Пират. Вальтер Скотт. 001 - 27 Февраля 2026

Главная » » Пират. Вальтер Скотт. 001

15:10

Пират. Вальтер Скотт. 001

***

Вальтер Скотт.

Пират

Глава I

О берег глухо бьет волна.
На высях ветер изнемог,
Но чья там, в Туле, песнь слышна:
"Не для тебя ль я арфу сжег"?

Макнил

Длинный, узкий, причудливой формы остров, размерами намного
превосходящий все другие острова Шетлендского архипелага и называемый
поэтому Мейнлендом или Главным, завершается необычайной высоты утесом -
Самборо-Хэдом, как хорошо было известно морякам, бороздившим бурные волны
моря вокруг той страны, которую древние называли Туле. Утес этот, подставляя
свою голую вершину и нагие склоны напору бушующих волн, образует крайнюю
юго-восточную оконечность острова и непрерывно подвергается воздействию
мощного и чрезвычайно стремительного морского течения, которое, возникая
между Оркнейскими и Шетлендскими островами, несется с силой, уступающей лишь
течению в проливе Пентленд-ферт. Название свое оно получило от
упоминавшегося выше мыса и именуется Руст-оф-Самборо: слово руст на
Шетлендских островах служит для обозначения всех подобного рода морских
течений.
Со стороны суши мыс этот покрыт низкой травой и довольно круто
спускается к небольшому перешейку, изрытому множеством узких и длинных бухт;
образуясь с обеих сторон острова, они постепенно проникают все глубже и
глубже, и, кажется, недалеко то время, когда воды их окончательно сольются и
превратят Самборо-Хэд в остров. То, что ныне является мысом, окажется
пустынным скалистым островком, отрезанным от суши, крайним выступом которой
он является в настоящее время.
Люди, однако, в прежние годы считали, должно быть, такое событие весьма
отдаленным или маловероятным, ибо некий норвежский викинг давних лет, а
может быть, как гласят другие предания и указывает само название "Ярлсхоф",
древний ярл или граф с Оркнейских островов нашел этот уголок земли
подходящим для того, чтобы построить на нем свой замок. Теперь он давно
заброшен, и даже развалины его можно различить с трудом, ибо сыпучие пески,
движимые постоянно дующими в том краю сильными ветрами, занесли и почти
погребли то, что еще сохранилось от бывших построек. Однако в конце
семнадцатого века часть графского жилища оставалась все еще целой и
обитаемой. То было неприглядное строение, сложенное из грубо отесанного
камня; ничто в нем не радовало глаза и не пленяло воображения. Чтобы
получить о нем подходящее понятие, пусть современный читатель представит
себе большой, старомодный, длинный и узкий дом под островерхой крышей из
плит серого песчаника. Редкие небольшие оконца были разбросаны по всему
зданию без всякого порядка. К главному корпусу в прежние годы лепилось
несколько пристроек меньшего размера, содержащих службы и помещения,
предназначенные для свиты и челяди графа, но все они превратились в руины:
стропила пошли на дрова или на другие нужды, стены во многих местах
развалились, и, довершая общее разрушение, песок успел уже проникнуть в
здание и покрыл слоем в два или три фута прежние жилые покои.
Среди всего этого запустения жителям деревушки Ярлсхоф удалось
благодаря неусыпному труду и заботам сохранить несколько акров плодородной
земли, обнесенной со всех сторон оградой и бывшей ранее садом; на клочке
этом, защищенном стенами дома от непрерывно дующих с моря ветров, можно было
разводить те овощи, которые соответствовали климату, а вернее - каким
позволяли произрастать постоянные морские бури. Действительно, хотя
Шетлендские острова не так страдают от морозов, как области внутренней
Шотландии, однако выращивать здесь даже самые обычные овощи возможно только
под защитой какой-либо постройки; что же касается кустарников или деревьев,
то о них не приходится и упоминать - такова сила все сметающего на своем
пути морского ветра.
Недалеко от замка и почти на самом берегу моря, там, где небольшая
бухта образует нечто вроде естественной гавани - постоянного прибежища трех
