. Оглядев их, Кора оценила свои шансы на побег как нулевые и замерла на месте, когда ключ заскрежетал в замочной скважине.
Бабища закрыла проход своей тушей, мужики направились к Коре, связали руки за спиной и толкнули в спину, направляя к выходу. От веревки к конвоиру тянулся поводок.
Коре было совершенно все равно, что с ней сделают, лишь бы не четвертовали, это слишком больно. После убийства думала, что вместо невольничьего рынка ей приготовили смерть, причем она будет ужасной. На улице же она едва не ослепла от яркого света и не сразу сообразила, что ведут ее не на площадь, где обычно свершаются казни, а в другое место. Вскоре стало ясно куда: в баню.
Значит, все-таки рабство.
В коридоре ей развязали руки, толстуха одним движением разорвала на ней платье и, скривившись, швырнула его в сторону.
— Пресвятая мать, ну и вонь!
Толкнула дверь — изнутри повалил пар, — затолкала Кору внутрь, разделась и, не стесняясь сопровождающих, пригнулась и вошла следом, плеснула на девушку теплой водой, намылила мочалку и протянула ей.
— Отмывайся, чучело. Хорошо отмывайся, я проверю, если грязь найду, выпорю.
Коре захотелось огрызнуться, но желание было вяленькое, и она прикусила язык — себе дороже. Правильнее притворяться тихой дурочкой, тогда, возможно, их бдительность ослабнет, и получится сбежать.
Мылась Кора с удовольствием, шарила взглядом по полу, надеясь найти хоть что-то, способное помочь при побеге. Толстуха наблюдала за ней, склонив голову, поливала водой. Наконец сняла с вешалки полотенце, и Кора долго вытиралась, желая содрать саму кожу, потом в другой комнате под присмотром толстухи по приказу надсмотрщицы наводила красоту — причесывалась, смягчала прокушенные губы маслом. И без того черные брови подводить не стала.
Одеться пришлось в коротенькое облегающее платье, едва прикрывающее срам. Толстуха оглядела девушку наметанным взглядом, цокнула языком и вынесла вердикт, обращаясь к ждущим в коридоре сопровождающим:
— Покормить бы ее недельки две, а так слишком тоща, потеряем больше, чем потратили бы на еду.
Над плечом толстухи появилась усатая рожа стражника, он шумно сглотнул и облизнулся:
— А хороша! Слышь, Марутка, а можно разик, а?
Толстуха пихнула его локтем в грудь.
— Что тебе раньше мешало, кобелина? Нельзя! Потом снова ее мыть надо, а это время. На! — она бросила Коре длинное серое пальто. — Одевайся.
Все, что удалось захватить с собой, — пинцет, потом девушке снова связали руки и, как собачонку, на поводке вывели на улицу, а затем долго таскали по узким улочкам, вымощенным брусчаткой, и омертвевшим сознанием Кора отмечала, что в сравнении со Столицей тут очень чисто.
Конечным пунктом была площадь прямо возле ворот, где толпился народ. Ближе всего к ней стоял бородатый мужик в тулупе с трехногим мальчишкой лет четырех, голова у него раздваивалась на два черепа и сходилась в нижней челюсти.
— Великолепный экземпляр в цирк уродов! — голосил мужик, зыркая на столпившуюся вокруг местную детвору, которая дразнила малыша и пыталась бросить в него камнем, мутант жался к бородачу, обхватив его ногу.
Дальше смуглый жирный мужик в длинной шубе щупал готовую к продаже фигуристую девушку, та дергалась и пыталась прикрыться. Справа и слева от толстяка стояли два высоких загорелых юноши в овечьих шапках, из-под тулупов выглядывали ярко-синие шелковые халаты, расшитые золотыми нитями. Несколько месяцев назад произошедшее показалось бы Коре концом жизни, теперь же она думала о том, что невольничий рынок не самое ужасное после всего, что с ней уже случилось! Она будет жить, а значит, сможет сбежать, вернется в Империю, найдет друзей Кейна, научится драться по-настоящему и отомстит.
— Подвинься! — толстуха оттеснила семью рабов, состоящую из четырех человек: женщины, мужчины, мальчика лет семи и девочки чуть постарше, всех их выставили на продажу.
Усатый конвоир снял с Коры пальто, и ледяной ветер пробрал до костей, она обхватила себя руками. Мужик в шубе в сопровождении прислужников остановился напротив Коры, ощупал ее взглядом. Вздернул смоляную бровь и обратился к толстухе:
— Сколько лет?
Женщина дала ей пинка, и Кора ответила:
— Шестнадцать.
