Монастырь. Вальтер Скотт. 001 - 22 Марта 2026

Главная » » Монастырь. Вальтер Скотт. 001

12:14

Монастырь. Вальтер Скотт. 001

***

===
Вальтер Скотт.

Монастырь.

---

Глава I

От них вся эта мерзость, от монахов!
От них невежество и суеверье
В невежественный, суеверный век.
Хвала творцу! Целительною бурей
Развеял он тлетворные пары.
Но ведь не все тут от блудницы этой,
Чей трон незыблем на семи холмах!
Скорей я с сэром Роджером поверю,
Что старая колдунья Молли Уайт
Взвилась верхом на помеле с котом
И вызвала грозу минувшей ночью.
Старинная пьеса

В названии деревни Кеннаквайр, упомянутой в рукописи бенедиктинца, то
же кельтское окончание, что и в Траквайре, и Каквайре, и в других сложных
именах. Премудрый Чалмерс производит это словечко "квайр" от названия
извилистого потока; это заключение весьма правдоподобно, ибо близ деревни, о
которой идет речь, река Твид извивается, как змея. Деревня эта издавна
славилась великолепным монастырем святой Марии, который был основан Давидом
I, королем Шотландии, в правление коего были воздвигнуты в том же графстве
не менее великолепные обители Мелроза, Джедбурга и Келсо. Дарственные на
землю, которыми король обеспечил эти богатые братства, заслужили ему от
летописцев-монахов прозвище святого, а от одного из его обедневших потомков
- язвительный отзыв, что его святость дорого обошлась государству.
Весьма вероятно, впрочем, что Давид, монарх столь же мудрый, сколь и
благочестивый, проявил такую большую щедрость в отношении церкви не из одних
только религиозных побуждений, а сочетая с делами благочестия политические
цели. Его владения в Нортумберленде и Камберленде после поражения в битве за
Знамя стали ненадежными. А раз относительно плодородная долина Тевиотдейла
могла оказаться границей его королевства, весьма вероятно, что он хотел
сохранить хотя бы часть этих ценных владений, передав их в руки монахов, чья
собственность долгое время оставалась неприкосновеняой даже среди всеобщего
разорения пограничной войны. Только таким образом король мог хоть как-то
обезопасить и защитить земледельцев. И действительно, в течение нескольких
веков владения этих аббатств представляли собой некую землю обетованную, где
царили мир, тишина и спокойствие, тогда как остальная часть страны,
захваченная дикими кланами и баронами-грабителями, являлась поприщем
кровавых беспорядков и безудержного разбоя.
Но эта неприкосновенность монастырей не пережила эпохи объединения
королевств. Задолго до этого времени войны между Англией и Шотландией
утратили свой первоначальный характер борьбы между двумя государствами.
Англичане стали проявлять стремление к захвату и подчинению, шотландцы же
отчаянно и бешено защищали свою свободу. Это возбудило с обеих сторон такую
злобу и ненависть, которая никогда еще не наблюдалась в их истории. А
поскольку уважение к религиозным установлениям вскоре уступило место
национальной вражде, подкрепленной пристрастием к грабежу, достояние церкви
перестало быть священным и подвергалось нападениям с двух сторон. Впрочем,
все же арендаторы и вассалы крупных аббатств обладали значительными
преимуществами перед подданными светских баронов, которых до того извели
постоянными призывами на военную службу, что они наконец стали отчаянными
вояками и утратили всякий вкус к мирным занятиям. Церковные же вассалы
призывались к оружию только в случае поголовного ополчения, а в остальное
время им представлялась возможность в сравнительном спокойствии владеть
своими фермами и ленами. Поэтому они, конечно, больше понимали в земледелии
и были богаче и просвещеннее, чем воинственные арендаторы дворян и
неугомонных вождей, живших с ними по соседству.