или четырех рыбачьих суденышек, примостилось несколько убогих коттеджей
селения Ярлсхоф. Жители его откупали все земли лендлорда на тех же, весьма
обременительных условиях, что и прочие мелкие арендаторы того времени; сам
же он имел свою резиденцию в более благоприятной местности, совсем в другой
части острова, и редко посещал свои владения у Самборо-Хэда. То был
достойный и прямодушный шетлендский джентльмен, несколько крутого нрава -
естественное следствие того, что его окружали лишь подчиненные ему люди, - и
питавший, пожалуй, чрезмерную склонность к застольным беседам, - быть может,
потому, что располагал слишком большим досугом, - но, впрочем, неизменно
открытый, добрый и щедрый по отношению к подвластным ему людям, приветливый
и гостеприимный с посторонними. Он принадлежал к древнему и благородному
норвежскому роду, что особенно привлекало к нему сердца простолюдинов, в
большинстве своем бывших также потомками древних норвежцев, тогда как лэрды,
или земельные собственники, были обычно выходцами из Шотландии и в те
далекие времена все еще рассматривались как пришельцы и захватчики. Магнус
Тройл, возводивший свой род к тому самому ярлу, что основал Ярлсхоф,
придерживался этого взгляда с особой страстностью.
Что касается арендатора ярлсхофских земель, то жители деревушки во
многих случаях испытали на себе его доброту и сердечность. Когда мистер
Мертон - таково было имя теперешнего обитателя старого замка - впервые
прибыл на Шетлендские острова (а произошло это за несколько лет до начала
нашего повествования), его приняли в доме мистера Тройла с тем горячим и
искренним радушием, которым славятся шетлендцы. Никто не спрашивал, откуда
он родом, куда направляется, с какой целью посетил столь отдаленный уголок
империи и как долго полагает оставаться его гостем. Несмотря на то, что
приезжий был для всех совершенно незнаком, на него сразу посыпался целый
град приглашений: каждая усадьба, где он гостил, становилась для него домом,
и он мог жить в нем сколько ему было угодно как настоящий член семьи, не
привлекая к себе и сам не обращая ни на кого особого внимания, до тех пор,
пока не находил для себя удобным переехать в другое место. Это кажущееся
равнодушие к званию, личности и общественному положению гостя объяснялось
отнюдь не безразличием радушных хозяев - островитяне были по природе столь
же любопытны, как и весь род человеческий, - но их чрезвычайной
деликатностью, ибо задавать вопросы, на которые гостю было бы затруднительно
или неприятно ответить, считалось у них величайшим нарушением законов
гостеприимства. Итак, вместо того чтобы, как это бывает в других странах,
выпытывать у мистера Мертона то, о чем ему желательно было умолчать,
щепетильные шетлендцы довольствовались тщательным собиранием тех отрывочных
сведений, какие могли получить от него во время обычной беседы.
Но скорее из скалы в Аравийской пустыне хлынула бы вода, чем мистер
Бэзил Мертон пустился бы в откровенные рассказы о самом себе или случайно о
чем-нибудь проговорился, и учтивые обитатели страны Туле никогда еще,
очевидно, не подвергались столь тяжкому искусу, как в данном случае, ибо
хорошее воспитание заставляло их воздерживаться от расспросов столь
таинственной личности.
Все, что было известно о незнакомце, легко можно выразить в двух
словах: мистер Мертон прибыл в Леруик, в те времена уже достигший известного
значения, но еще не признанный главным городом острова, на небольшом
голландском судне, сопровождаемый одним только сыном, красивым мальчиком лет
четырнадцати. Самому Мертону могло в то время быть немногим более сорока.
Голландец, шкипер судна, познакомил его с несколькими своими закадычными
друзьями, которым он доставлял джин и имбирные пряники в обмен на
низкорослых шетлендских бычков, копченых гусей и чулки из овечьей шерсти; и
хотя голландец сказал только, что "минхер Мертон заплатиль за проест как