Толстяк поднял голову Коры за подбородок, проверил зубы, сдернул платье.
— Сколько просишь? — спросил он у толстухи.
— Двадцать золотых, благородный господин.
— Порченая?
— Увы, не уследили. Зато знает толк в постельных утехах, учить не надо.
— Десять, — презрительно скривился покупатель. — Слишком тоща. Долго откармливать. К тому же порченая.
— Зато молодая. И покладистая, — толстуха ощерила щербатый рот. — Восемнадцать…
Сошлись на пятнадцати, Кору одели, чтоб не заболела, смуглые юноши взяли ее под руки и повели ко второй девушке, тоже купленной толстяком.
«Это не со мной, это вне меня, — твердила себе Кора, когда ее вывозили в кибитке из ненавистного города. — Это тело не мое. Что бы ни случилось, я выживу, я вернусь к тебе, Расмус». Она больше не чувствовала боли и радости — разве может грустить и ликовать мертвое? А она умерла вместе с братом, вместе с Кейном, и не осталось любви, не осталось сожаления.
В кибитке, набитой тюками товара, ехали в голос рыдающая девочка-рабыня, разлученная с семьей, и женщина, Ласка, которую собственная участь скорее радовала, чем огорчала. Она пыталась заговорить с Корой, но та хранила молчание. Позади кибитки скакали двое конных в медных доспехах, в вытянутых остроконечных шлемах, впереди — карета господина в сопровождении четверых всадников, побег пока был невозможен.
Как Кора поняла из разговоров, путь их пролегал через Империю на юг, и правильнее всего было притвориться покладистой, сделать довольный вид и сбежать, когда процессия подъедет ближе к Столице. Ее не били, не связывали, и пока все развивалось как нельзя лучше.
Утомленная, она легла на мягкие тюки и заснула под щебетание Ласки и всхлипывание девочки.
Проснулась Кора от лошадиного ржания, вскочила. Уже стемнело, орали люди, лязгал металл, разносились свист и вопли, от которых кровь стыла в жилах. Девочка затихла, зарылась в тюки, Ласка шептала молитвы. Кора вспомнила мутантов, атаковавших императорский отряд, но страшно ей не стало. За последнее время она так привыкла прощаться с жизнью, что перестала за нее бояться.
Отодвинув ткань, Кора выглянула наружу и увидела, что один всадник валяется на земле, разрубленный вместе с конем, а второй атакует мускулистого мужика в одной набедренной повязке, причем кожа у последнего зеленая, а лицо… то есть морда… В общем, там были две морды и гребень вдоль всей башки.
Так и есть — мутанты. Все, что она знала о них, — грабят, убивают всех людей и едят их. Но прежде ведь убивают, а значит, все произойдет быстро.
Пользуясь суматохой, она закуталась в черную шерстяную шаль, прихватив баночку меда и еще какой-то сверток, спрыгнула на землю, юркнула под кибитку и затаилась.
Рядом рухнул охранник, выпучил глаза, выплевывая сгустки крови, медный шлем прикатился к Коре, и она выпнула его от греха подальше, уставилась на выроненную убитым саблю. Легла на живот, изучая окрестности, ей нужно было побыстрее сменить убежище, потому что кибитку, скорее всего, укатят мутанты. Например, вон то нагромождение камней очень даже подойдет, вопрос, как туда прорваться, когда на пути дерущиеся люди и мутанты, конские копыта…
Лошадь со вспоротым брюхом упала и задергалась в агонии. Вскрикнул и захлебнулся криком раненый. Внезапно все стихло. Слышны были только сопение мутантов и топот. Кора насчитала пять пар кожаных сапог, мутанты направлялись к кибитке. Удивительно, но нападавшие разделались с отрядом южан в два счета, никого не потеряв убитыми.
— Тангстен, там добыча! — раздался лающий голос. — Идем!
Скрипнула кибитка, завизжала Ласка, потом захрипела. Кора думала, что ее изнасилуют, но нет, слухи не врали, мутанты и правда убивали людей от мала до велика. Завизжала девочка, и ее вопль перекрыл командный голос:
— Тро, ты что творишь? Отставить! Отпусти ребенка, мы детенышей не трогаем — забыл? Чай не звери.
Девочка смолкла, закопошилась в кибитке. Кора заметила, что мутанты разбрелись, и можно было наконец метнуться к конской туше, а дальше спрятаться в камнях, высунула голову, никого поблизости не обнаружила и, прихватив саблю, выроненную убитым южанином, рванула к цели, но на пути у нее встала сама чернота. От неожиданности Кора взвизгнула, замахнулась саблей, но ее перехватили за руку, оружие выпало, и огромный мутант, чья кожа, казалось, поглощала весь свет, вздернул ее, брыкающуюся, держа одной рукой за оба запястья.
