Н-49-05 - 29 Января 2026 - Персональный сайт

Главная » » Н-49-05

17:34

Н-49-05

***

...

Я зачерпнул густую рубиновую массу прямо пальцами и размазал по деснам и внутренней стороне щек Игоря. Часть глюкозы всосется через слизистую — это быстрее, чем через желудок.
Игорь поморщился, дернул головой, но я крепко держал его за подбородок.
— Тихо. Глотай.
Прошла минута, другая. Людмила Степановна стояла рядом, беззвучно шевеля губами — то ли молилась, то ли проклинала кого-то.
Наконец взгляд Игоря начал обретать осмысленность. Он моргнул, сфокусировался на моем лице, нахмурился.
— Ты… ты кто?
— Сосед. Сергей Николаевич, врач. Лежи спокойно, Игорек.
— Чего это я на полу?..
— Сахар упал, вот организм и отключился.
Он попытался сесть, но я придержал его за плечо.
— Не спеши. Сейчас выпьешь сладкой воды и полежишь минут десять. — После чего повернулся к Людмиле Степановне и велел: — Разведите три ложки сахара в стакане теплой воды.
Она мгновенно унеслась на кухню.
Когда стакан был принесен, я помог Игорю сесть и заставил его выпить все до дна мелкими глотками. Он морщился, но глотал послушно — видимо, чувствовал себя достаточно паршиво, чтобы не спорить.
— Так, — сказал я, когда стакан опустел. — Теперь слушайте, соседи, внимательно, оба.
Людмила Степановна присела на краешек дивана, прижавшись к сыну, будто боялась, что он снова отключится.
— Алкоголь блокирует выработку глюкозы в печени. Пока организм занят переработкой спирта, печень перестает выбрасывать сахар в кровь. У здорового человека с нормальной печенью и при нормальном питании это не страшно — запасов хватает. Но если печень уже больная, а человек при этом не ест, сахар падает до опасного уровня. Мозг остается без топлива и начинает отключаться.
Игорь слушал, глядя в пол.
— У тебя, Игорь, судя по всему, печень уже не в порядке, — продолжал я. — Жировая дистрофия, скорее всего. Это значит, что пить натощак тебе категорически нельзя. Вообще пить не стоит, но если уж пьешь — обязательно закусывай. Нормально закусывай, а не рукавом занюхивай.
— Да я закусывал…
— Огурцами? — кивнул я на банку с рассолом в углу.
Игорь промолчал.
— Закуска — это сложные углеводы, — сказал я. — Хлеб, картошка, каша. Они медленно расщепляются и дают организму глюкозу на несколько часов. А не соленый огурец, который никакой энергетической ценности не имеет.
Людмила Степановна закивала с таким энтузиазмом, что пуховой платок сполз ей на глаза.
— Я ж ему говорю! Поешь, говорю! А он — «не хочу, не хочу»!
— Теперь захочет. — Я поднялся, отряхнул колени и поморщился, потому что фуфайка Анатолия была безнадежно испачкана вареньем. — И еще. Игорь, тебе нужно обследовать печень. УЗИ, биохимия крови. Если продолжишь в том же духе, следующий приступ может закончиться комой.
Игорь поднял на меня мутноватые глаза.
— Да ладно, Николаич, подумаешь, перебрал маленько…
— «Маленько» — это когда голова с утра болит, а когда ты лежишь на полу и не можешь вспомнить собственное имя — это уже не «маленько», это твой организм-бедолага кричит, что ему плохо. Впрочем, чего спорить. Хочешь жить — слушай, а не хочешь — твое дело, я не нянька.
Людмила Степановна вскочила и схватила меня за руку.
— Сергей Николаич, спасибо вам! Спасибо! Я уж думала — все, помер мой Игорешка!
— Не помер. Но в следующий раз может не повезти.
Я высвободил руку и пошел к выходу, но обернулся в дверях.
— И накормите его сейчас нормально. Кашу с котлетами. Чтобы уровень глюкозы выровнялся, а то опять качнет.
— Да-да, конечно!
Уже на крыльце меня догнал голос Людмилы Степановны:
— Сергей Николаич! А про болото — это я так, не со зла! Обливайтесь на здоровье! Хоть из пожарной машины!
Я хмыкнул, не оборачиваясь, и перемахнул через штакетник обратно на свой участок.
Утреннее солнце уже поднялось над крышами и вовсю золотило окрестный пасторальный пейзаж, на улице чуть потеплело — насколько вообще может потеплеть поздней осенью в Морках. Где-то лаяла собака, кудахтали куры, из соседнего двора тянуло дымком от печи.
Валера осторожно выглянул из-за угла дома, явно решая, можно ли уже вылезать из укрытия.
— Все, — сказал я ему. — Ложная тревога. Игорек просто забыл, что печень не запасное колесо, ее не поменяешь.
Валера мяукнул и потрусил ко мне, требовательно задрав хвост.
Блин, нужно все-таки прикупить фуфайку. И желательно темную.
Дома я прикинул план действий на день. Так как сегодня по новому графику я должен был работать в Морках, и времени до начала рабочего дня еще было достаточно, я торопливо проглотил свой завтрак, подхватил чашку с кофе и пошел в комнату листать новости, просматривать электронку и соцсети.
Обычно я старался с утра этим не заниматься, но спал я сегодня мало, ночь вышла крайне тяжелая, так что сонную одурь из себя нужно было выгнать хоть тем же быстрым дофамином.
Я врубил свой новый ноутбук и углубился в новости. Кратко просмотрев основные политические события (обычно я читаю там только заголовки, чтобы убедиться, что мир пока стоит на месте), перелистнул сообщения о том, что какая-то фотомодель рассталась с очередным мужем, а затем влез в раздел «Наука» и капитально так завис.
И было отчего: в Академии наук чествовали профессора Лысоткина и доцента Михайленко за исследование в области нейрохирургии, которое сделал я.
У меня аж в глазах потемнело. Зарычав от ярости и широко размахнувшись, я швырнул кружку в стену — она разлетелась вдребезги, и кофе расплескался бурыми потеками по обоям.
Что-то вякнула Система, но я не хотел успокаиваться, потому что ярость требовала выхода.
Последней каплей стал Пивасик, задумавший вдруг спеть что-то из шансона:
— Крысу выведет жизнь сама из хат…
— Заткнись! — взревел я.
Пивасик заткнулся на полуслове и притворился мертвым, а Валера, который потихоньку подбирался ко мне с целью прыгнуть на колени, прыснул обратно на кухню.
А я, устыдившись, что напугал питомцев, застонал от бессильной злости. Не успел! Пока я тут изображал из себя хорошего и внимательного доктора, в Академии наук мои лавры пожинают плагиаторы!
Мрази. Впрочем, за полвека в науке я убедился в одном устойчивом паттерне: интеллектуальное воровство, в отличие от обычного, обладает свойством накапливать отложенные последствия. Причем это никакая не мистика, а банальная статистика наблюдений.