Местожительством церковных вассалов были обычно небольшие деревни (или
деревушки), в которых, ради взаимной помощи и совместной обороны, проживало
от тридцати до сорока семей. Это поселение называлось городом, а земля,
принадлежавшая различным семьям, населявшим город, звалась городскою. Она
обычно находилась в общинном владении, хотя и делилась на неравные участки,
в зависимости от первоначальных вкладов членов общины. Та часть городской
земли, которая годна была для пахоты и неуклонно возделывалась, звалась
внутренними полями.
Поля эти удобрялись большим количеством навоза, что в какой-то мере
предохраняло почву от истощения. Ленники засевали поля попеременно овсом и
ячменем, собирая довольно значительные урожаи. Работали они всей общиной, но
делили зерно после жатвы сообразно с имущественными правами каждого. Кроме
того, у них были еще так называемые внешние поля, с которых тоже можно было
время от времени собрать урожай, после чего земля забрасывалась, пока
благодетельная природа не восстанавливала ее плодородную силу. Эти внешние
участки выбирались любым ленником по его усмотрению из числа близлежащих
равнинных и холмистых пространств, неизменно присоединявшихся к числу
городских земель в качестве общинных выгонов. Тяжкие заботы по возделыванию
этих дальних участков и полная неуверенность, что затраченный труд не
пропадет даром, давали право всякому, кто на это решался, считать собранную
жатву своей единоличной собственностью.
Затем еще оставались пастбища на вересковых пустошах (где в долинах
часто росла хорошая трава), на которых летом пасся весь скот, принадлежащий
общине. Городской пастух регулярно выгонял его с утра на пастбище и
ежевечерне пригонял обратно - предосторожность весьма нелишняя, так как
иначе скот очень скоро мог бы стать добычей какого-либо захватчика из
соседей.
Все это заставило бы современных агрономов только в недоумении развести
руками. Однако этот способ хозяйствования до сих пор еще не совсем изжит в
некоторых отдаленных округах Северной Британии, а на Шетлендских островах он
в полном ходу и по сей день.
Жилища церковных ленников были столь же примитивны, как их способ
обработки земли. В каждой деревне (или, иначе, - в городе) имелось несколько
небольших башен с зубчатыми стенами и обычно с одним-двумя выступающими
углами, с бойницами у входа, прикрытого тяжелой дубовой дверью, утыканной
гвоздями, и часто защищенного еще внешней решетчатой железной дверью. В этих
небольших фортах обычно проживали наиболее состоятельные ленники со своими
семьями; но при малейшей тревоге все жители близлежащих жалких хижин толпой
устремлялись сюда же, чтобы составить гарнизон укрепления. При этих условиях
нелегко было неприятельскому отряду проникнуть в деревню, так как жители ее
умело владели луком и огнестрельным оружием, а башни были расположены так
близко одна к другой, что их перекрестный огонь не давал возможности взять
какую-либо из них приступом.
Внутреннее убранство домов, как правило, было весьма убогим, ибо
считалось неразумным обставлять их иначе, возбуждая жадность беззаконных
соседей. Однако сами жители обнаруживали как в своей внешности, так и в
обиходе такую степень образованности, достатка и независимости, которую едва
ли можно было от них ожидать. Внутренние поля снабжали их хлебом и
самодельным пивом, а стада крупного и мелкого скота - говядиной и бараниной
(колоть ягнят или телят тогда считалось сумасбродством). В каждой семье в
ноябре резали жирного бычка и солили мясо впрок на зиму; к этому хозяйка
могла в торжественных случаях добавить блюдо жареных голубей или
откормленного каплуна; примитивный огородик снабжал их капустой, а река -
лососиной, особо ценимой в великом посту.