Приблизил свое вполне человеческое и даже красивое лицо, осмотрел с ног до головы — она замерла под его взглядом, как лягушка перед ужом. Поставил на ноги, все так же не выпуская рук, поправил платье и сказал:
— Ты поедешь с нами, мелкая. В Убежище.
Вокруг столпились мутанты один другого безобразнее. Это было слишком даже для нее. Осмотрев их, кошмарных и уродливых, Кора икнула и закатила глаза. Последнее, что уловило ее меркнущее сознание, — все тот же командный голос черного здоровяка:
— Чтоб девчонку не трогали. Скинем шаманам, предложим в невесты Двурогому. Агреттон говорил, чтобы таких смазливых сразу к нему везли, если примет, засчитает втройне.
— Подохнет же от проклятия Двурогого, Тангстен?
— Не-а, — ухмыльнулся черный и вытащил что-то из заплечной сумки. — Верховный все предусмотрел. Мазь защитит от проклятия, по крайней мере, до Убежища. Намажьте ее и не спускайте глаз!
— А то! — хохотнул один из мутантов. — Глядишь, Двурогий выберет ее в невесты, это ж наш рейд сразу в верхние выскочит!
Очнулась Кора на вспоротых тюках, утопая в разноцветных тканях, руки и ноги были свободны, девочки рядом не оказалось, видимо, сбежала. Кибитка подпрыгивала на ухабах, и голова пленницы билась о деревянный бортик. Встав на четвереньки, девушка выглянула, увидела двуликого мутанта и снова спряталась.
А потом подумала и решила не скрываться, черный-то, который Тангстен, велел ее не трогать. Кора откинула матерчатый полог, высунула голову и мысленно выругалась.
Процессия шла по безжизненной пустыне, где из почвы выбухали пузыри растрескавшихся черных камней и не росла даже трава. Некуда бежать, проклятье Двурогого и солнце убьют ее, если раньше этого не сделают твари Пустошей, о которых она наслушалась страшилок в детстве.
Привалившись к бортику, Кора расхохоталась. Невеста Двурогого! Что ж, если он существует и с ним можно договориться, она готова подружиться, лишь бы вернуться и отомстить Расмусу, а потом можно и сдохнуть с чувством выполненного долга.

Глава 9. Верховный шаман

Близилась двенадцатая полная луна, а вместе с ней жертвоприношение Двурогому. Агреттон, верховный шаман, спал не более трех часов в сутки и давно бы свалился с ног, если бы не специальные отвары и зелья, приготовленные его помощниками.
Всего в Убежище, да и на всех Пустошах, было шесть шаманов. Это число не менялось, и если один из них покидал бренный мир, его место тут же занимал самый достойный из многочисленных учеников. Однако подобное случалось нечасто. Главным преимуществом в служении Двурогому богу было долголетие.
Сам Агреттон никогда не видел того, кому поклонялся, чьим именем вершил правосудие Пустошей и управлял мутантами. По законам племени верховный шаман подчинялся лишь трем жрецам Двурогого, но те никогда не лезли в дела обычного народа, а потому для всех, включая суперов, Агреттон был главным.
Это и льстило, и давало множество привилегий, и в то же время наполняло душу шестидесятилетнего старика, давно пережившего положенное — средняя продолжительность жизни в Пустошах не превышала сорока лет, — страхом. Агреттон боялся Двурогого, как опасался и послесмертия. Ведь если существует Двурогий, значит, есть и Пресвятая мать, и за служение злу шамана ждали вечные муки. Но эти страхи были абстрактными, с ними Агреттон уже смирился.
А к чему так и не смог привыкнуть за полвека услужения, так это к тройке жрецов Двурогого. Вот кто каждым своим появлением в покоях пугал его до заикания. От одного присутствия любого из безликих Агреттон переставал чувствовать тело. Его сковывал ужас, ноги подкашивались, сердце взрывало грудную клетку, а в голове пугливым зайцем металась лишь одна мысль — настал его смертный час.
Жрецы не выглядели как-то особенно пугающе — человеческая фигура в мантии с капюшоном, скрытое в тени лицо. Сходи на базар Убежища и увидишь сотни чудищ пострашнее. Жрецы не кричали, не угрожали, они все, как один, говорили тихими безэмоциональными голосами, но каждое их слово врезалось в мозг раскаленным железом. Агреттон многое бы отдал, лишь бы больше никогда их не видеть, но для шамана Двурогого имелось только два пути: служить или умереть. К последнему Агреттон был не готов.