Дело в том, что плагиатор присваивает результат, но не путь к нему. Он получает формулу, но не понимание, почему формула именно такова. И когда на конференции или защите ему задают неочевидный вопрос, он не способен ответить, потому что никогда не проходил через тупики, ошибки и озарения, которые пережил настоящий автор. Эффект Даннинга — Крюгера в чистом виде: человек настолько некомпетентен, что не осознает глубины собственной некомпетентности, пока не столкнется с ней публично.
Я видел это много раз за свою карьеру. Сначала триумф, потом неловкие паузы на вопросах, слухи в кулуарах и, наконец, тихое профессиональное забвение. Репутационный крах бывает особенно сокрушительным, поскольку падать приходится с чужой высоты.
Но есть и другое. То, что я не могу объяснить рационально, хотя и наблюдал достаточно часто, чтобы перестать считать совпадением. Плагиаторам почему-то перестает фартить и за пределами профессии: у одного сгорела дача, у другого ушла жена именно к тому аспиранту, которого он когда-то обокрал, у третьего нашли опухоль через полгода после защиты чужой диссертации. Связь без очевидной причины, но слишком устойчивая, чтобы ее игнорировать.
Мой дед называл это просто: «Бог шельму метит». Я, выросший в советской науке, долго сопротивлялся подобным формулировкам, но с годами пришел к выводу, что некоторые закономерности существуют независимо от того, можем мы их объяснить или нет. Можно называть это кармой, можно — статистическим шумом с подтверждающим смещением. Но я верю в первое.
Но это будет потом, а мне хотелось сейчас!
И тогда я понял, что сейчас сделаю что-то непоправимое. Выходить из себя, однако, было никак нельзя. Мощным усилием воли я попытался продышаться: глубокий вдох на четыре счета, наполняя легкие до предела, затем задержка на семь — и в эти секунды кровь словно густеет, замедляется, — и, наконец, долгий выдох на восемь, выпуская воздух тонкой струйкой, пока не останется ничего.
Не помогло. Красная пелена никуда не делась.
Еще раз: вдох — четыре, и ребра расходятся, задержка — семь, и сердце стучит в висках, выдох — восемь, и плечи опускаются сами.
Снова мимо.
Только с третьей попытки пелена наконец отступила. Я выдохнул и пошел на кухню, где заставил себя медленными глотками выпить большой стакан воды, а потом продышался еще раз — уже для закрепления.
Помогло. Хоть мало, но лучше, чем ничего. Руки все еще противно дрожали от вопиющей несправедливости.
Снова тренькнула Система, и я опять застонал — эта вспышка ярости отняла у меня две недели жизни! Счет к Лысоткину и Михайленко еще больше возрос.
Чтобы не натворить ничего такого, я пошел во двор.
Сегодня я специально решил не бегать — не отошел еще после тяжелой операции, не выспался, ни к чему грузить не восстановившийся организм. Думал, дойду быстрым шагом до больницы, а побегаю уже вечером. А то для сердца накладно будет.
Но сейчас, после таких новостей, я решил немного порубить дрова. Нужно было выпустить пар, иначе взорвусь от негодования. Я всегда очень сильно переживал, когда видел несправедливость, особенно если она затрагивала меня или близких, но такое мерзкое, гнусное воровство чужой работы — это уже за гранью добра и зла.
Я схватил топор, поставил его на полено и жахнул — н-на!
Представил, как лопается череп Лысоткина.
Еще полено. Н-на!
Череп Михайленка раскалывается надвое.
Новое полено — н-на! Н-на!
Я рубил и рубил, не обращая внимания ни на что, да так, что мне стало жарко.
И тут сквозь яростный туман в голове я услышал, что меня зовут.
— Сергей Николаевич! Сергей Николаевич!
Я развернулся.
Видимо, в этот момент у меня было такое дикое лицо, что соседка Людмила Степановна аж отпрянула с тихим ойканьем.
Это меня моментально отрезвило.
— Что такое? — спросил я недобрым голосом.
Но она лишь покраснела и не смогла выдавить из себя ничего, хоть и силилась. Ее выпученные глаза смотрели куда-то справа и вниз.
Я перевел взгляд на руку и обнаружил, что продолжаю держать топор.
Изо всей силы вогнал его в колоду и затем развернулся к соседке:
— Что опять случилось, Людмила Степановна? — спросил я ее почти нормальным голосом.
— Ох, напугали вы меня, Сергей Николаевич, — пролепетала она.
— Вы ради этого оторвали меня от дров? — прищурился я и, к несчастью, все-таки сорвался: — Чтобы сообщить, что я вас напугал? Или с Игорем что-то еще случилось?
От моего злого напора соседка сдала назад и жалко залепетала:
— Я не потому! Не потому! Игорек в порядке… Но вы же врач! А там… Там Смирновы!
— Что Смирновы? — спросил я, и Людмила Степановна залопотала еще быстрее:
— Кажется, померли они! Я заглянула к ним. Хотела напомнить про долг. У них же сегодня пенсия. Так-то они всегда отдают. Но только напомнить надо. А иначе забудут. Все мозги пропили. Но они честные. Отдают всегда…
— Так что с ними? — поторопил соседку я.
— Лежат на земле и не дышат. У Ерошки морда вся синяя аж. У него и так она всегда на третий день синяя делается. А это — прямо почти черная. А Любка так вообще…
— Идем! За мной! — на ходу велел я и побежал во двор к Смирновым.
Людмила Степановна аж взвизгнула от взволнованного восторга и рванула за мной.
Мы выскочили на дорогу и устремились ко двору Смирновых. У калитки справа стояли две женщины. Одну я раньше видел — тоже соседка. Вторая, очевидно, ее знакомая, пришла к ней и зацепилась языком.
При виде нас они прервали обсуждение явно турецкого сериала, и соседка спросила Людмилу Степановну:
— Что случилось?
— Смирновы померли от пьянки. Веду вот доктора! — выдохнула абсолютно счастливая и преисполненная сознанием собственной важности Людмила Степановна, еле поспевая за мной.
— Да ты что⁈ Божечки мои! — восторженно ахнули женщины и тоже устремились за мной.
Не пробежав и сотни метров, мы увидели какого-то дядьку в старой куртке, резиновых сапогах и кепке, идущего нам навстречу. На плече он нес удочку, а в садке — пару мелких карасиков, таких, что смех один.
— Чего это вы? — удивился он.
— Да беда какая! Смирновы померли! — на бегу прокричала Людмила Степановна. — Вот ведем доктора! Спасать будем!
— Е-мае! — охнул мужик и припустил вслед за нами.
Таким образом нас стало уже пятеро. Однако по дороге мы собрали еще троих.
И вот такой небольшой толпой вломились к Смирновым.