Топлива у них было вволю, так как болота давали торф, а остатки лесов
продолжали удовлетворять их потребность в дровах и в необходимом
строительном материале для домашних нужд. Вдобавок ко всем этим благам летом
глава семьи нет-нет да отправлялся в лес и пристреливал себе там из ружья
или самострела оленя. Отец духовник в этом случае редко отказывал виновному
в отпущении греха, если только ему предоставлялась законная доля копченого
окорока. Некоторые смельчаки шли еще дальше и, вкупе со своими домашними или
присоединяясь к разбойным шайкам "болотных людей", совершали, по выражению
пастухов, "налет-наскок" на общественные стада. Тогда бывало, что у женщин
из той или иной всем известной семьи появлялись золотые украшения или
шелковые платки, а завистливые соседи связывали эти приобретения с удачной
экспедицией. Но такие действия расценивались настоятелем и братией монастыря
святой Марии как грех гораздо более тяжкий, чем "заимствование оленя у
доброго короля", и монахи никогда не упускали случая осудить виновных и
наказать их всеми доступными средствами, ибо от таких налетов жестоко
страдало церковное имущество, а кроме того, это своеволие оказывало дурное
влияние на мирные нравы вассалов.
Что касается образованности монастырских ленников, то можно было бы
сказать, что с питанием дело у них обстояло значительно лучше, чем с
учением, даже если принять во внимание то, что питались они весьма скудно.
И все же у них были кое-какие возможности для приобретения знаний,
которых не было у их соседей. Монахи обычно жили в тесном общении со своими
вассалами и ленниками и бывали как свои люди в более обеспеченных семьях,
где они могли рассчитывать, что к ним отнесутся с двойным уважением - как к
духовным отцам и как к светским властителям. И вот если какому-нибудь монаху
случалось найти в семье способного мальчика, склонного к учению, то он, в
целях ли воспитания будущего служителя церкви, а иногда и просто так, по
доброте душевной или от нечего делать, приобщал его к таинствам чтения и
письма и передавал ему и иные накопленные знания. Сами же зажиточные
ленники, обладая большим досугом для размышлений, большей изворотливостью и
большим желанием преуспеть на своих скромных участках, слыли у соседей
людьми хитрыми и ловкими, заслуживающими уважения за их богатство; но в то
же время их презирали за то, что они не блистали отвагой и мужеством, не в
пример другим пограничным жителям. Поэтому они и жили особняком, общаясь
только между собой и избегая знакомства с посторонними, больше всего на
свете боясь быть вовлеченными в смертельные распри и бесконечные раздоры
светских властителей.
Такова была, в общих чертах, жизнь в этих общинах. Во время злосчастных
войн начала царствования королевы Марии они жестоко страдали от вражеских
вторжений. Надо сказать, что англичане, сделавшись протестантами, не только
не щадили церковные земли, но опустошали их даже с большим неистовством, чем
светские владения. Однако мир 1550 года принес некоторое успокоение этому
смятенному и растерзанному краю, и жизнь мало-помалу стала приходить в
порядок. Монахи восстановили разоренные храмы, их вассалы покрыли новой
крышей крепостные сооружения, снесенные неприятелем, а неимущие крестьяне
вновь отстроили свои хижины (что было весьма нетрудно, так как для этого
требовалось только немного дерна, сколько-то камней и несколько бревен из
соседней рощи). Наконец, и скот был водворен обратно из чащ и перелесков,
куда его загнали, дабы сохранить то, что от него осталось, и мощный бык во
главе своего гарема и потомства двинулся вперед, чтобы вновь вступить во
владение привычными пастбищами. И в результате для монастыря святой Марии и
его присных, учитывая время и обстановку, наступили несколько лет
относительной тишины.

Глава II

Провел он детство в той доляне тихой...
Тогда там люди были - звуки рога
Алекто злобной местность всю будили:
И здесь, где ручеек впадает в реку,
И там, в пустынных северных болотах,
Откуда пробивается исток
И где кулик хоронится пугливый.
Старинная пьеса

Мы уже говорили, что большинство ленников проживало по деревням,
входящим в их городские поселения. Но не всегда и не всюду это было так.
Одинокая башня, в которую мы должны ввести читателя, представляла собой, во
всяком случае, исключение из общего правила.