шентльмен и тал, кроме тафо, еще крейцтоллар матрозам", этой рекомендации
было достаточно, чтобы ввести приезжего в весьма почтенный круг знакомых,
который в дальнейшем еще расширился, ибо чужеземец оказался человеком в
высшей степени воспитанным и образованным.
Это выяснилось, однако, почти против его воли, ибо Мертон столь же
неохотно говорил на общие темы, как и о себе лично. Порой, однако, удавалось
вовлечь его в спор, и тогда он невольно обнаруживал разносторонние познания
и хорошее знакомство со светом. Иногда, словно желая отблагодарить за
оказанное гостеприимство, он заставлял себя, вопреки своим природным
склонностям, принимать участие в жизни окружающих его людей, особенно если
разговор принимал серьезный, мрачный или саркастический оттенок, что более
всего соответствовало его собственному характеру. В подобных случаях
шетлендцы единодушно приходили к выводу, что он получил блестящее
образование, только одна сторона которого была оставлена в самом
поразительном пренебрежении: мистер Мертон едва мог отличить нос корабля от
кормы, а в управлении судами разбирался не лучше коровы. Окружающих
поражало, как столь полное незнание самой необходимой в жизни науки -
таковой она, во всяком случае, считалась на Шетлендских островах - могло
сочетаться с блестящими познаниями во всех других областях. Тем не менее
факт оставался фактом.
В тех же случаях, когда его не удавалось вовлечь вышеупомянутым образом
в общую беседу, Бэзил Мертон оставался мрачным и стремился к уединению.
Шумного веселья он избегал, и даже умеренная веселость тесного круга друзей
неизбежно наводила на него еще более глубокую грусть, чем обычно.
Женщины, как известно, чрезвычайно любят проникать в тайны своих
ближних и облегчать их печали, особенно если дело идет о мужчине видном
собой, в полном расцвете лет. Возможно поэтому, что среди голубоглазых и
белокурых дочерей Туле таинственный и задумчивый незнакомец без труда
отыскал бы красавицу, готовую стать его утешительницей, если бы проявил хоть
малейшее желание принять от нее столь любезную услугу. Однако Мертон не
только не делал к тому никаких попыток, но, казалось, явно избегал общества
прекрасного пола, к которому мы в наших горестях как телесного, так и
душевного свойства обычно обращаемся в поисках утешения и сочувствия.
К вышеназванным странностям мистера Мертона присоединялась еще одна,
особенно неприятная его хозяину и главному покровителю Магнусу Тройлу. Этот
шетлендский магнат происходил по отцовской линии, как мы уже говорили, от
союза одного из представителей древнего норвежского рода с благородной
датчанкой и придерживался того благочестивого убеждения, что чарка
голландской можжевелевой настойки, или нанца, служит лучшим лекарством от
забот и огорчений, каковы бы они ни были. Но мистер Мертон к подобным
средствам не прибегал: он пил воду и одну только воду, и ни уговоры, ни
просьбы не могли заставить его отведать напитка более крепкого, чем тот, что
сверкает в чистом ручье. Этого-то как раз и не мог перенести Магнус Тройл,
это-то и казалось ему вопиющим нарушением древних норвежских законов
гостеприимства. Сам он соблюдал их весьма ревностно и хотя любил утверждать,
что ни разу в жизни не лег в постель пьяным (разумеется, в его собственном
понимании слова), однако нельзя было доказать, что он хоть раз в жизни
отправился спать в совершенно трезвом состоянии. Чем же тогда, спрашивается,
пленял незнакомец окружавшее его общество, чем искупал он недовольство,
вызываемое его строгим нравом и воздержанием? Прежде всего он обладал
манерами и уверенностью в обращении, изобличавшими в нем человека с
известным положением; затем, хотя и полагали, что он не слишком богат,
однако расходы его указывали, что он далеко не беден; наконец, он мог быть
интересным собеседником, хотя, как мы уже говорили, только в тех случаях,
когда ему самому это было угодно. Свое презрение к людям и отвращение ко