...

Глава 16

Я хотел вскочить в дом первым, но Людмила Степановна меня опередила. Словно керинейская лань, она резво юркнула внутрь, распахнула дверь, и мы всей небольшой толпой замерли в немом изумлении.
Картина, представившаяся нам, была достойна кисти сразу всех великих художников, от Рембрандта до самого Леонарда Парового. На полу в живописных позах раскинулись и возлежали Ерофей Васильевич Смирнов личной персоной и дражайшая супруга его, Любовь Павловна. Чета Смирновых мирно почивала, оглашая все пространство жилого помещения могучим хоровым храпом аж в четыре октавы. Глядя на них, сразу становилось завидно — людям так хорошо спалось, а тут на работу идти надо.
— Так они живые! — разочарованно сказал дядька-рыбак и задумчиво почесал затылок удочкой.
— Точно живые! Что ж ты, Людка, опять все напутала, — возмутилась соседка. — Всполошила всех, еще и доктора притащила.
Дядька скептически перевел недоуменный взгляд на Людмилу Степановну, укоризненно тряхнул судком с мелкими карасиками и спросил:
— С чего это они вдруг померли?
Народ за спиной начал смеяться.
— Ой, да я прибежала, а они лежат, не дышат! — всплеснула руками интеллигентная соседка. — Да кто ж знал, что они оживут⁈
Я посмотрел на все это и спросил:
— Сколько дней они уже так пьют?
Женщины призадумались, и местные начали переглядываться. Людмила Степановна нахмурилась, принялась загибать пальцы, шевеля губами и явно подсчитывая. Наконец неуверенным голосом сказала:
— Пошел четвертый…
— У обоих уже интоксикация тяжелой степени, — сказал я. — Без госпитализации это может закончиться реанимацией. Или моргом. Вызывайте скорую.
— Да ну! Никогда так не делали, — укоризненно возразил дядька с удочкой. — Всегда сами из запоя выходили, похмелялись, и все хорошо было. Зачем же режим людям нарушать?
— Я им лучше рассольчику капустного принесу, — заявила женщина, которая самой последней присоединилась к нашей процессии. — Я здесь по соседству живу, и у меня капуста на все Морки самая лучшая!
— Рассол — это просто соль и вода, — хмыкнул я. — Он ничего не лечит и может ухудшить состояние.
Система молчала, поэтому, приблизившись к Смирновым, я по очереди пощупал им пульс. Все было нормально, дыхание имелось, хоть и слегка затрудненное. Судороги, да и то изредка, наблюдались только у Любови Павловны. Я осторожно положил ее набок, чтобы, если что, не захлебнулась рвотными массами. А ее супруг и так уже лежал на боку, поджав ноги под себя, в правильной позе.
— Нужно дать им хотя бы активированного угля, — предложил мужик с карасями. — Только где его взять?
— Да есть уголь, они же постоянно на нем и живут, — сказала та женщина и уверенно полезла наверх, в антресоли.
Она немножко там покопошилась, пошуршала и вытащила облезлую коробочку из-под обуви, в которой обнаружился пустой залапанный стакан, надкусанный и завядший огурец, пустая пачка из-под анальгина, засохший пузырек из-под зеленки, вьетнамский бальзам «Звездочка» и практически целая упаковка активированного угля.
— Вот! — обрадованно сказала женщина. — Нужно заставить их выпить, когда немного придут в себя. А еще лучше все-таки промыть бы им желудки…
— Да не надо ничего промывать! — начали ее все отговаривать. — А то смысл тогда пить? Деньги только на ветер.
— Да и уголь им уже не поможет, — покачал головой я. — Алкоголь давно всосался в кровь. Промывать желудок тоже сейчас нельзя, потому что они в полусознании — могут захлебнуться. Правильнее всего, если очнутся и смогут глотать, дать сладкий чай или сахар. Сейчас опаснее всего падение сахара. Чтобы не было, Людмила Степановна, как утром у вашего Игорька…
И тут внезапно случилось чудо: то ли при слове «пить», то ли при слове «алкоголь» Любовь Павловна вдруг села и посмотрела на меня расфокусированным мутным взглядом.
— Ты кто? — спросила она сильно заплетающимся голосом.
— Доктор, — ответил я.
— Слышь, доктор, выпить есть? — поинтересовалась она, тщательно выговаривая согласные буквы и не очень тщательно гласные.
— Нет, — сказал я. — Вам сейчас нужна медицинская помощь, Любовь Павловна.
— Да иди ты! — возмутилась Любовь Павловна и, видимо, от разочарования такой черствостью и бессердечностью, замахнулась на меня стаканом, но не попала. Стакан, хоть и пустой, перевесил ее руку, и она с ним вместе завалилась на спину, после чего сразу же захрапела.
— Пусть спят, — вздохнул дядька и вдруг ни к селу ни к городу спросил: — Кому рыба нужна? Поймал вот трех карасиков. А что я с ними делать буду? Да и чистить лень.
— Я бы Валере забрал, — подумав, сказал я. — Сколько я вам должен?
— Да так забирай, — махнул рукой дядька. — Я же просто для удовольствия ловлю.
Вооружившись пакетом с тремя мелкими карасиками, я заторопился домой, но прежде предупредил:
— Четвертый день запоя и судороги — это уже не просто похмелье. Без больницы они могут просто не проснуться. А проснутся сегодня — не проснутся завтра. Имейте в виду в следующий раз.
Сказав это, заспешил обратно, чтобы подготовиться к началу рабочего дня.
Но, как бы я ни спешил, пока вернулся, пока переоделся, пока отдал карасей взбудораженному таким событием Валере, времени прошло полно, и на работу я категорически опоздал. Поэтому, когда прибежал в больницу, на часах было уже далеко за девять.