Она была невелика по размерам, но все же больше тех башен, которые
обычно строились в деревнях, что было естественно, так как в случае
нападения ее владелец мог рассчитывать только на свои собственные силы.
Две-три жалкие хижины, лепившиеся у ее подножия, служили жильем для
арендаторов и крепостных ленника.
Башня стояла на красивом зеленом холме, который неожиданно возник в
самой горловине дикого ущелья - па холме, с трех сторон окруженном
извилинами речки, что, конечно, значительно улучшало возможности его
обороны.
Но особенная безопасность Глендеарга (так называлось это место)
объяснялась его уединенным, почти скрытым от глаз положением. Для того чтобы
достигнуть башни, надо было мили три пробираться вверх по ущелью и раз
двадцать переходить через речку, которая извивалась по узкой долине, через
каждые сто шагов наталкиваясь на обрыв или утес и оттого постоянно меняя
направление. Склоны холмов по обе стороны долины чрезвычайно круты, почти
отвесно вздымаются над речкой и как бы замыкают ее в свои барьеры. Проехать
верхом по откосам немыслимо, и единственно возможный здесь путь -
протоптанные овцами тропы. Нельзя было себе представить, что такая трудная,
если не совершенно непроходимая, тропа ведет к какому-нибудь более
внушительному строению, чем соломенный шалаш пастуха.
Впрочем, сама долина, хотя и пустынная, почти недоступная и бесплодная,
не лишена была в то время своеобразной прелести. Трава, покрывавшая
небольшое пространство низменности по берегам речки, была так густа и
зелена, как будто целая сотня садовников подстригала ее не реже двух раз в
месяц; притом этот зеленый покров был точно вышит узором из маргариток и
полевых цветов, которые, несомненно, были бы срезаны садовыми ножницами.
Ручей, то зажатый в теснине, то вырывавшийся на волю, чтобы свободно
извиваться по узкой долине, беззаботно плясал по камням и отдыхал в
водоемах, прозрачно-чистый и светлый, подобно тем исключительным натурам,
которые идут по жизни, отступая перед непреодолимыми препятствиями, но
отнюдь им не подчиняясь, стремясь все вперед, как тот кормчий, что умеет
искусно лавировать при встрече с неблагоприятным ветром.
Горы (называемые горами в Англии, но именуемые в Шотландии крутояром)
нависали стеной над маленькой долиной, местами обнаруживая серую поверхность
камня, где потоки смыли растительность, местами участки, густо заросшие
лесом и кустарником. Зелень эта, пощаженная овцами и крупным рогатым скотом
ленников, пышно разрасталась вдоль высохшего русла потока или в глубине
балки, оживляя и в то же время разнообразя пейзаж. Над этими отдельными
пятнами лесов величественно вздымалась голая багряная вершина горы. Ее
необычайный цвет, густой и яркий, составлял резкий контраст, в особенности в
осеннее время, с пышным убором дубовых и березовых рощ, листвой горного
ясеня и терновника, ольхи и дрожащей осины, пестрым ковром спускавшихся вниз
по склонам, и еще более с темно-зеленым бархатом травы, застилавшей
низменные пространства узкой долины.
И все же, несмотря на все это красочное великолепие, местность не
только нельзя было назвать величественной или прекрасной, но едва ли даже
живописной или привлекательной. Сердце замирало в тоске от ее безмерного
уныния, и путешественником невольно овладевал страх от неизвестности, куда
он идет и что его ждет у конечной цели. Такие впечатления порой более
поражают воображение, чем самые необыкновенные виды, ибо уверенность в
близости гостиницы, где уже готовится заказанный вами обед, чрезвычайно
много значит. Впрочем, все эти понятия свойственны гораздо более позднему
времени. А в тот век, о котором мы повествуем, самые мысли о живописном,
прекрасном или величественном и их оттенках были совершенно чужды как
жителям Глендеарга, так и случайным его посетителям.
Но все же у людей той эпохи были свои представления об окружающей
природе, соответствующие их времени.