всякого рода делам и событиям обыденной жизни он выражал в весьма смелых
парадоксах, которые его простодушные собеседники, не видавшие ничего
лучшего, принимали за тонкий ум. Наконец, его окружала непроницаемая тайна,
и присутствие его представляло поэтому такой же интерес, как загадка, над
которой людям нравится без конца ломать голову именно по той причине, что
разгадать ее они не в силах.
Несмотря, однако, на все эти достоинства мистера Мертона, между ним и
Магнусом Тройлом имелись столь существенные различия, что гость, прожив
некоторое время в главной резиденции своего хозяина, приятно удивил его,
когда однажды вечером, после того, как оба часа два просидели в полном
молчании, потягивая бренди и воду (следует оговориться, что Магнус пил
бренди, а Мертон - воду из соседнего ручья), гость попросил хозяина сдать
ему внаем заброшенный дом в Ярлсхофе, в отдаленнейшей части округа
Данроснесс, у самого Самборо-Хэда. "Вот уж буду рад от него избавиться! -
заметил про себя Магнус. - Бутылка опять пойдет себе спокойно по кругу, и
эта постная физиономия не будет больше мешать ее путешествию. Вот только без
него на лимоны-то я совсем разорюсь, ибо одного его взгляда было достаточно,
чтобы подкислить целый океан пунша".
Однако добрейший шетлендец честно и бескорыстно принялся отговаривать
Мертона, указывая ему на одиночество и неудобства, какие ожидают его в
Ярлсхофе.
- В старом доме, - сказал он, - вряд ли найдется даже самая необходимая
мебель. Соседей - ни души на много миль в окружности. Из съестного вы одну
только соленую треску там и получите, а гостями вашими только и будут, что
чайки да глупыши.
- Дорогой друг, - возразил ему на это Мертон, - если вы хотели
упомянуть обстоятельства, делающие для меня Ярлсхоф самым приятным местом на
свете, так вы не могли бы выбрать лучших: вблизи моего убежища не будет ни
человеческой роскоши, ни человеческого общества. Нашлось бы только мне и
моему мальчику где укрыться от непогоды - вот все, чего я ищу. Итак,
назначьте плату, мистер Тройл, и дозвольте мне арендовать у вас Ярлсхоф.
- Плату? - повторил шетлендец. - Ну какая же плата может быть за старый
дом, где никто со смерти моей матери - упокой Господи ее душу! - не жил. А
что до укрытия, так и старые стены, слава Богу, еще держатся и вынесут не
одну бурю. Но ради всего святого, мистер Мертон, хорошенько обдумайте свое
решение. И для любого из моих земляков поселиться в Ярлсхофе было бы сущим
безумием, а уж для вас... Вы ведь из других краев, будь то Англия, Шотландия
или Ирландия - безразлично, мы ведь не знаем...
- Да это к делу и не относится, - довольно резко перебил его Мертон.
- О, конечно, конечно, оно и селедочного хвоста не стоит, - согласился
лэрд, - только должен сказать, вас я как раз за то и люблю, что вы не
шотландец, я просто уверен, что не шотландец. Налетели они к нам сюда, как
дикие гуси. Каждый управитель притащил за собой целую стаю сородичей, да еще
и свой собственный выводок в придачу. Уселись они прочно на наших местах, а
теперь попробуйте заставьте-ка их снова убраться на свои голые горы или
равнины! Они уже и вкус нашей шетлендской говядины узнали и наши чудесные
воу* и озера увидели. Нет уж, сэр, - продолжал Магнус, все более одушевляясь
и потягивая наполовину разбавленный спирт, что в одно и то же время
возбуждало его чувства против захватчиков и смягчало возникавшие при этом
горькие мысли, - нет, сэр, старые времена и добрые старые обычаи на наши
острова уж не вернутся! Наши прежние землевладельцы - Пэтерсоны, Фи,
Шлагбреннеры, Торбьорны - все они уступили место разным там Гиффордам,
Скоттам, Мауатам... Самые-то их имена указывают, что они или их предки -
чужие в стране, где мы, Тройлы, обитали еще задолго до того, как Торфяной
Эйнар научил островитян топить печи торфом, за что благодарные потомки и
дали ему такое прозвище.
______________
* Озера с соленой водой или небольшие бухты. (Прим. автора.)