В больнице я сразу направился к Лиде, но на месте никого не обнаружил, а кабинет был заперт на клюшку. Видимо, Лида, понимая, что я захочу закончить наш вчерашний разговор, которому помешала операция, активно от меня пряталась.
А спустившись вниз через главный холл, я вдруг увидел преинтереснейшую картину.
Говорят, раз в жизни и лопата стреляет. Очевидно, для Ачикова этот «раз в жизни» грянул именно сейчас. Потому что в холле, напротив доски с почетными работниками больницы, сгрудились несколько репортеров, журналист местного телевидения и оператор с кинокамерой. Им красиво позировал Ачиков, который взахлеб рассказывал о том, как высокопрофессионально прошла сложнейшая в истории моркинской больницы, да и целой Вселенной, операция и как героически он спас человека. Его забрасывали вопросами, а он с умным и слегка печальным видом на все отвечал.
Я остановился и внимательно слушал. И тут наконец взгляд Ачикова наткнулся на меня. Он запнулся на полуслове, мэкнул и смертельно побледнел, а я продолжал на него пялиться, не говоря ни слова. Только начал мрачно улыбаться.
Повисла нехорошая пауза.
Журналисты, все как один, дружно развернулись и посмотрели на меня — сначала с интересом, а потом с предвкушением.
Но тут Ачиков сориентировался, выдавил из себя кривую улыбку и бесцветным голосом сказал:
— Э-э-э… также участие в операции принимал и мой коллега из Казани. Знакомьтесь — Сергей Николаевич Епиходов. Может, он тоже захочет сказать пару слов?
Оператор навел на меня камеру, журналисты ощетинились диктофонами, словно сердитый дикобраз на еще более сердитого дикобраза. А я посмотрел на них всех и скромно улыбнулся.
— Спасибо, коллеги, — сказал я. — Пожалуйста, можно этот момент вырезать из эфира? Я вам сейчас все объясню, но только при условии, что вы выключите всю аппаратуру.
Журналисты сделали стойку и заинтересованно посмотрели на меня. Диктофонами они защелкали, а оператор даже опустил камеру, но не сильно.
— Я собираюсь поступать в аспирантуру, в Москву, — продолжил я. — И мне не нужно, чтобы меня взяли как «того героического врача из телевизора». Потому что, если вдуматься, что это за формулировка такая — «врач спас человека»? А остальные врачи что делают, по-вашему? Мы все этим занимаемся, каждый день. Так что пусть уж Сергей Кузьмич отдувается за нас за всех, раз вызвался.
Я кивнул в сторону Ачикова. Журналисты не возражали. Тем более что материал уже почти был почти готов.
Ачиков сначала стоял с выражением человека, который проглотил лягушку и не знал, то ли дожевывать, то ли делать вид, что так и было задумано. Но потом сообразил, что ситуация складывается в его пользу, просиял и зыркнул на меня с почти влюбленной благодарностью. После чего продолжил интервью, живописуя в еще более ярких красках, как благодаря слаженной работе медперсонала моркинской больницы был спасен человек.
Я пошел дальше.
Честно говоря, мне было глубоко плевать на эту славу. Зато совершенно не плевать на другое: если моя физиономия попадет в региональные новости, Рубинштейн с Харитоновым об этом узнают. А узнав, непременно начнут звонить сюда и гадить, потому что такие люди просто не могут иначе. Мне же нужна характеристика для аспирантуры, и портить отношения с местным начальством я не собирался.
Лида еще в первый день показала мне рабочее место. Туда я и направился. К приему меня пока не допускали, так что оставалась документация.
Буквально через несколько минут, когда я еще не успел разобраться, на чем же была закончена последняя запись, в кабинет ворвался Ачиков. Он был весь взмыленный, но пребывал в глубоко приподнятом настроении.
— А ты сечешь, Серега! — воскликнул он и дружески хлопнул меня по плечу. — Ишь какой, тайны развел!
Он был абсолютно счастлив.
Не успел я ответить, как прибежала запыхавшаяся Лида. В глаза она мне старалась не смотреть.
— Сергей Николаевич! — воскликнула она. — Тут Стас приехал, участковый из Чукши. Вам надо ехать в Чукшу и дать показания.
— Хорошо, — сказал я. — Но у меня же по графику сегодня Морки. Как это все оформить, чтобы мне прогул не поставили?
— Ой, я все сделаю, — махнула рукой Лида.
— Да так иди! Ты что! Все же свои, — заявил Ачиков.
— Нет, нет, нет, — категорически не согласился я. — Давайте официально пойдем к Александре Ивановне, сообщим ей, получим разрешение, и только потом я куда-нибудь двинусь. Не хочу получать прогулы.
Все на меня посмотрели как на придурка, а я сказал, пожав плечами:
— Мало ли что.
Довод был железным, присутствующие приняли его безоговорочно. На этом инцидент был исчерпан, и мы так и сделали — вытащили из главврача разрешение ехать в Чукшу.
А на крыльце больнице меня уже ожидал невысокий коренастый паренек примерно лет тридцати.
— Стас, — коротко и совсем не по форме представился он и поздоровался со мной за руку.
— Сергей.
— Да, я знаю. Сергей Николаевич Епиходов. Нам с вами сейчас нужно проехать в Чукшу, вы мне сперва дадите показания, а потом мы освидетельствуем Райку.
— Ну хорошо, — пожал плечами я.
Мы сели в его служебный уазик и тронулись. По дороге Стас ничего не говорил, только печально вздыхал. Пытаясь понять, по поводу чего причитания, я изучил его эмоции:

Сканирование завершено.
Объект: Стас, около 30 лет.
Доминирующие состояния:
— Сострадание искреннее (81%).
— Чувство профессионального долга (73%).
— Усталость эмоциональная (54%).
Дополнительные маркеры:
— Тяжелые вздохи, паузы перед ответами.
— Прямой взгляд при объяснении истории Райки.
— Напряженная поза, руки сжаты на руле.

Затем не выдержал и многозначительным голосом сказал:
— Жалко Райку. Хорошая баба.
И мне сразу стало все понятно. Вспомнив слова, которые я вчера слышал от разных людей о Райке, я согласился:
— Да, мне говорили, что она, как с сожителем связалась, сразу пошла по наклонной.
Стас опять тяжко вздохнул и посмотрел на меня нечитаемым взглядом, а я прекрасно понял, что он имеет в виду. Он тоже понял и отбросил все реверансы.
— Понимаешь, — загорячился парень, — у Райки была очень больная мать. Отец бросил ее, еще когда Райка только родилась. После родов она вообще почти перестала ходить, и Райка ее больше двадцати лет обхаживала, лежачую. А еще у нее на руках был больной дедушка, и она их всех сама досмотрела и похоронила. Конечно, от такой жизни она начала понемножку прикладываться к бутылке. Потом появился вот этот Витька, это она от него родила Борьку. Потом его посадили… Она вроде взяла себя в руки, занялась ребенком. А потом вот этот Витька вышел, и они вместе начали бухать.
— Жалко женщину, — вздохнул я. — Все силы, всю свою жизнь отдала больным родственникам, а теперь и жизнь ей не мила. Я это понимаю. Но ради ребенка-то можно было потерпеть? Да и в конце концов, даже если бы и не было никакого ребенка… что, нельзя найти смысл существования?
Стас посмотрел на меня и опять вздохнул.
— Что вы от меня хотите? — спросил я.
— Может, мы что-то подумаем? — тихо сказал Стас, не глядя мне в глаза.
Мы как раз подъехали, но не к амбулатории, а к небольшому домику, практически размерами с амбулаторию или даже чуть поменьше.
— Здесь находится мой участок, а с другого входа — отделение почты, — сказал Стас. — Проходите.
Мы прошли в мрачный кабинет с темно-оливковыми стенами, где стояли только стол и несгораемый шкаф, выкрашенный сероватой масляной краской. Ни компьютера, ничего больше не было, только на столе единственным светлым пятном лежала стопка желтоватых бланков.
Стас вытащил из несгораемого шкафа папку, раскрыл ее и положил передо мной. Мне он предложил сесть на стул напротив.
Я согласился, а Стас посмотрел на меня и сказал:
— Сейчас, еще минуточку.
И вышел в боковую дверь, а через секунду в кабинет заглянула женщина. Сразу было видно, что она хорошо и много пьет, потому что походка у нее была шатающаяся, а под запухшими глазами расплылись начинающие уже желтеть синяки. Она плохо выглядела, и определить возраст — то ли тридцать пять, то ли семьдесят пять — было невозможно. Неопрятно зачесанные грязные сальные волосы с отросшими седыми корнями, лицо, не знавшее крема, руки с обломанными ногтями. Поверх засаленного халата была накинута такая же грязная, в пятнах, куртка, на капюшоне которой мех практически облез. Она посмотрела на меня умоляющими глазами и всхлипнула.
— А вот это и есть наша Райка, — сказал Стас. — По документам значится как Раиса Васильевна Богачева.
В то же мгновение Система запустила сразу два модуля диагностики.

Диагностика завершена.
Объект: Раиса Васильевна Богачева, 39 лет.
Основные показатели: температура 36,2 °C, ЧСС 96, АД 145/92, ЧДД 18.
Обнаружены аномалии:
— Алкогольная зависимость III стадии (хроническая).
— Жировая дистрофия печени с начальным фиброзом.
— Гипертоническая болезнь II стадии.
— Хронический гастрит (эрозивный).
— Полиневропатия алкогольная (дрожание рук, нарушение координации).
— Энцефалопатия токсическая (когнитивные нарушения, эмоциональная неустойчивость).
— Гематомы лица и шеи (свежие, менее 48 часов).
— Истощение организма (дефицит массы тела ~12 кг от нормы).

Сканирование завершено.
Объект: Раиса Васильевна Богачева, 39 лет.
Доминирующие состояния:
— Отчаяние подавленное (91%).
— Страх наказания (87%).
— Стыд токсический (74%).
Дополнительные маркеры:
— Избегание зрительного контакта, опущенная голова.
— Судорожные всхлипывания, тремор рук.
— Эмоциональная зависимость от сожителя превышает материнскую привязанность.

— Очень приятно, — вежливо сказал я и посмотрел на нее уже менее приветливо. — Это вы своего ребенка довели до такого состояния? Как так можно было?
Райка опустила голову, вздохнула, всхлипнула и вдруг заревела в голос, по-бабьи, с подвыванием.
— А ну цыц, дура! — шикнул на нее Стас. — Раньше думать надо было, когда водяру с Витьком хлестала.
Райка испуганно заткнулась, и только конвульсии, которые сотрясали ее, показывали, что она продолжает рыдать, но только внутренне.
Стас перевел взгляд на меня и неопределенно спросил:
— Ну и что будем с ней делать?
Я пожал плечами.
— Что скажете, — также неопределенно ответил я.
— Ну ты же понимаешь, что она двадцать лет практически отмотала, ухаживая за больными? Сейчас ей грозит срок от трех до семи лет лишения свободы. И если ее посадить… да ты сам посмотри на нее, она же от ветра шатается! Она за год там и загнется! — завелся Стас. — Но даже если не жалко, что загнется, так хоть подумай, что это за жизнь у нее? А вот то, что она уже, считай, двадцать лет как в тюрьме была, и опять то же самое будет…
Я посмотрел на него и сказал:
— Станислав, я прекрасно все понимаю. И категорически против, чтобы Раису Васильевну посадили в тюрьму. Но, с другой стороны, ребенок разве виноват, что у него такая мать с трудной судьбой? Почему он должен терять свою жизнь из-за того, что она забухала с этим Витьком?
Стас кивнул и посмотрел на Райку.
— Ты хоть прониклась?
— Прониклась, — зарыдала Райка и вытерла сопли рукавом. На рукаве остался длинный блестящий след.
— Возьмите. — Я протянул ей носовой платок.
Он был чистый. Райка схватила и принялась вытирать слезы и сопли. На это было неприятно смотреть, так что я отвернулся. Стас — тоже.
— И что делать? — спросил участковый.
Я вздохнул, понимая, что сейчас наверняка создам себе нового врага, но сказал прямо:
— Станислав, если отдать ей ребенка, никто не гарантирует, что она не вернется к прежнему образу жизни. Витька рядом, алкоголь доступен — и все повторится. А я мог и не оказаться в этой амбулатории в тот день…
— Сам боженька тебя привел к нам! — всхлипнула Райка.
— Цыц, я тебе сказал! Заткнись, дура! — рыкнул на нее Стас.
— Я считаю, что оставлять с ней ребенка сейчас — это прямая угроза его жизни. Сначала ей нужно пройти полноценное лечение, возможно, кодирование…
— Да не надо ей кодироваться, она просто выпивает.
— Станислав, алкоголизм — это не «просто выпивает». Это болезнь, и по-своему она тяжелее рака. Опухоль вырезал — и при благоприятном исходе человек живет дальше. А зависимость не отрезать. Это пожизненная борьба, где одной воли мало. И я не могу гарантировать, что Раиса Васильевна выдержит эту борьбу. Поэтому возвращать ей ребенка — значит ставить его жизнь на кон.
— Боренька-а-а-а… — зарыдала Райка.
— Что же делать? — хмуро буркнул Стас. — Мы можем закрыть Витька или посадить его хотя бы на год.
— Не надо сажать Витька-а-а-а… — зарыдала Райка. — Ну пожалуйста-а-а-а!
— Вот видите, — сказал я. — Она за Витька больше переживает, чем за ребенка. Вы ведь, Раиса Васильевна, даже не спросили, живой Борька или нет.
Райка всхлипнула.
— Давайте тогда поступим так, — предложил я. — Есть у Райки какие-то родственники? Если эти родственники возьмут ребенка под опеку…
— Я не отдам! — взвизгнула Райка.
— У вас два пути, Раиса Васильевна. Либо вы сами оформляете опеку на родственников — тогда сохраняете возможность видеть сына, быть частью его жизни. Либо ребенка забирают органы опеки, отправляют в детдом, и вы больше никогда его не увидите. Закон именно так и работает.
Стас хмыкнул, но я продолжил, глядя на Райку:
— Сейчас вы живете на детское пособие. Без ребенка эти деньги исчезнут, придется работать. И еще — вам придется уйти от Витька. Потому что пока вы вместе, алкоголь будет всегда. И никакого другого образа жизни не просматривается. Выбор за вами.
Я перевел взгляд на участкового.
— Если найдете вариант с родственниками, я сделаю все, чтобы дело не возбуждалось. Подпишу любые бумаги, не дам показаний. Но одна она не вытянет — это факт. Ей нужна крепкая поддержка. Срочная и серьезная.
— Я понял вас, Сергей Николаевич, — кивнул Стас.
— Сообщите, что вы надумаете. А мы порешаем этот вопрос и с Александрой Ивановной тоже, — подытожил я.
— Хорошо. — Станислав кивнул и что-то отметил у себя в листочке.
— В таком случае я могу быть свободен? — спросил я.
— Да, конечно. Мы, если что, свяжемся с вами.
Я вышел из здания участка и отправился в амбулаторию. Но не прошел еще даже до половины дороги, как увидел странную картину: по полю, нынче пустому и убранному, скакал необыкновенной красоты конь. А на коне сидела девушка, и волосы ее от этой бешеной скачки развевались. Я присмотрелся к прекрасной наезднице и обомлел.
Потому что это была… Лейла.