Так, имя Глендеарг, что значит Красная долина, произошло, по-видимому,
не только от пурпурного цвета вереска, в изобилии растущего по склонам
обрывов, но и от темно-красного цвета утесов и каменных осыпей, которые на
местном наречии именуются стремнинами. Другая долина, лежащая у истоков реки
Этрик, тоже звалась Красной, и по тем же причинам. И, вероятно, в Шотландии
найдется еще много долин с таким же названием.
Глендеарг, о котором мы ведем рассказ, не мог похвастаться большим
количеством жителей, поэтому суеверное воображение - дабы он их не вовсе был
лишен - населило его существами из потустороннего мира. Дикий и своенравный
Темный человек из трясины (по-видимому, потомок северных карликов) как будто
не раз появлялся в этой местности, в особенности после осеннего
равноденствия, когда туманы сгущались и предметы бывали трудноразличимы.
Также и шотландские феи, племя причудливых, раздражительных и озорных
существ (племя порой капризно-благосклонное к смертным, но чаще им
враждебное), но всеобщему убеждению, обосновалось в самом глухом углу этой
долины. На это указывало и подлинное ее название - Корри-нан-Шиан, что на
испорченном кельтском языке значит "пещера фей". Однако местные жители
упоминали об этой пещере с большой осторожностью, избегая произносить ее
название, так как существовало убеждение, распространенное во всех
британских и кельтских провинциях Шотландии (да и поныне еще не изжитое в
разных частях страны), что об этом своенравном племени фантастических
существ не следует говорить ни хорошо, ни дурно, дабы не вызвать их
раздражения. Молчания и тайны - вот чего они в первую очередь требуют от
тех, кто случайно потревожил их во время развлечений или натолкнулся на их
жилище.
Таким образом, лощина, где располагался укрепленный форт, именуемый
башней Глендеарг (до которого можно было добраться, лишь поднимаясь от
широкого дола реки Твид вверх по описанному нами ущелью), внушала
необъяснимый ужас. За холмом, на котором, как мы уже сказали, стояла башня,
каменистая гряда становилась еще круче, до такой степени сужаясь вдоль
ручья, что тропинка, бегущая рядом с ним, оказывалась еле заметной. И
наконец, ущелье завершалось бурным водопадом, который пенистой струей
низвергался по двум или трем откосам в бездну. Однако далее в том же
направлении, на плоскогорье, возвышавшемся над водопадом, расположено было
обширное и топкое болото, посещаемое одними водяными птицами, дикое,
пустынное и, казалось, бескрайнее. Оно в значительной мере охраняло
обитателей долины от нападения соседей с севера.
Беспокойным и неутомимым "болотным людям" эта трясина была хорошо
известна и подчас служила убежищем. Они часто спускались вниз по ущелью,
заходили в башню, просили о гостеприимстве и не получали в нем отказа. Но
мирные обитатели башни все же относились к ним довольно сдержанно, принимая
их так, как европейский поселенец мог бы принимать отряд североамериканских
индейцев, - не столько из радушия, сколько из страха, и от всей души мечтая,
чтобы непрошеные гости поскорее его покинули.
Однако не всегда такое миролюбивое настроение царило в маленькой
лощине, где стояла башня. Прежний ее владелец, Саймон Глендининг, гордился
своим кровным родством с древней фамилией Глендонуайнов с западной границы
Шотландии. Он любил рассказывать, сидя в осенние вечера у очага, о подвигах
своих родичей, один из коих погиб, сражаясь рядом с храбрым графом Дугласом,
в битве при Отерборне. Повествуя об этом событии, Саймон обычно клал себе на
колени старинный меч, принадлежавший его предкам еще до того, как кому-то из
них вздумалось принять лен и верховное руководство от мирных монахов
монастыря святой Марии. В наше время Саймон так бы спокойно и существовал на
доходы со своего имения, беззлобно ропща на судьбу, обрекшую его на
бездействие и лишившую его возможности покрыть себя военной славой. Но в те
времена для того, кто вел хвастливые речи, так часто возникала возможность,
более того - необходимость подтвердить свои слова поступками, что Саймону
Глендинингу вскоре пришлось вступить в ряды солдат обители святой Марии и
участвовать в гибельном походе, который завершился сражением при Пинки.