Несмотря на возраст, он чувствовал себя молодым. Все так же бурлила кровь при виде юного женского тела, все так же радовали вкусная еда и крепкое пойло, власть и могущество по-прежнему будоражили разум. Сильнейшие верховоды подчинялись ему и могли разорвать любого, на кого указал бы скрюченный узловатый палец верховного шамана.
А началось все с двух вестей, принесенных из Пустоши: хорошей и плохой.
— Прилетел почтовый ворон от Тангстена. Его рейд везет совсем юную девку для Двурогого, — доложил кривоногий длиннорукий карлик Кераттон, второй шаман в их иерархии. — Пишут, что она чуть ли не фаворитка бывшего императора. Один из северных баронов захватил ее, попользовался да сплавил на невольничий рынок.
— Довезут? — крякнув, поинтересовался Агреттон. — Не окочурится по дороге?
— У Тангстена есть мазь от проклятия Двурогого, ты же сам ему выдал, — удивился карлик, и верховный раздраженно кивнул. — Ну вот. До Убежища должны доставить живой, а здесь уже я ею займусь.
— Я сам, — ухмыльнулся верховный. — А то знаю я тебя, испортишь девку.
— Порченая она, — скривился Кераттон. — Говорю же, барон ее пользовал, а до него сам Маджуро, а до него…
— Не продолжай, не порти аппетит, — недовольно оборвал его Агреттон, и второй шаман Двурогого сообразил, о каком именно аппетите идет речь. — Как доставят, сразу ко мне. Обоих — и девку, и Тангстена.
— Все еще не доверяешь темному?
Тангстен явился в Убежище с полгода назад. Как выяснилось, норм, но норм странный, не подверженный проклятию Двурогого. По пути через Пустоши умудрился обзавестись собственным отрядом. В тех местах видели всяких: и поросших мехом, и чешуйчатых, и гигантов, и карликов, и многоногих, многоруких и многоголовых, — но такого шаманы встречали впервые — он был черный, как смоль, будто зрачок Двурогого, поглощающий любой свет.
Тангстен не скрывал, что норм и сбежал из Империи, скрываясь от правосудия. Такие в Пустошах особой редкостью не считались и, если доказывали, что достойны, даже жили с тем же правами, что и у истинных мутантов, рожденных в этих землях. Но черный человек, назвавшийся Тангстеном, что-то скрывал. Однако, что делать с чужаком, шаманы так и не решили. Скрепя сердце Агреттон позволил черному сохранить отряд, решив присмотреться. И вот Тангстен ведет сюда фаворитку самого императора!
Такое не могло быть случайностью.
— Не доверяю, — ответил верховный шаман…
Вскоре Агреттон сидел в общей зале во главе длинного деревянного стола на стуле-троне. Кераттон где-то шастал, и его место пустовало, Лофет, третий шаман, с львиной гривой, черным носом, почти как у собаки, и заостренными ушами с кисточками, цокал вилкой по фарфоровой тарелке, пытаясь разделить большой кусок мяса огненного варана. Он знал, что если запихнет весь шмат в пасть целиком, верховный выгонит его из-за стола.
Взяв столовый нож и вилку, Агреттон продемонстрировал, как нужно обращаться с приборами. Двадцать учеников, сидевших дальше, управлялись ловчее Лофета. А может, ему просто мешали изогнутые когти. Ученики были приятные глазу, без особых дефектов, как и сам Агреттон, ну не считать же таковыми отсутствие растительности на теле и вертикальные зрачки? В этом есть даже некая изысканность.
Агреттон терпел Лофета из-за того, что тот мог добиваться ясности сознания и видел будущее. Карлик Кераттон умел гипнотизировать, причем мало кто мог противиться его воле, что было бесценно на допросах.
Верховный шаман потянулся к соленым огурчикам, специально для него привезенным. Жаль, тут такие не растут, а вымахивают с кабана размером, желтые и горькие. Зато семечки у них вкусные.
Распилив мясо и проглотив его, Лофет принялся есть маринованные крысиные хвостики, поддевая их когтями, и тут к хрусту прибавился торопливый топот. Эту поступь Агреттон узнал сразу — сюда направлялись косолапый карлик Кераттон и кто-то еще. Причем второй остановился, а первый ввалился в трапезную, красный и запыхавшийся, вытер лоб, оглядел собравшихся и выпалил:

— Тут это… — шаман подергал себя за бороденку. — Вы извините, что прерываю, можно?