Раз начав говорить на эту тему, владелец Ярлсхофа становился
чрезвычайно многоречив, чему Мертон неизменно радовался, ибо тогда ему не
надо было поддерживать разговора и он мог отдаться собственным мрачным
думам, предоставив Магнусу разглагольствовать об изменившихся временах и
людях. Но как раз когда Магнус пришел к следующему печальному выводу: "И
весьма вероятно, что уже через сто лет ни одного мерка, да куда там, ни
одного юра не останется во владении норвежцев, настоящих шетлендских
юдаллеров", он вспомнил о своем госте и тотчас же остановился.
- Да вы не подумайте, - добавил он, - против вас-то я ничего не имею,
живите на моей земле на здоровье, мистер Мертон. Но только Ярлсхоф - совсем
дикое место... Откуда вы родом - не знаю, но только, наверное, вы тоже
скажете, как и другие приезжие, что на вашей родине климат лучше, это уж все
вы так говорите, а еще думаете поселиться там, откуда местные жители и те
бегут. Не выпить ли нам? - заметил он мимоходом. - Не хотите? Ну, тогда за
ваше здоровье!
- Дорогой сэр, - ответил Мертон, - климат не имеет для меня никакого
значения. Было бы достаточно воздуха для моих легких, а какого - аравийского
или лапландского, мне совершенно безразлично.
- Ну, воздуха там хватит, - ответил Магнус, - в нем у вас недостатка не
будет. Правда, там он немного сыроват - так уверяют приезжие, но против
сырости есть прекрасные средства. За ваше здоровье, мистер Мертон! Да,
придется-таки вам научиться этому, а заодно уж и трубку курить. Вот тогда,
как вы сами сказали, шетлендский воздух будет для вас все равно что
аравийский. Но видали ли вы Ярлсхоф?
Мертон признался, что нет.
- Значит, - возразил Магнус, - вы сами не знаете, что затеяли. Вы,
пожалуй, думаете, что там такая же удобная бухта, как здесь, и дом стоит на
берегу закрытого воу, так что сельди к самому порогу подходят; ну так вы,
дорогой мой, жестоко ошибаетесь. В Ярлсхофе вы увидите только бурные волны,
что бьются о голые скалы, да течение Руст-оф-Самборо, что несется со
скоростью пятнадцати миль в час.
- Зато я там не увижу потока человеческих страстей, - заметил Мертон.
- И услышите вы там одни только вопли и крики больших бакланов,
буревестников да чаек, и так с самого рассвета и до заката.
- Я и на это согласен, друг мои, - ответил ему Мертон, - только бы не
слышать женской болтовни.
- А, - воскликнул старый норвежец, - это вы потому сказали, что
слышите, как мои дочки Минна и Бренда и ваш Мордонт поют в саду. Ну, а мне
их юные голоса милей, нежели пение жаворонка - один раз я слышал его в
Кейтнессе, или соловья - о нем-то я только читал. Но раз вы увезете
Мордонта, с кем же мои дочки будут тогда играть?
- Что ж, им придется обойтись без него, - ответил Мертон. - Поверьте, в
любом возрасте они найдут с кем играть и кого водить за нос. Но все дело в
том, мистер Тройл, согласны ли вы уступить мне в аренду дом в Ярлсхофе?
- Ну ладно, пусть будет по-вашему, - раз уж вы обязательно хотите жить
в таком пустынном месте.
- А какую вы возьмете с меня плату? - продолжал Мертон.
- Плату? - переспросил Магнус. - Ну что же, у вас будет там клочок
плэнти крув* - раньше он назывался садом, да еще право на скэтхолд - выпас
скота, да к тому еще шестипенсовый мерк берега: местные рыбаки будут для вас
там рыбу ловить. Так вот, если, скажем, положить за все восемь лиспандов**
масла и восемь шиллингов серебром в год, так как - не будет этого слишком
много?
______________
* Клочок земли для огорода. Согласно вольным обычаям страны, любое
лицо, которому казалось это выгодным, могло занять на неогороженной
вересковой пустоши небольшой участок, окружить его оградой из камней и
выращивать на нем овощи, пока почва не истощится, после чего участок
забрасывали и переходили на другой. Подобная свобода действий настолько не
считалась умалением прав собственника или арендатора, что если какой-либо
шетлендец не желал допускать на своей земле плэнти крув, к нему начинали
относиться с самым крайним презрением. (Прим. автора.)
** Лиспанд составляет около тридцати английских фунтов, и доктор
Эдмондстон определяет его цену примерно в десять шиллингов. (Прим. автора.)