Католическое духовенство было чрезвычайно заинтересовано в этой
национальной розни, так как ее цель заключалась в том, чтобы
воспрепятствовать брачному союзу между юной королевой Марией и сыном еретика
Генриха VIII. Монахи призвали своих вассалов, дав им в руководители опытного
вождя. Многие из них и сами взялись за оружие, выступив в поход под
знаменем, изображающим коленопреклоненную женщину (она должна была
олицетворять собою шотландскую церковь) в молитвенной позе, с надписью
наверху: "Afflictae Sponsae ne obliviscaris" [Не забудь опечаленной супруги
(лат.)].
Однако шотландцы во всех войнах, которые они вели, нуждались не столько
в воодушевлении как в смысле политическом, так и в смысле личной храбрости,
сколько в бывалых и осмотрительных генералах. Безрассудное и упорное
мужество побуждало шотландцев бросаться в самую гущу сражения, не взвесив
предварительно ни своих, ни неприятельских сил, что неизбежно вело к частым
поражениям. Мы могли бы умолчать о горестном разгроме при Пинки, если бы в
числе десятка тысяч бойцов высокого и низкого звания там не сложил своей
головы и Саймон Глендининг из башни Глендеарг, нисколько не опозоривший
древнего рода, от которого он вел свое происхождение.
Когда эта печальная весть, наполнившая ужасом и горем всю Шотландию,
достигла башни Глендеарг, там жила лишь вдова Саймона, урожденная Элспет
Брайдон, почти в одиночестве, если не считать двух батраков, по старости лет
не способных ни воевать, ни пахать землю, да беспомощных вдов и сирот
бойцов, погибших на поле брани вместе со своим господином. Отчаяние было
всеобщим, но что оставалось делать? Монахи, их покровители, были изгнаны из
аббатства английскими войсками, которые наводнили всю страну и вынудили к
покорности, по крайней мере внешней, все население.
Протектор Сомерсет образовал на месте развалин древнего замка Роксбург
сильно укрепленный лагерь и заставил все окрестные земли платить дань,
приняв их (как выражались тогда) "под свою высокую руку". Надо сказать, что
в стране больше не оставалось никого, кто мог бы сопротивляться, а те
несколько баронов, которым высокомерие не позволило примириться даже с
видимостью подчинения, вынуждены были скрыться в самые дальние крепости на
границе, оставив свои дома и имущество на поток и разграбление англичанам.
Победители рассылали вооруженные отряды повсюду, чтобы разорять поборами те
земли, владельцы коих отказывались покориться. А так как аббат монастыря и
вся братия спрятались в крепости, их земли также подверглись страшному
опустошению, ибо никто не сомневался, что они особенно враждебно относятся к
союзу с Англией.
Среди английских войск, разосланных для карательных целей, был один
небольшой отряд, которым командовал капитан Стоуварт Болтоп, человек,
отличавшийся прямотой характера, беззаветной храбростью и великодушием -
качествами, свойственными англичанам. Сопротивление карателям было
бессмысленно. Поэтому Элспет Брайдон, завидя дюжину всадников, едущих вверх
по долине во главе с человеком, в котором легко можно было узнать начальника
по красному плащу, блестящим доспехам и развевавшемуся на шлеме перу, не
могла придумать лучшего способа самозащиты, чем выйти им навстречу из-за
чугунной ограды под длинной траурной вуалью, ведя за руки двух своих
сыновей. Она решила объяснить англичанам свое беззащитное положение,
предоставить маленькую башню в их полное распоряжение и просить их о
покровительстве. Она высказала все это в самых кратких выражениях и
добавила:
- Я покоряюсь, потому что не имею возможности сопротивляться.