— Да как бы уже прервал, — проворчал Агреттон, промокая рот салфеткой. — Неужто так срочно? Не мог потерпеть? Наверняка ж аппетит испаскудишь своей новостью, тьфу!
Кераттон покосился на дверной проем, который охраняли два супермутанта: Дигоро и Мофаро, — и тут в зал ворвался свинорылый мутант, упал на колени и взмолился:
— Именем Двурогого! Великий Агреттон, бежал без продыху и сна от самой Рванины!
Охранявшие вход суперы всполошились, Мофаро схватил его за голову, чтобы свернуть шею, причем мутант даже не сопротивлялся, и бросил взгляд на верховного шамана. Тот пожевал губами, но приказа не отдал, уж очень ему обращение понравилось — великий. Из собравшихся здесь его никто так не называл.
— Пусть договорит, — велел он.
Мофаро отпустил свиноподобного, тот поправил на себе одежду, снова рухнул на колени и пополз к верховному жрецу, но был остановлен повелительным жестом.
— Спасибо, великий Агреттон! — прогудел он и поклонился. — Выискался тут один странный верховод, по всему видно, чужак. Крокодила завалил, Мертвого Глаза завалил, рейды их прибрал. И мой забрал, под ним теперь до хрена нашего брата ходит, целая армия!
— И что с того? — проворчал Агреттон, чувствуя себя идиотом. — Кто сильнее, тот и верховод, а ты, свинья, жаловаться пришел? Да как ты посмел?..
Мофаро напряг и без того выпирающие мышцы, шагнул к свиноподобному.
— Ты дослушай, — вставил свое веское слово карлик. — Я ж с ним того, провел беседу. Мутная бодяга там творится.
— Ладно, продолжай, как там тебя…
— Швай я! Короче, Север этот хочет на Убежище идти, по ваши души.
Агреттон вскочил, громыхнув стулом-троном.
— Все бароны собираются идти на нас? А император их новый что?
— Да нет же! Чужака этого зовут Север. Север Железный, Север Милосердный. Чую, готовит он поход на Убежище, армию собирает. Но стремно другое: он в натуре железный. Я на него с тесаками пошел. Хорошие были тесаки, острые. Перышко на лезвие упадет — и напополам! Так он один тесак — хвать и вырвал из руки.
Лофет захохотал, затряс львиной гривой:
— А не хрен зевать, червь!
Захихикали ученики, зашептались, кто-то даже бросил в Швая кость, а Лофет для порядка стукнул кулаком по столу.
— Так это, он прямо так, — Швай демонстративно повторил жест, — прямо за лезвие схватил — и ему ни хрена! Даже кровь не выступила. Я его — ха! — он сымитировал удар мечом, — вторым тесаком! По руке на-на! Думаю, ну все, нет у него руки… — Он сделал паузу, оглядел вытянувшиеся лица, улыбнулся, довольный произведенным эффектом. — Но как в железо ударил! Он даже зазвенел, как когда бьешь ножом о клинок.
— Да ну, — Лофет помотал головой, обратился к Агреттону: — Что за Север такой? Слышал о нем?
Верховный шаман замотал головой. Швай продолжил:
— Говорю ж, крот имперский, погибели нашей хочет. Вот как соберет армию, как нагрянет! Давить надо сейчас, пока сил не набрался.
У Агреттона сердце ушло в пятки. Жрецы не помогли мутантам в последней войне с Империей, и только проклятие Двурогого остановило нормов, не дав добраться до Убежища. Если они нашли способ избегать проклятие… Шаман сохранил видимое хладнокровие и махнул рукой:
— Идите. — Глянув на Кераттона, качнул головой на Швая: — И этого накормите… Только не здесь! От него воняет, как из выгребной ямы.
Дождавшись, пока карлик Кераттон уведет Швайна, он хотел было обсудить новость с жующими учениками, но подумал, что они бестолочи и нужно их менять.
Плюнув, отправился в свои покои, где долго мерил комнату шагами и думал.
Сперва объявился черный — очень, очень странный тип, хотя и полезный. Теперь вот Север Железный. Откуда взялся? Агреттон всех толковых мутантов знал, а этот — как вулканический пепел на голову. Кто такой? Вдруг… как там его? А, пусть будет Свинья… Вдруг Свинья прав, и этот Север опасен?
Тогда малейшее промедление чревато наказанием. Придется идти к жрецам, будь они неладны! Перед решительным и крайне неприятным шагом Агреттон заглянул к карлику, который перед тем, как впустить Свинью в трапезную, наверняка копался у него в голове, получил подтверждение того, что неведомый Север вполне реален и опасен, тяжело вздохнул и, внутренне сжимаясь, отправился к жрецам.