Мистер Мертон согласился на столь умеренную плату и с тех пор почти
безвыездно пребывал в одиноком жилище, описанном в начале главы, перенося не
только без малейшего ропота, но, казалось, даже с какой-то угрюмой радостью
все лишения, на которые по необходимости обрекала своих жителей столь
пустынная и дикая местность.

Глава II

Поверь, Ансельмо, человек находит
Вот в этих диких скалах, в бурном море
Душе созвучье, что найти не мог он
Там, где спокойней воды, берег - краше.

Старинная драма

Немногочисленные жители поселка Ярлсхоф сначала с тревогой узнали, что
в полуразрушенный дом, который они все еще продолжали именовать замком,
переехало на жительство лицо, превосходившее их по положению. В те дни - ибо
теперешние времена намного изменились к лучшему - появление господина почти
неизбежно влекло за собой добавочные тяготы и поборы, для которых, под тем
или иным предлогом, система феодальных повинностей представляла тысячу
различных возможностей. В каждом подобном случае часть скудного дохода,
добытого тяжким трудом, изымалась в пользу могущественного соседа и
господина, называемого тэксменом. Но обитатели Ярлсхофа вскоре убедились,
что со стороны Бэзила Мертона им нечего было опасаться подобного рода
притеснений. Его личные средства - независимо от того, велики они были или
малы, - во всяком случае, полностью соответствовали его расходам, носившим,
если судить по его образу жизни, самый умеренный характер. Всю его роскошь
составляли немногие книги и физические приборы, присылавшиеся ему при случае
из Лондона. Это указывало, с одной стороны, на необычное для Шетлендских
островов богатство, хотя стол мистера Мертона и весь остальной уклад его
жизни не превышали того, что можно было встретить в домах самых скромных
шетлендских собственников.
Жителей поселка, однако, мало заботило положение их господина, коль
скоро они увидели, что их собственное не только не ухудшилось, но, пожалуй,
даже улучшилось с его приездом. Когда же они окончательно убедились, что им
нечего бояться притеснений с его стороны, то пришли к дружному выводу о
необходимости извлечь из его пребывания всю возможную выгоду и пустились на
разные мелкие хитрости: за все стали запрашивать с него невероятные цены, а
то и прямо прибегать к вымогательству. Вначале приезжий давал себя обирать с
самым философским спокойствием. Вскоре, однако, произошло событие, по-новому
осветившее его характер и прекратившее дальнейшие попытки заполучить с него
лишнее.
Однажды на кухне замка поднялся спор между старой служанкой,
выполнявшей обязанности домоправительницы, и Суэйном Эриксоном, достойнейшим
из шетлендцев, когда-либо ходивших ловить рыбу в хааф*. Спор этот, как
всегда бывает в подобных случаях, разгорался все сильнее и становился все
громче, пока не достиг наконец ушей Мертона, или, как его называли в округе,
- самого хозяина. Удалившись в уединенную башню, он как раз в это время был
занят разбором только что прибывшего из Лондона ящика с книгами; после
долгих задержек ящик этот попал сначала в Гулль, оттуда на китобойном судне
- в Леруик и, наконец, достиг Ярлсхофа. Мертона охватило раздражение,
намного превосходившее ту досаду, которую обычно чувствует человек
бездеятельный, когда какая-либо неприятность побуждает его к действию. Он
спустился на поле боя и так неожиданно, властно и прямо потребовал
объяснения, что обе стороны, несмотря на неоднократные попытки увернуться,
оказались не в состоянии скрыть от своего господина, что его честная
домоправительница и не менее честный рыбак не поделили примерно
стопроцентной надбавки к цене на треску, которую первая купила у второго для
господского стола.
______________
* То есть в открытое море, в противоположность рыболовству вдоль
берега. (Прим. автора.)

Когда это окончательно выяснилось и подтвердилось полным признанием со
стороны провинившихся, мистер Мертон остановил на них взгляд, где крайнее
презрение, по-видимому, боролось с зарождающимся гневом.
- Ах ты старая ведьма, - сказал он наконец, - сию же секунду вон из
моего дома! И знай, что я выгоняю тебя не потому, что ты лгунья, воровка и
неблагодарная тварь: все эти качества столь же присущи тебе, как самое имя
"женщина", - но потому, что ты в моем доме посмела возвысить голос! А ты,
мошенник, если ты думаешь, что обдирать чужестранца так же просто, как
сдирать ворвань с кита, так помни, что я прекрасно знаю свои права, которые,
как уполномоченный вашего землевладельца Магнуса Тройла, могу предъявить
вам, стоит мне захотеть. Попробуйте только вывести меня из терпения, и вы на
собственной шкуре узнаете, что мне так же легко уничтожить ваше
благополучие, как вам прервать мои занятия. Мне прекрасно известно, что
такое скэт, и уоттл, и хокхен, и хэгалеф, и все прочие повинности, которыми
опутали вас ваши прежние и теперешние лэрды. И не будет среди вас ни
единого, кто не проклял бы день, когда вам мало показалось воровать мои
деньги, а понадобилось еще нарушить мой покой перебранкой, да еще на вашем
ужасном северном наречии, которое режет слух хуже, чем крики полярных чаек.
В ответ на все эти упреки Суэйн не нашел ничего лучшего, как покорнейше
просить его милость принять треску без всякой платы и на том покончить дело.
Но тут мистер Мертон не смог больше сдерживать свой гнев: одной рукой он
швырнул деньги рыбаку в лицо, а другой схватил рыбу и так хлестнул его по
спине, что тот вылетел за дверь; вдогонку за ним полетела и рыба.
На этот раз в действиях чужеземца проглянула такая страшная и
неукротимая ярость, что Суэйн не только не остановился подобрать свои деньги
или злополучную рыбину, но со всех ног побежал в деревушку, где поспешил
сообщить своим односельчанам, что, если они будут и дальше обманывать
мистера Мертона, он, на их горе, обернется новым Пейтом Стюартом* и станет
рубить головы и вешать без всякого суда и снисхождения.
______________
* Суэйн имел в виду, очевидно, Патрика Стуарта, оркнейского ярла,
казненного за тиранию и притеснение жителей этих далеких островов в начале
семнадцатого столетия. (Прим. автора.)