Глава 17

Какая должна быть первая реакция врача, который буквально недавно сделал операцию при сложнейшей черепно-мозговой травме, а теперь вдруг лицезреет свою пациентку, скачущую верхом на лошади по полю в глухой деревне? Причем в холод!
Тут два варианта: либо крикнуть «тру-ля-ля!», потому что ничего умнее в голову не приходит, либо покрутить пальцем у виска. Это был какой-то сбой матрицы, если на то пошло, так что у меня на какое-то время просто пропал дар речи.
В общем, я стоял и смотрел. Если бы Фарид не позвонил заранее, предупредив, что Лейла направляется сюда, решил бы, что у меня зрительная галлюцинация. Но нет — Лейла действительно летела ко мне стрелой. На лошади. Более дурацкой картины я не наблюдал никогда в жизни. Сами посудите: волосы всадницы красиво развеваются на ветру, грива и хвост вышеупомянутой лошади тоже красиво развеваются, скакун красиво скачет — а я, как придурок, стою посреди деревенской улицы и не знаю, как на все это реагировать.
Наконец она доскакала до меня и ловко осадила лошадь.
— Сергей! — воскликнула Лейла, спрыгнула на землю и улыбнулась мне во все тридцать два зуба улыбкой победительницы. А затем бросилась мне на шею.
Я терпеливо выдержал объятия и даже похлопал ее одной рукой по спине.
— Здравствуй, Лейла, — сказал я.
— Ты не рад меня видеть? — разочарованно спросила она.
— Скажем так: если бы я не знал, что в это время ты должна находиться в московской больнице и проходить усиленную реабилитацию после черепно-мозговой травмы, то, возможно, и рад был бы, — осторожно ответил я. — А с другой стороны, ты неисправима. Кстати, оглянись — сейчас твоя лошадь убежит.
— Ой, — сказала Лейла и потянула лошадь за повод. — На, подержи, а я поправлю волосы, а то от ветра они совсем запутались.
О том, что это явно были не ее волосы, обритые во время операции, а парик, я тактично напоминать не стал. Тем более, если не знать, отличий никаких — смотрелось очень естественно.
К тому же у меня появилась более насущная проблема. Как я уже упоминал ранее, у меня с животными достаточно сложные отношения. Вот взять хотя бы Валеру и Пивасика — даже два таких мелких негодника пытаются вить из меня веревки и диктовать свои порядки. А тут мне вдруг предлагают подержать целую лошадь. Я не то чтобы боюсь лошадей, но как-то особых поводов общаться с подобными представителями фауны у меня раньше не было. Поэтому, когда Лейла протянула мне повод, я несколько стушевался, но ответить не успел — за спиной послышался голос участкового Стаса.
— О-о, какие у нас гости! — воскликнул он и ловко перехватил повод, давая Лейле возможность заправить волосы. — Скажите, мне мерещится? Или вы и правда та самая Лейла Хусаинова?
От его улыбки можно было зажигать звезды. Я обернулся и посмотрел на него с недоумением. Видимо, мой взгляд был слишком красноречив, потому что Стас адресовал улыбку и мне тоже:
— Я подписан на блог Лейлы, — пояснил он. — У нас в Моркинском районе почти все на Лейлочку подписаны.
— Ой, как приятно! — зарделась Лейла, послав ему дружелюбную улыбку, отчего Стас покраснел еще больше.
— И что? — сказал я, напрочь разбивая этим простым вопросом всю лучезарную атмосферу вокруг. — И что дальше, Лейла? Ну, сбежала ты из больницы, прискакала сюда. Зачем?
— Тебя хотела увидеть! — фыркнула Лейла, которой явно не понравился мой настрой.
Стас моментально принял служебную стойку:
— Сбежала из больницы?
— Я не сбежала, — опять недовольно фыркнула Лейла. — Я написала добровольный отказ от дальнейшего медицинского сопровождения. Имею право, между прочим! Законом не запрещено!
Она скептически посмотрела на меня и высоко вздернула подбородок.
— Можно, — сказал я. — Если осторожно. Ты понимаешь, Лейла, что после того, что ты перенесла, тебе нужно еще минимум полгода из больниц не вылезать и стать их главной пациенткой?
— Фу, это скучно. — Лейла легкомысленно наморщила носик.
— Скучно — это когда ты станешь овощем и будешь пускать слюнки, глядя в стенку тупым взглядом, — сказал я. — А пока это не скучно. Это первичная необходимость. Тебе, Лейла, вообще-то еще и рожать когда-то придется. И как ты собираешься это пройти, если не долечишься? Напрягаться-то будет нельзя.
Я осуждающе покачал головой.
— Ой, когда это еще будет, — насмешливо отмахнулась Лейла. — Жить нужно здесь и сейчас.
Я подавил мучительный вздох. И вот что ты ей скажешь?
Тем временем Стас смотрел на нее и явно плыл.
— Лейла, а вы будете снимать репортаж для своего блога про Чукшу? — спросил он, улыбаясь как придурок.
— Да, — сказала она и одарила его ослепительной улыбкой. — Вот вы видели, как я сейчас на лошади ехала? Красиво, правда? Влад меня снимал. Познакомьтесь, кстати. Во-о-он он едет.
Буквально через пару минут к нам подъехала машина, из которой выпрыгнул хмурый парень с бородой и маленькими глазками. Борода была как у канадского лесоруба, не меньше.
Меня всегда раздражала эта повальная мода на «брутальность», когда мужчины с детскими лицами отращивают бороды, достойные Карла Маркса или Льва Толстого, искренне полагая, что растительность на лице компенсирует отсутствие характера. Простой эксперимент: возьмите игрушечного пупса, приклейте ему паклю вместо бороды… и оцените результат. Примерно так же выглядел этот Влад. Впрочем, сам он явно считал себя воплощением мужественности, потому что приосанился и окинул нас взглядом, полным снисходительного превосходства, словно мы были для него не более чем глупыми ацтеками перед Кортесом.