Их обиталище находилось за блестящей железной дверью в скале. Никто не видел, чтобы жрецы куда-то выходили хотя бы за едой, значит, они в ней не нуждаются. И за столько лет Агреттон не заметил каких-либо изменений в них: фигуры такие же, как много лет назад, ни признака старческих изменений в виде сутулости или шарканья.
С минуту верховный шаман топтался под дверью, испытывая благоговейный трепет. Наконец решился и, потея, погладил сталь рукой. Зажмурился.
По створке прокатилась световая волна, и та распахнулась, приглашая в прохладу, освещенную каким-то мертвенным голубоватым светом, льющимся прямо из потолка.
Обычно жрецы ждали его при входе, теперь же их не было, и Агреттон, ощущая себя маленьким и жалким, потопал дальше, осматривая идеально гладкие белые стены, хотелось позвать кого-нибудь, но язык не слушался.
В конце коридора имелась такая же дверь поменьше, он коснулся ее, и та втянулась в стену. Коридор озарился красным, в уши врезалось: «Алям! Инвазион!» — Агреттон вздрогнул, попятился. Два железных чудища, стоящих вдалеке, заскрежетали, двинулись навстречу и, когда он уже готов был спастись бегством, остановились, красный свет больше не мигал.
Наполняясь первобытным ужасом, Агреттон увидел фигуру в балахоне. Живот скрутило судорогой, сердце затарабанило, норовя разорвать грудь, мороз продрал по спине.
Жрец был один. Он остановился в двух шагах и прошелестел:
— Говори.
Паралич сразу спал, и Агреттон, не смея смотреть на скрытое тенью лицо, сбивчиво рассказал все, что узнал о Севере. Он думал, последуют вопросы, но жрец с минуту стоял неподвижно.
— Ожидай здесь, — уронил он и зашагал прочь, оставив его наедине с двумя железными демонами Двурогого, пусть и неподвижными.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем жрец вернулся. Был ли это тот же или другой, выяснить не представлялось возможным.
— Ты хорошо выполняешь свои обязанности, — прошелестел он.
«Как змея по камням проползла», — подумал верховный шаман. Жрец же протянул руку, где лежал треугольник, тонкой стороной направленный на Агреттона.
— Наводишь на врага вот так, давишь на верхнюю грань. Парализует на семь дней. Этого хватит, чтобы доставить его в Убежище. Поручи миссию Огненной Длани.
Боясь шелохнуться, Агреттон смотрел на треугольник, как на ядовитое насекомое.
— Приступай.
Верховный шаман схватил магический предмет, созданный, видимо, самим Двурогим, положил его на ладонь и понес прочь, боясь что-то сделать не так. Только когда дверь за спиной закрылась, он ощутил облегчение, какое бывает по окончании долгого пути, когда силы уже иссякли, и можно наконец прилечь.
Вытерев пот, он зашагал к себе, не оборачиваясь. Мысли в голове ожили и зашевелились. Значит, Север этот и правда опасен. А вдруг он и есть Избранный, о котором ходит столько легенд? В любом случае это не его ума дело, пусть жрецы разбираются, его дело за малым: парализовать и доставить сюда.
Мимо пробежал сухонький сморщенный мальчишка-прислужник с ногами, повернутыми коленками назад, как у кузнечика.
Агреттон решил испытать на нем странный предмет: навел и так, как сказал безымянный жрец, надавил на верхнюю грань. Треугольник ожил, вздрогнул, завибрировал и сделался теплым — шаман чуть его не выронил с перепугу, но сдержался, схватил обеими руками. Предмет дернулся, из него вырвалось какое-то перламутровое марево, окутало мальчишку, и тот застыл — с поднятой ногой, прижимая к себе поднос. Агреттон окликнул его, но прислужник не шелохнулся. Шаман подошел, толкнул в спину, и маленький мутант упал, не разгибая поднятой ноги и все так же прижимая поднос.
Агреттон улыбнулся, потряс треугольник. Вот это сила! Воистину, великую мощь имеет Двурогий, и он, верховный шаман Агреттон, часть этой несокрушимой мощи!
Расправив плечи, старик выпятил грудь и уверенно зашагал в свои покои, оставив позади неприятную встречу с жрецом и прислужниками Двурогого: Алямом и Инвазионом. Навстречу топал Лофет, что-то мурча себе под нос, Агреттон остановил его и с очень важным видом произнес:
— Позови Даффна. Будем миссию снаряжать, Севера брать. Сам Двурогий велел! — он воздел перст, самодовольно наблюдая, как меняется морда-лицо третьего шамана.