Сюда же явилась и отставленная от должности домоправительница, чтобы
посоветоваться с соседями и родней - она тоже была из этого селения, - как
бы снова вернуться на вожделенное место, которого она столь внезапно
лишилась. Престарелый ранслар, чей голос имел самый большой вес на всех
совещаниях общины, выслушав отчет о случившемся, заявил, что Суэйн Эриксон
зашел уж слишком далеко, запросив так много с мистера Мертона; как бы хозяин
ни объяснял свою ярость, настоящая-то причина, конечно, заключалась в том,
что с него спросили пенни, а не полпенни за фунт самой обыкновенной трески.
Поэтому он настоятельно советует всему обществу никогда впредь не
запрашивать больше чем по три цента на шиллинг; из-за столь ничтожной
надбавки господин в замке не станет с ними ссориться: зла он им делать не
собирается, а значит, можно надеяться, что хоть в малой мере, но согласится
делать добро.
- А три на двенадцать, - заключил умудренный опытом ранслар, - так это
вполне приличная, умеренная надбавка, угодная и Господу Богу и святому
Роналду.
Итак, согласуя дальнейшие действия с расценкой, столь разумно
предложенной рансларом, жители Ярлсхофа впредь стали обсчитывать Мертона
лишь в весьма пристойных пределах двадцати пяти процентов сверх обычной цены
товара. Впрочем, с подобным тарифом должны были бы согласиться все набобы,
армейские интенданты, биржевые спекулянты и прочие особы, коим быстро
приобретенное богатство дало возможность обосноваться на земле и жить
помещиками на весьма широкую ногу, почитая этот налог, взимаемый с них
сельскими соседями, вполне приемлемым. Мертон придерживался, очевидно, того
же мнения, ибо не проявлял больше беспокойства по поводу своих домашних
расходов.
Уладив таким образом собственные дела, старейшины ярлсхофского селения
принялись обсуждать случившееся с Суертой - опальной матроной, изгнанной из
замка. Им было чрезвычайно желательно снова восстановить ее, как испытанного
и полезного союзника, в должности домоправительницы, если к тому имелась еще
возможность. В данном случае, однако, вся их мудрость оказалась бессильной,
и Суерта в отчаянии решила обратиться за помощью к Мордонту. С ним у нее
сложились довольно дружеские отношения, ибо она знала множество старинных
норвежских баллад и страшных рассказов о трау, или драу (так звались гномы
скальдов), которыми суеверная древность населила уединенные пещеры и мрачные
лощины Данроснесса, равно как и прочих областей Шетлендии.
- Суерта, - сказал ей юноша, - я вряд ли смогу что-либо для тебя
сделать, но ты можешь помочь себе сама. Видишь ли, гнев моего отца похож на
ярость тех древних богатырей берсеркеров, о которых поется в твоих песнях.
- Ах, рыбка моего сердца, - ответила с жалобным хныканьем Суерта, -
берсеркеры были богатыри, что жили еще до блаженных времен святого Олафа, и
они, как бесноватые, бросались и на мечи, и на копья, и на гарпуны, и на
мушкеты, и ломали их все на куски, точь-в-точь как молодой кит рвет неводы
для ловли сельдей. А потом ярость эта у них проходила, и они становились
слабыми-слабыми, ну прямо делай с ними, что хочешь*.
______________
* Саги древних скальдов изобилуют описанием этих героев и не оставляют
никакого сомнения в том, что берсеркеры, именуемые так потому, что они
сражались без доспехов, умели при помощи известных им снадобий приводить
себя в исступление, на время которого обретали силу и ярость безумцев.
Известно, что индийские воины добиваются того же при помощи опиума или
гашиша. (Прим. автора.) - Вот-вот, Суерта, то же самое происходит и с моим отцом, - сказал
Мордонт, - он, видишь ли, когда успокоится, страшно не любит вспоминать о
своем гневе и этим как раз и похож на берсеркеров: сегодня он рвет и мечет,
а завтра и думать не хочет о случившемся. Поэтому-то он никого еще не взял в
замок на твое место, и, с тех пор как ты ушла, на нашей кухне не состряпано
ни куска горячей пищи и не испечено ни одного хлеба, так что питаемся мы
только теми холодными остатками, что нашлись в кладовой. Так вот, Суерта,
ручаюсь, что если ты смело вернешься в замок и возьмешься снова за свои
дела, ты не услышишь от отца ни одного худого слова.
Суерта, однако, не сразу решилась последовать столь дерзкому совету.
Она сказала, что, по ее разумению, "мистер Мертон, когда рассердился, стал
похож вовсе не на берсеркера, а скорей на нечистого: глаза его метали
молнии, а с губ срывалась пена; а что до нее самой, то подвергать себя снова
подобной опасности - значит только искушать Всевышнего".
В конце концов, однако, поощряемая сыном, она решилась еще раз
предстать перед отцом и, облачившись в свое обычное будничное платье, на чем
особенно настаивал Мордонт, пробралась в замок, сразу же приступила к
исполнению своих разнообразных и многочисленных обязанностей и казалась
настолько глубоко ими занятой, словно никогда их и не бросала.
В первый день после возвращения Суерта не показывалась на глаза
хозяину, надеясь, что, после того как мистер Мертон в течение трех дней
питался одним холодным мясом, горячее блюдо, приготовленное со всей
тщательностью, какую допускала ее нехитрая стряпня, сумеет вернуть ей его
благосклонность. Когда же Мордонт сказал ей, что отец даже не заметил
перемены в пище и она сама убедилась, что, снова и снова попадаясь ему
нечаянно на глаза, не производит на своего удивительного хозяина ни
малейшего впечатления, она вообразила, что все происшедшее совершенно
улетучилось у него из памяти, и принялась столь же деятельно исполнять свои
обязанности, как и раньше. В подобном убеждении пребывала она до тех пор,
пока ей не случилось однажды в споре с другой служанкой повысить голос:
проходивший мимо Мертон грозно взглянул на нее и промолвил только одно
слово: "Помни", но таким тоном, который надолго заставил ее держать язык за
зубами.