— Это Сергей Николаевич Епиходов, который сделал мне операцию и спас жизнь, — представила меня Лейла.
И тогда он посмотрел на меня совсем другим взглядом. Стас, кстати, тоже — на его лице промелькнула целая гамма чувств.
— Где ты взяла лошадь? — спросил я Лейлу, чтобы вернуться к реальности.
— Да здесь же у вас замечательная конная ферма, — пожала плечами Лейла. — Дала хозяину десять тыщ, и он разрешил взять любую лошадь и фотографироваться хоть целый день.
— А-а-а, да это же наш Николаша! — хихикнул Стас. — Я знаю его. Кстати, если вы уже закончили, могу отвести коня обратно. А то в прошлый раз у него кобыла сбежала, так пришлось три дня искать, пока мы ее нашли.
— Да, спасибо, — поблагодарила Лейла, одарив его благосклонным взглядом.
Стас просиял, словно выиграл в лотерею, ловко вскочил на коня и поскакал куда-то за пределы Чукши.
А мы остались втроем. Лейла смотрела на меня, явно не решаясь что-то сказать, Влад угрюмо молчал.
Наконец я не выдержал:
— Ну, хорошо, прискакала ты сюда, Лейла. А что дальше?
— Ты не рад меня видеть, Сергей? — опять, уже в который раз, повторила она.
Я пожал плечами.
— Я на работе. Этой ночью у меня была тяжелейшая операция, причем скажу так: она была сложнее, чем у тебя, Лейла. И здесь, в деревне, у меня не было и половины той аппаратуры и помощи специалистов, которые были в Казани. Поэтому я совершенно не выспался и не намерен ни шутить, ни радоваться, ни проводить словесную пикировку. Так что, юная красавица, говори, что тебе надо, а я отзвонюсь Фариду и скажу, что ты доехала. Тебя уже ищут и отец, и все остальные. Да вся Казань, небось, на ушах стоит. И опять я буду крайним.
— Ой, фу, какой ты зануда, — фыркнула Лейла. — Мы сейчас и сами уедем в Казань. Хотела просто тебя увидеть, поздороваться. Но я даже не думала, что ты такой бука.
— Я бука, — согласился я.
— Ты зануда и бука!
— Я зануда и бука, — не стал я оспаривать формулировку. — Поэтому в следующий раз, Лейла, когда решишь сбежать из больницы, чтобы меня увидеть, помни: я к этому отношусь крайне отрицательно.
Лейла раздраженно пожала плечами. Влад уже сел в машину и нетерпеливо посигналил.
— Ну что, едем? — сказал он через окошко.
— Сейчас, минутку! Уже иду! — отмахнулась Лейла.
А сама подошла ко мне почти вплотную и тихо сказала:
— Меня опять пытались убить.
И посмотрела на меня долгим красноречивым взглядом. А потом громко, слишком громко, явно рисуясь перед Владом, добавила:
— Ну, не хочешь общаться — и не надо. Я тогда тоже с тобой общаться больше не хочу!
Развернулась и села в машину, хлопнув дверью. Машина чихнула газами и уехала, оставив меня одного на пустынной улице.
Я остался стоять на дороге.
Ну и что я сделаю с тем, что ее хотели убить? Интересно, кто на этот раз? И чем я могу помочь?
Но подумать нормально мне опять не дали.
Пустырь, где находился участок, был заброшенным и малолюдным, поэтому появление нового персонажа сразу привлекло мое внимание. Пока я пытался сориентироваться, где находится амбулатория, чтобы не заблудиться на этих чертовых тропинках, ко мне подошла Райка.
— Сергей Николаевич, — сказала она, глядя на меня полным страдания взглядом. — Сергей… Пожалуйста, не забирайте у меня Бореньку. Я же не смогу жить без него.
— Пошли, Раиса, проведешь меня до амбулатории, — строго сказал я. — И заодно поговорим, как с тобой дальше быть. А вообще, давай ты сейчас зайдешь в амбулаторию, мы проверим твое здоровье? Хотя бы давление померим. Сколько дней уже пьешь?
Она вздохнула и не ответила.
— Как же ты могла так ребенка довести? Он же чуть не погиб, — продолжал выговаривать я. — И как ты вообще можешь, как мать, ко всему этому так легко относиться?
Райка опять не ответила. Шла рядышком, обдавая многодневным перегаром и запахом давно немытого тела, и молчала.
— Как тебе самой не противно ходить в грязной одежде, смотреть, что твой ребенок ходит в рванье? — продолжал давить на нее я.
И опять она промолчала.
— Я не представляю, что должно было случиться, чтобы ты дошла до такой жизни, — продолжал я. — Да, мне уже сказали, что ты самозабвенно ухаживала за больной матерью и дедушкой много лет. Это, конечно, большое испытание. Подвиг. Однако ты сама выбрала такой вариант. У нас медицина какая-никакая, но есть. Кроме того, добиться помощи социального работника ты вполне могла бы, если бы захотела. Разгрузила бы себя хоть немного. Могла обратиться в ту же мечеть за моральной поддержкой.
— Я христианка, — сказала Райка.
— Значит, в церковь. В любой храм. И тебе бы там не отказали. Но ты предпочла влезть в бутылку. Зачем тебе сдался этот Витек?
Райка тяжко вздохнула, понурив голову.
— Не думаю, что это прям такая любовь, — покачал головой я. — Легче всего сдаться, Раиса, опустить руки и влезть в бутылку. Но это твою жизнь не изменит. Ты себя только все больше и больше загоняешь в угол. Зачем вообще тогда так жить? Это же не жизнь, а какое-то примитивное существование белковых тел!
Райка вдруг остановилась и посмотрела на меня взглядом побитой собаки. А потом заговорила, и, видимо, что-то в ней по отношению ко мне изменилось в лучшую сторону, потому что она перестала мне выкать.