Сам Агреттон позвал Дигоро и Мофаро и направился в общий зал, где в центре стоял единственный стул-трон. Уселся, указал на место перед собой, где встали два бессловесных супера, улучшенных жрецами для службы Двурогому.
Глядя на них, Агреттон наполнялся уверенностью, что все получится: разве есть живое существо, способное их победить? Их мышцы усилены, раны затягиваются очень быстро, и убить супера можно, только если поразить сердце или отсечь голову.
Из коридора донесся топот. Пригибаясь, в зал вошел Даффн, встал между гигантами-телохранителями, склонил голову и потупился, третий его глаз, находящийся на переносице, был закрыт черным кругом, потому что через него Даффн насылал всякие мысли, страх, панику, заставлял союзников резать друг друга. Никто не мог выдержать взгляд Даффна. Цвета этот супер был землисто-желтого, кожу его покрывали шипы роговых наростов, они же выходили их костяшек, создавая естественный кастет. Орудовал Даффн шипастой дубиной, болтавшейся на поясе.
— Сыны Двурогого! — торжественно объявил Агреттон. — Вы есть Огненная его Длань, и вам должно выполнить его волю!
— Давай попроще, шаман, — скривился Даффн, лидер Огненной Длани. Два его обычных глаза косили, у него была волчья пасть, и из раздвоенного рта все время капала слюна. — Говори конкретно, че надо?
Верховный шаман осекся, попытался сжечь наглеца взглядом, но взял себя в руки. Огненная Длань — элитные суперы, ультрамутанты, лучшие из лучших. С ними лучше не ссориться, пусть даже в иерархии племени верховный выше их.
— Отправляйтесь в Рванину, — сдерживая гнев, проговорил Агреттон. — Доставьте мне мутанта по имени Север.
Дальше он объяснил, как пользоваться волшебным треугольном. Элитный супер кивнул, не выказав удивления, словно обращался с такими артефактами каждый день.
— Берите все что нужно. Знаю, верные сыны Двурогого, лишнего вы не возьмете. Исполняйте!
— Во имя Двурогого! — Даффн, Мофаро и Дигоро ударили себя кулаками в грудь.
Один за другим, громыхая костяными доспехами, они вышли из зала.
Агреттон же протопал в комнату, где принимал больных, и тремя ключами открыл шкаф.
В одном углу хранились древние книги о целительстве и о том, как устроено человеческое тело, да и мутантское тоже, а в другом — колбы, склянки, коробки с чудодейственными порошками, а также лечебные артефакты, принесенные жрецами. Все надписи Агреттон зашифровал, чтобы никто не смог ими воспользоваться и лишить его власти. Ведь ничем разумное существо не дорожит так, как собственной жизнью.
Не в приемном зале Агреттон чувствовал себя великим, а именно здесь. И не просто великим — как минимум божеством, способным изгнать болезнь и отсрочить смерть. В племени он считался целителем, но мало кто знал о том, что все его волшебные зелья, кроме самых простеньких, подарены жрецами.
Жизнь окончательно наладилась, когда ему доложили, что прибыл отряд Тангстена. Агреттон велел позвать черного, усевшись на трон.
Верховод ступал бесшумно, хотя размером не уступал тому же Даффну. Пригнувшись, вошел в дверной проем, склонил голову и с полуулыбкой проговорил:
— Слава Двурогому, великий Агреттон! Мы привезли девушку…
— Где она? — нетерпеливо перебил шаман.
— В трапезной. Очень проголодалась. Привести ее сюда?
— Нет. Идем туда сами.
Не нравился ему Тангстен, прищур его не нравился, и искренности в его словах не было, зато не оставляло ощущение, что черный знает что-то важное и скрывает. Но зачем? И Кераттон с ним поработал, в башке поковырялся — чист, говорит, черный. Но интуиция обманывала Агреттона очень и очень редко. Непрост Тангстен, ох, непрост! Где он научился так правильно разговаривать? Словно в императорской свите был, а то и еще хуже…
А вдруг он посланник самой Пресвятой матери? Надо бы жрецам о нем рассказать… Или ну его, второй встречи не выдержит — сердце разорвется.
— Ты хорошо поработал, Тангстен. — верховный шаман слез с трона и поковылял к выходу, — идем, покажешь девчонку. Правда она так хороша?
— Дело не в том, хороша или нет, — говорил тенью шагающий позади Тангстен, — а в том, что сам Маджуро сделал ее своей фавориткой, значит, в ней что-то есть. Двурогий разберется. Если выберет ее…
— Да, это было бы неплохо, — прервал его Агреттон, его воображение уже рисовало самую красивую женщину на свете, он уже любил и хотел ее, желая, чтобы Двурогий выбрал двух других девушек, благо их больше двадцати.