Если Мертон проявлял подобные странности как глава дома, то не менее
странным образом воспитывал он сына. Он редко выказывал по отношению к юноше
отеческие чувства, однако, когда находился в обычном своем состоянии духа,
забота об образовании Мордонта казалась главной целью его жизни. Он
располагал книгами и достаточным запасом сведений для того, чтобы взять на
себя труд наставника по основным отраслям знаний, и как педагог был
аккуратен, выдержан и строг, если не сказать - суров, неукоснительно требуя
от своего ученика прилежания, необходимого для достижения успехов. Однако
при изучении истории, которой в ряду прочих предметов отведено было весьма
значительное место, так же как и сочинений классических авторов, они нередко
сталкивались с фактами или рассуждениями, производившими на Мертона
чрезвычайное действие: мгновенно он приходил в то состояние, которое Суерта,
Суэйн и даже Мордонт стали называть его "черным часом". Обычно Мертон
заранее чувствовал приближение подобного приступа и удалялся в свою комнату,
куда никому, даже Мордонту, не разрешал входить. Там он оставался в полном
одиночестве в продолжение нескольких дней, а иногда и недель, выходя лишь
изредка и в самое неожиданное время, чтобы съесть кушанье, заботливо
поставленное для него где-либо поблизости, хотя ел он в эти дни поразительно
мало. Иногда, особенно когда время приближалось к зимнему солнцевороту и
почти каждый шетлендец стремился провести суровую пору года у домашнего
очага, угощаясь и веселясь, несчастный облекался в морской плащ темного
цвета и уходил на берег бурного моря или в безлюдную пустошь, где, скитаясь
под безрадостным небом, мог по крайней мере предаваться скорбным и мятущимся
думам, никем не замечаемый и никого не рискующий встретить.