— Знаешь… Когда мама лежала, у нас же и хозяйство большое тогда было. Надо было убраться, управиться с ним, наготовить еды, поменять пеленки, потому что она ходила под себя. А потом и постирать — стирки было очень много, а стирала я руками. Денег на машинку не было. Да и воду из колодца приходилось носить. Приду с работы — и не знаю, за что хвататься. И то, и то надо успеть. У меня все в руках аж горит, а она на меня смотрит и начинает что-то рассказывать. А мне некогда, и я опять уношусь, потому что корову доить надо или гусям корма задать, или еще что-то. Опять забегаю ее покормить, переодеть, помыть, она мне опять хочет что-то рассказать, а мне надо бежать, потому что еще что-то ждет. Все бегом, бегом. А потом она умерла. И я вот сейчас все время думаю: ведь она так хотела тогда со мной поговорить, а я за все эти годы так и не нашла для нее времени. Я настолько виновата! И сейчас бы уже и хотела с ней поговорить, да ее больше нету.
Она посмотрела на меня сухими блестящими глазами и вздохнула. Губы ее дрожали.
Я потрясенно умолк, а затем тихо сказал:
— Раиса, ты можешь винить себя за то, что тогда не поговорила. Но я уверен, что твоя мама прекрасно понимала: ты такая занятая из-за нее. Она видела, как ты падаешь с ног от усталости. И видела, что у тебя не хватает времени развлекать ее разговорами. Думаю, она все понимала. Поэтому не ищи оправданий своему теперешнему состоянию. В крайнем случае всегда можно пойти к ней на могилу и там поговорить. А пока ты нашла прекрасный повод себя обвинять и теперь деградируешь. Причем делаешь это сознательно, Раиса. И пока ты не возьмешь себя в руки, я тебе еще раз говорю — Борьку ты не увидишь. Или я не я.
Я развернулся, оставил потрясенную Райку за спиной и пошел дальше, в амбулаторию, сам.
Там, в приемном кабинете, сидела Венера и, нахмурившись, старательно переносила информацию из журнала в компьютер. При виде меня она подняла голову и сдержанно поздоровалась.
— Здравствуйте, Венера Эдуардовна, — ответил я. — Сегодня так получилось, что меня оставили по графику в Морках. Понимаете, там изменили график, и мне даже не сообщили. Об этом я случайно узнал. А ночью была еще операция.
— Я знаю, — перебила она меня.
Голос ее оставался сухим.
— Ну вот, — развел руками я. — Я вообще не должен был сегодня приезжать, а позвонить вам забыл, извините. Но я думал, что Лида или кто-то другой вам скажет…
— Да, конечно. Не дождавшись вас утром, я позвонила в райбольницу, и мне Лида сказала, что вы сегодня там, — кивнула она, опять углубившись в картотеку.
— А сейчас меня Станислав привез, поговорить с Райкой по поводу вчерашнего, — продолжил я.
— И это я знаю, — кивнула Венера. — Со мной он провел беседу утром.
— Ну и вот… — развел я руками.
— Хорошо, — сказала она, продолжая набивать текст и не отрывая взгляда от экрана.
Повисла напряженная пауза. Я стоял у порога, топтался на месте и не знал, что говорить, а Венера меня демонстративно не замечала. Наконец я не выдержал, потому что ненавижу все эти экивоки и считаю, что лучше сразу все выяснить.
— Венера Эдуардовна, мне кажется, вы на меня сердитесь? — спросил я. — Может, я что-то сделал не так? Неужели это из-за того, что я не сообщил вам? Так я же хотел, но прибежали звать на операцию. Провозился всю ночь, а утром завалился спать и забыл обо всем. Знаю, что виноват, но разве это повод так вести себя?
Венера посмотрела на меня, чуть наклонив голову к плечу.
— Да что вы, Сергей Николаевич, это ведь все рабочие моменты, на которые не стоит обращать внимания. Я представляю, каково вам провести практически за один вечер и ночь сразу две такие сложные операции. Поэтому не придумывайте того, чего нет.
— Но я же вижу, Венера Эдуардовна, что вы сердитесь и не в настроении. Или у вас что-то случилось?
Она подавила вздох.
— Пока вы не скажете, я никуда не уйду, хотя рабочий день уже закончился, — заявил я. — Кстати, вы тоже можете идти домой. Почему вы еще работаете?
— Ну, я же вам говорила, Сергей Николаевич, что задерживаюсь на полчаса утром и на полчаса позже ухожу. Мне разрешили внести изменения в график.
— Да-да, я помню, — поморщился я.
— А вы можете уходить.
— Пока не узнаю причину вашего настроения, никуда не уйду, — сказал я и самым решительным образом сел на стул перед Венерой. — Буду мешать вам работать, пока все не расскажете.
Она не выдержала, и слабая улыбка скользнула по ее бледным губам. Вздохнув, она прищурилась:
— А Лейла — это ваша знакомая?
«Так вот в чем дело!» — понял я ее странное поведение, но вслух, конечно, этого говорить не стал.
— Да, это моя пациентка, — кивнул я. — У нее была сложнейшая черепно-мозговая травма в результате ДТП, и тоже ее привезли ночью. Никто не брался делать ей операцию. Самолет из Москвы долететь бы не успел, поэтому пришлось оперировать практически в полевых условиях. Ну, вы же сами помните, как мы с вами Борьку спасали. И вот она осталась мне благодарна…
— И из-за такой благодарности она прискакала, причем на коне, аж сюда к вам, в Чукшу? Чтобы сказать спасибо? — прищурившись, подчеркнуто недоверчиво спросила Венера.
— Нет, не совсем. Понимаете, у меня есть некоторые проблемы в Казани. Говорю вам это по большому секрету. И это одна из причин, почему я сижу здесь, а не там. А у нее… вы, наверное, знаете, кто у нее отец. И вот она приехала меня предупредить лично. Только, пожалуйста, никому не говорите.
Венера кивнула.
И тут за дверью послышался какой-то скребущий звук.
— Сейчас посмотрю, — сказала Венера и, подхватившись, выскочила из амбулатории.
А я выдохнул. Прямо целый допрос.
— Сергей Николаевич! — Венера забежала обратно. — Представляете, там Райка сидит на ступеньках. Плачет.