- А я, мистрис, по той же причине не прошу вас о покорности, - ответил
англичанин. - Мне нужно только одно - уверенность в ваших мирных намерениях.
А судя по вашим словам, нет основания в этом сомневаться.
- По крайней мере, сэр, - сказала Элспет Брайдон, - воспользуйтесь
запасами наших кладовых и амбаров. Лошади ваши устали, а люди, наверное,
хотят подкрепиться.
- Ни за что, ни за что! - отвечал честный англичанин. - Пускай никто не
упрекнет нас в том, что мы бражничали, нарушая покой вдовы храброго солдата,
оплакивающей своего супруга... Налево кругом! Одну минуту, - добавил он,
сдерживая своего боевого коня, - мои солдаты разбрелись во все стороны. Им
нужно доказательство, что ваша семья находится под моей защитой. Ну-ка,
малыш! - обратился он к старшему из мальчиков, которому могло быть лет
девять или десять. - Дай-ка мне твою шапочку.
Ребенок покраснел и потупился в нерешительности. Тогда мать, после
многих "да ну", и "ах, какой ты!", и прочих ласковых уговоров, с которыми
нежные матери обращаются к избалованным детям, наконец стащила у него с
головы колпачок и передала его англичанину.
Стоуварт Болтон, отцепив нашитый красный крест со своего берета и
прикрепив его к шапочке ребенка, сказал мистрис Брайдон (к женщинам ее
положения не обращались тогда с титулом леди):
- Этот знак уважают все мои люди, и он предохранит вас от любых
неприятностей со стороны наших солдат.
Затем он надел шапочку на голову мальчика. Но только он это сделал, как
мальчишка весь побагровел. Сверкая глазами, полными слез, он сорвал с себя
шапочку и, прежде чем мать могла его удержать, закинул в ручей. Второй
мальчик тотчас же кинулся к ручью и, вытащив колпачок, бросил его брату
назад, предварительно сняв с него крест, который он благоговейно поцеловал и
спрятал на груди. Англичанина эта сцена удивила и позабавила.
- Почему это тебе вздумалось выбрасывать красный крест святого Георгия?
- спросил он полушутя-полусерьезно старшего мальчика.
- Оттого, что святой Георгий - южный святой, - ответил тот мрачно.
- Хорошо, - заметил Стоуварт Болтон. - А почему же ты, малыш, вытащил
его обратно из ручья? - обратился он к младшему брату.
- Потому что священник говорит, что это знак нашего спасения, общий для
всех истинных христиан.
- Что же, и это правильно! - отозвался честный воин. - Должен сказать,
мистрис, я вам завидую, что у вас такие мальчики. Они оба ваши?
Стоуварт Болтон имел основание задать этот вопрос, так как у Хэлберта
Глендининга, старшего мальчика, волосы были как вороново крыло, глаза
большие, черные, блестящие, сверкавшие из-под таких же черных бровей, кожа
загорелая (хотя его и нельзя было назвать смуглым) и такой живой,
прямодушный, решительный вид, который никак не соответствовал его возрасту.
Что же касается Эдуарда, младшего брата, то он был белокур, голубоглаз, с
нежным цветом лица, несколько бледен и без того свежего румянца на щеках,
который служит залогом крепкого здоровья. Но, впрочем, он не выглядел ни
больным, ни слабым, напротив - это был привлекательный и красивый мальчик с
улыбающимся лицом и кроткими, но веселыми глазами.
Элспет взглянула горделивым материнским взглядом сперва на одного,
затем на другого мальчика и потом ответила англичанину:
- Конечно, сэр, они оба мои сыновья.
- И от одного отца, мистрис? - спросил Стоуварт. Но, заметив, что она
покраснела - видимо, этот вопрос был ей неприятен, - поспешно добавил:
- Я ничего плохого не хотел сказать. Я задал бы такой же вопрос при
случае кому угодно. Ну что же, сударыня, у вас двое прелестных мальчиков. Не
уступили бы вы мне одного из них? Надо признаться, что мы с супругой живем
бездетными в нашем старом доме. Ну, голубчики, кто из вас согласится поехать
со мной?