Каково же было его разочарование, когда он увидел тощего всклокоченного цыпленка, жадно жующего мясо варана. Причем почтительности этот цыпленок не проявлял — наяривал челюстями, глядя в тарелку.
Подойдя ближе, Агреттон отметил, что девчонка к тому же замызгана и тоща настолько, что все кости видны под прозрачным платьем. Причем кости-то наличествовали, а вот выпуклостей, которые ему так нравились у женщин, почти и не было.
Тангстен в два прыжка опередил Агреттона, положил лапищу на плечо девушки — та вздрогнула и вскочила, вся сжалась.
Еще и зашуганная.
— Кора, перед тобой верховный шаман Агреттон, — проворковал черный. — Он говорит с жрецами Двурогого!
Девушка проглотила недожеванный кусок, закашлялась, склонила голову, приложив руку к груди. Тощая, маленькая, ножки-палочки, ручки-веточки. Хорошо, время до жертвоприношения есть, авось немного откормится.
— С ума сойти! — делано всплеснула руками она. — А самого Двурогого видел, дедушка?
«Дедушка», ошарашенный словами нахалки, шагнул к ней, поднял голову за подбородок. Мордашка смазливая: глаза темные, брови черные, будто подведенные, губки пухленькие, так и намекают на поцелуй. Не так уж и плоха девка, хоть и невоспитанная. Ничего, были и у шаманов методы укрощения строптивых.
— Кто-нибудь! — прокричал Агреттон, и в помещение вбежал мальчишка-ученик. — Позовите мамочку Файну! Быстро.
Единственное, что не нравилось в девчонке, — взгляд у нее был как у пустынного волка, ни грамма почтения в нем. Она так и стояла, потупившись, пока не получила разрешение доесть.
Мамочка Файна явилась нескоро — девчонка приканчивала уже вторую порцию. Объемная, округлая во всех местах суетливая Файна заняла, казалось, все пространство. Лет ей было много. Агреттон помнил время, когда они почти год не вылезали из постели, когда он с восторгом наслаждался ее ненасытностью и формами. Теперь же бабища так расплылась, что трудно было сказать, где у нее перед, где бок, а где зад. Хотя насчет последнего он неправ: задница у нее выдающаяся, просто задница-императрица, полтора, так сказать, в одном. Отверстий у нее тоже вдвое больше полагающегося, в остальном же обычная женщина нормов. Красивая, в общем, была женщина. Небесталанная.
Красота ушла, теперь только самые убогие мутанты зарились на ее прелести, но опыт-то остался, и он служил на благо Двурогого. В обязанности Файны входило обучение его будущих невест секретам постельных утех, чтобы Двурогий остался доволен.
Что от нее требуется, Файна поняла без слов, обняла девчонку, начала тискать.
— Боженьки-двуроженьки, кто здесь у нас такой худенький? — между делом осматривала она новенькую, отмечала ее достоинства и недостатки, как оценивают дорогую вещь на базаре. — А какие мы хорошенькие! Идем со мной, девонька, помоемся в баньке, волосики расчешем. Вошки, наверное, завелись, закусали? Выведем вошек. Чистенькая будешь, красивенькая.
— Чтоб слушалась Файну, девчонка! — назидательно произнес Агреттон. — Тебе выпала великая честь.
Та зыркнула исподлобья и кивнула. Никакого воспитания, а ведь фаворитка самого Маджуро!
— И платьишко грязненькое, — щебетала Файна. — А ножки-то…
Обняв девушку, баба повела ее к выходу, причитая и щебеча. Агреттон перевел взгляд на черного и спросил:
— Ты ведь недавно из Пустошей. Скажи, слышал что-нибудь о Севере Железном? И вообще, какие новости?
Черный потер подбородок и покачал головой.
— Нет, впервые слышу о таком. А что случилось?
— Не твоего ума дело, — осадил его Агреттон и обратился к вошедшему в трапезную Лофету. — Накормите рейд Тангстена по-императорски. Выдайте награду оружием. Что попросят, то и выдайте.
— Девчонка — это не все, — вкрадчиво сказал черный. — Мы взяли кибитку, битком набитую тканями, посудой, медом, шерстью! И нам ничего не нужно, с радостью служу Двурогому!
Глаза Агреттона алчно блеснули — и погасли. Пожива не вызвала прежнего интереса, в мыслях пульсировало лишь одно. Север. Не давал ему покоя таинственный верховод.
Но ничего, скоро с ним все будет решено.