Не зная, как понимать эти слова, мать, дрожа от страха, привлекла обоих
сыновей к себе. Она держала их за руки, в то время как они оба отвечали
чужестранцу.
- Я с вами не поеду, - смело воскликнул Хэлберт, - потому что вы
вероломный южанин, а южане убили моего отца! И когда я смогу владеть его
мечом, я буду биться с вами не на жизнь, а на смерть.
- Да поможет тебе бог, молодец! - отвечал Стоуварт Болтон. - Видно, для
тебя добрый обычай кровной мести сохранится до конца твоих дней. Ну, а ты,
мой белокурый красавчик, не хочешь ли ты поехать со мной верхом на боевом
коне?
- Нет, - ответил Эдуард очень серьезно, - ведь вы еретик.
- Ну что ж, и тебе тоже бог в помощь! - ответил Стоуварт Болтон. - Как
видно, сударыня, мне здесь у вас не заполучить новобранцев для моего отряда.
И все же меня зависть берет, когда я смотрю на этих двух маленьких
разбойников. - Он тяжело вздохнул - это было заметно несмотря на то, что он
был в латах, - и добавил: - А все же мы бы с женою поспорили, который из
разбойников нам больше нравится. Мне бы больше подошел этот черноглазый
плут, а ей бы, наверно, этот белокурый, голубоглазый красавчик. Нечего
делать, придется нам примириться с нашим бездетным браком, пожелав счастья
тем, к кому судьба более милостива. Сержант Бритсон! Оставайся здесь до
нового приказа; охраняй эту семью - она под нашим покровительством. Сам не
делай им ничего дурного и другим не давай, ты за это отвечаешь головой!
Сударыня, Бритсон - человек женатый, немолодой и надежный; кормите его
сытно, но не давайте пить лишнего.
Госпожа Глендининг вновь предложила приезжим подкрепиться; говорила она
неуверенным тоном, явно рассчитывая на отказ. Дело в том, что, по
естественному для всех родителей заблуждению, она вообразила, что ее сыновья
для англичанина так же дороги, как для нее самой, и она испугалась, как бы
его грубоватое восхищение не кончилось тем, что он и в самом деле похитит
которого-нибудь из них. Поэтому она продолжала крепко держать их за руки,
точно могла своими слабыми силами защитить их. И наконец с нескрываемой
радостью она увидела, что всадники повернули и намерены спуститься в долину.
Ее волнение не ускользнуло от взгляда англичанина.
- Я не обижаюсь на вас, сударыня, - сказал он, - за то, что вы боитесь,
как бы английский сокол не унес ваших птенцов. Но успокойтесь: меньше детей
- меньше забот, а разумному человеку не приходится завидовать чужому
потомству. Прощайте, сударыня. Когда этот черноглазый плут подрастет и
сможет воевать с англичанами, научите его щадить женщин и детей, хотя бы в
память о Стоуварте Болтоне.
- Да хранит вас бог, великодушный южанин! - сказала ему вслед Элспет
Глендининг, но тогда, когда он уже не мог ее слышать. Он же пришпорил коня,
чтобы вновь стать во главе отряда, и блестящее вооружение всадников, как и
развевающиеся перья на их шлемах, стало постепенно исчезать по мере того,
как они спускались в долину.
- Мама, - сказал старший мальчик, - я ни за что но буду молиться за
южанина,
- Мама, - сказал младший более почтительно, - разве это хорошо -
молиться за еретика?
- Это один бог знает, - отвечала бедная Элспет. - Но эти два словечка -
южанин и еретик - уже стоили Шотландии десяти тысяч ее самых сильных и
храбрых сыновей; меня лишили мужа, а вас - отца. И не желаю я больше слышать
ни благословений, ни проклятий. Следуйте за мной, сэр, - обратилась она к
Бритсону, - мы будем рады поделиться с вами всем, что у нас есть.